Обращеныш, который меня ненавидит

В доме тихо и почти темно. Горят подсветка на лестнице и одна лампа на тумбочке в спальне, которая скорее ночник, а не лампа. Якову этого достаточно, чтобы читать, он переворачивает страницу, и тень на стене повторяет его движение. Сегодня "Черный тюльпан" Дюма, Николаю бы понравилась эта история, если бы он, конечно, позвонил. Но Яков никогда не знает, позвонит он или нет, будет это в два, три, пять часов утра или, может, середина дня, когда Николай стоит в пробке и голос у него делано-будничный, словно ничего такого в этом нет. Яков отвечает всегда, если солнце вдруг рванет на небе, он все равно ответит, потому что даже без солнца можно будет наверняка как-то жить, а без Николая.... Он звонит не каждый день, пропускает порой один, два, неделю, может, спит хорошо эти дни, может, занят. А порой каждую ночь набирает, слушает, какие-то истории ему нравятся, какие-то он критикует. Яков порой возмущается этой критике, спорит до хрипоты и угрожает, что тоже мог бы дать пару рецензий на классические теперь уже гоголевские повести, если вдруг Николай желает их послушать. Но тот не желал. Яков перевернул еще страницу и взглянул на тумбочку, где лежали наручные часы - четверть третьего на циферблате - и блокнот, заложенный ручкой, в котором он зарубками отмечал, сколько раз Николай звонил. Будто бы правда, если пройдет тысяча ночей... Взгляд Якова замирает на строчке, когда он чувствует вибрацию телефона, который лежит рядом на постели, будет ли это один сигнал от уведомления или правда звонок. Он сгребает телефон, когда понимает, что это звонок, но почти сразу разочаровывается: это не Николай, а совершенно неожиданно Бинх, который за эти полгода, что Яков в столице, звонил ему ровно дважды. - Слушаю. - Яков зажимает телефон между плечом и щекой и ищет закладку, которой у него служит сторублевая ассигнация, которую он увез с собой, покидая Петербург. - У тебя и правда бессонница, как я вижу. Книга закрывается без закладки, ведь от того, что ему говорит Александр Христофорович, телефон чуть не выпадает обратно на постель. Яков крепко сжимает его в руке и прижимает к уху так сильно, словно может прослушать. - Что он сделал? - Бинх повторяет, и оказывается, что все услышано верно, только как это переварить. Он так сильно сжимает смартфон, что стекло трескается по краям. - Где он? Я буду через полчаса. Яков поднимается вихрем, одеяло летит на пол, и книга следом, он одевается за минуту и выбегает в душную августовскую ночь. Мчит на машине, попадает со штрафами на все камеры, и думает, и ищет варианты и не находит. Каким же нужно быть идиотом, чтобы так подставиться?! Конечно, только Николаем, с его чувством справедливости и притупившимся с годами чувством самосохранения. Яков заезжает в нужные ворота и бросает машину у дверей. Все окна Бинховского коттеджа светятся несмотря на позднее время, замки открыты, зайти внутрь ничего не мешает. Яков понимает, что он не первый, посреди гостиной стоит Вероника и орет так, что звенят стекла. Александр Христофорович достаточно терпеливо сносит это, хотя, зная его силы, Вероника могла бы уже проломить своим затылком и здешние стены, и несколько соседских. - Вы не можете его здесь держать!! - Прости, Вероника, твой брат под арестом. Временно его полномочия отозваны, и я вновь являюсь князем города. Его будут судить. - За то, что он убил урода?! - Да, урода, а еще очень древнего и в некоторых кругах уважаемого вампира. Григорий совершил самосуд, если так понятнее, и будет отвечать за это. - Бинх замечает Якова. - Яков Петрович, скажите хоть вы ей. - Да, скажите мне, - в голосе Вероники истерика. - По какой причине мой брат не был в своем праве, когда убивал вампира, который незаконно приехал в Москву и принялся убивать налево и направо? - Потому что единственное преступление, которое у нас наказуемо, это убийство одного вампира другим. - Яков не хочет тратить время на разговоры, но все же останавливается и почти терпеливо отвечает. - Суд, конечно, учтет жертвы среди людей и нелегальное нахождение, но против Николая слишком многое. - Что они могут с ним сделать? - Кажется, Вероника впервые понимает, что дело имеет серьезный оборот, и притихает. На Якова она смотрит так, словно от него все зависит, но он в ответ качает головой. - Я не знаю. Это может быть изгнание, это может быть смерть. - Они не могут его убить! - Для них Николай - это буквально подросток, ему еще нет двухсот, а судьям по тысяче и свыше, как и убитому. Боюсь, что они в силах вынести любое решение. Вероника замирает, услышав эти слова, и Яков обходит ее, наклоняется к Александру Христофоровичу. - Где он? - В подвале, - он достает ключ, и Яков забирает его. - Хотя он все равно никуда не сбежал бы, сам приехал, сам все сообщил. Вероника, присядьте, Яков Петрович сходит к нему, и я пущу вас тоже. Подвал в коттедже - скорее минус первый этаж, Яков открывает ключом единственную запертую комнату, Николай поднимает на него глаза и запрокидывает голову на спинку дивана. - Пришел мне высказать? - Расскажи, как все было. - Я уже рассказал Бинху. - О, довольно. Сейчас не время. Мне нужно понять, что случилось и как тебе помочь. - Мне не нужна помощь. - Нужна, больше чем когда-либо. - Яков сел на диван, вытянул руку по спинке, недостаточно близко, чтобы коснуться волос Николая. - Рассказывай. - Первые заявления пошли неделю назад, - Николай не смотрит на него, упирает локти в колени, сгорбливается. - Их было много, пропадали девушки, из клубов, из баров, просто с улицы. Ничего общего кроме того, что они были привлекательны, ни финансовое положение, ни связи. Так не работают маньяки, не работают работорговцы, и никто из информаторов понятия не имеет, что творится. А что самое странное, тел не находили. Полицию всю на уши поставили, мы дежурили ночами - и ничего. А потом нашли, он снимал особняк и принял нас так, словно мы в очередном фильме Носферату. Николай горько усмехается и вновь облокачивается на спинку дивана. - Все мы через это проходим, - Яков не спускает с него глаз. - Наша сила, наши возможности, наше бессмертие. Кто-то начинает считать себя богом, а людей расходным материалом. Я прошел через это, ты мне помог. - Жаль, ему никто не помог. Знаешь, он трупы складывал, словно в поленницу, прямо в гостиной, никуда не прятал, там такой запах стоял. Скорее всего еще день или два и он бросил бы все это и уехал, стал бы жрать в другом месте. Ему было плевать, что я князь города, он так снисходительно говорил: что для Москвы сотня душ - так, маленькая дегустация. Говорил, говорил, фальшиво извинялся и даже не мог представить, что будет хоть какое-то наказание. Что я мог? Ну осудил бы его по нашим законам, но моя власть столь ничтожна на самом деле, выперли бы его, запретили бы въезд. Я себя таким бесполезным не ощущал с той ночи в Диканьке, словно опять я ничего не могу, а другие всесильны. - А теперь чувствуешь всесилие от того, что убил его? - Удовлетворение чувствую, что мразь получила по заслугам. - Какой ценой? - Не важно. - Ну, конечно. Там наверху твоя сестра орет на Александра Христофоровича, а тебе плевать, что с тобой станет. Что будет с ней, со мной, с твоей землей, о которой ты так печёшься. - То есть мне нужно было заткнуться и отпустить ублюдка? - Убей их хоть десяток, я готов подавать тебе патроны. Просто чуть более деликатно. - Боишься, что меня убьют? - Николай усмехается, но буквально мгновение, Яков ловит его лицо в ладони одним быстрым резким движением и заглядывает в белесые глаза. - Боюсь. Еще раз твою смерть я переживать отказываюсь. - Яков отпускает его и поднимается. - Будь здесь и не делай глупостей. Когда я с этим разберусь, можешь хоть крестовый поход начать против неугодных тебе вампиров. - Ты думаешь, я тебя сразу прощу после этого? - Эти слова нагоняют Якова в дверях, и он пожимает плечами. - Нет, не думаю. Можешь продолжать меня ненавидеть до конца своих дней. Лишь бы конец твоих дней был как можно позже. Он выходит, ключ в замке поворачивается, и Николай закрывает лицо рукой. Похоже... Если он выживет, если его оправдают, ему придется рассказать Якову, что он его не ненавидит.