Обращеныш, который меня ненавидит

- Барин, ну нельзя так, он на морозе третьи сутки сидит, - Яким стучится в дверь и мнется на пороге. - Знаю я, почему не пускаете, душа у него черная. Но у вас же не такая. Николай в кресле у камина сидит, близко, еще немного и огонь лизнет подошвы его домашних туфель. У Якима за него душа болит, раньше он ворчал, что барин только пишет, пьет и сжигает, теперь ни того, ни другого, ни третьего он не делает, а беспокойство пуще прежнего. Не спит совсем, не ест, даже спорить прекратил, словно перестало быть важным, в чем там Яким его укоряет. Оно вроде бы и понятно: в Диканьке страшное произошло, лютое, так сразу не забудется, но было что-то еще, что-то ужаснее, о чем Яким не знал, но догадывался. Месяца не прошло, как вернулись, начал этот Яков Петрович визиты наносить, пущать его было не велено, но он приезжать не переставал. Поначалу раз в неделю, потому - в три дня, затем каждый день, а теперь сидит на крыльце и уходить не желает, будто не студено ему вовсе и ветер не кусучий. - Что бы он там сказать ни хотел, выслушайте, а там я его выгоню. Ничего он вам не сделает, не бойтесь. - Я не его боюсь, себя боюсь, Яким, - Николай к нему голову поворачивает, в глазах тоска такая, что жуть берет. - Пущу сейчас, а выгнать мочи не будет. - Так я его взашей. - А вдруг не велю? - Голос у Николая - что ветер за окном, от него стынет все внутри. - Оставлю подле себя, сам чёрным изнутри сделаюсь. Что тогда делать будешь? - Да как же это? - Яким руками всплескивает, подходит близко к креслу, забыв дверь прикрыть. Он пальцы свои крепко переплетает, стискивает, не знает, что сделать тут может. Температуру померить по лбу может, пульс сосчитать, только как это тут пригодится? - Откуда у него такой силе быть? Угрожает он вам, барин? Или отобрал что-то и возвращать отказывается? - Отобрал, отобрал, - Николай прижимает к груди руку, давит сильно. - Сердце отобрал и не вернет, хоть упрашивай, хоть смертью грози. И вариантов даже нет: либо с ним быть, либо без сердца жить. - Да что ж вы такое, барин, говорите? - Как есть говорю. Что ж, зови, никуда мне от этого не деться. - Барин... - Да не бойся за меня, он мне ничего не сделает. Яким стоит еще несколько секунд, смотрит Николаю в макушку, перебирает в голове, что он может сказать, но ничего не находит и идет вон. Якову он тоже ничего не говорит, когда пускает в дом, принимает пальто, провожает взглядом, пока дверь за ним не закрывается. Что же ему так сильно нужно от барина его? - Николай Васильевич, - Николай поднимает на него удивленный взгляд - ему показалось, или голос у Якова дрогнул? - Мне очень нужно объясниться. - А что-то еще не объяснили разве? Не вставать у вас на пути, я запомнил. - Лучше бы забыли, звучало так, словно я вас запугивал, только это мне страшно было. Триста лет ни к кому не привязывался, триста лет никого обратить не хотел, и вдруг... Вы. Яков шагнул ближе, и Николай подскочил, отошел от камина, словно обернулся в тень. - Это у вас привязанность такая? Вы меня на убой везли, а я и рад был. Пошел бы за вас и в огонь, и в воду, а это ведь все ваша способность была. - Это так не работает, - Яков снова сделал шаг, и Николай снова отступил, начал обходить по кругу, сохраняя дистанцию. - Кто вам такое сказал? Александр Христофорович? По-вашему получается, что я вам был симпатичен, а как вы вампиром сделались и способность эта моя на вас действовать перестала, то резко возненавидели меня? - Именно так, - Николай спиной к двери прижался, ладонь на ручку положил, хотя и не стал открывать. - Потому сделайте милость - уходите. - Я виноват перед вами, все это мне за дело… Как мне прощения вашего добиться, есть ли способ такой? Весь в вашей власти, что скажете, то сделаю. - Так уезжайте, - у Николая голос звенит, плохо ему, он и простить не может, гордость жжётся, и отпускать страшно, горчит от этого внутри где-то. - Из Петербурга, из Империи, видеть вас не могу. - Воля ваша, уеду, - Яков долго молчал, прежде чем сказать это, будто сам себя уговаривал, пересиливал. - Если так счастливей будете, то пусть. Руку только на прощанье подайте. Николай протягивает руку резко, убирает ее с ручки и отходит от двери. Легко он отделался, еще бы немного поговорили, и сам бы в руки дался, а оттуда уже никуда убегать не захотел бы. Яков принял его ладонь в свои, но жать не стал, склонился над ней, манжет подобрал вверх и приник губами к запястью. Николай замер, сверху вниз на него глядя, кожа огнем полыхнула, и пульс понесся вскачь ровно под губами, так что не спрятать. Он рванул руку, но ее не отпустили. Сейчас же все поймёт... - Довольно. - Голос сверху почти оглушил Якова, он разжал пальцы, и ладонь выскользнула из них. Николай убрал руки за спину. - Идите. И не возвращайтесь. - Этого я вам обещать не стану. Яков вышел тихо, не хлопал дверьми, не стучал сапогами. Через день в газетах сообщили, что Яков Петрович Гуро покончил с собой, бросившись в Неву, тела его не нашли, но очевидцы это подтвердили. Яким тогда... Телефонный звонок вывел Николая из воспоминаний, время три ночи, по Рен-тв рассказывают какую-то ересь про то, что Тамерлану в завоеваниях помогали инопланетяне. Это Яков звонит. Они так и не разговаривали с той ночи в подвале коттеджа, Николай не отвечал ни на один звонок. Если ответит, попросит приехать, попросит остаться, а остаться Яков никак не может, ему дали три дня на то, чтобы дела свои привести в порядок в России. У него в семь утра самолет уже, Мухич рассказал, хоть его не просили. Может, уже и можно ответить, эти четыре часа ничего не решат. - Да. - Здравствуй. Ты не будешь против, если я зайду к тебе? - Яков не спрашивает как дела, как самочувствие, как жизнь, Николай слышит вопрос и роняет пульт, которым только что поставил телевизор на беззвучный. - Я думал, ты улетаешь скоро. - Успею. Я у твоего дома. - Опять сидел под крыльцом три дня? - Николай говорит это, а потом думает, вдруг Яков уже и не помнит такого. - В этот раз нет, сижу в машине. Стало чуть поудобнее за эти двести лет: кондиционеры, машины, телефоны, а все одно - жду тебя под дверью. - Заходи, я открою. - Николай сбрасывает звонок, поднимается, открывает входную дверь раньше, чем Яков подошел. Снаружи душно невообразимо, может, будет гроза? Москве не помешало бы. Яков заходит, Николай закрывает за ним дверь и ведет в гостиную, выключает телевизор полностью, потому что на нем полная дичь. Он садится на подлокотник дивана, приглашает Якова тоже сесть, но тот остаётся стоять. - Ждешь благодарности? - Выходит как-то грубо, это не то, что Николай хотел сказать. - Не жду. Я это не для тебя сделал, а для себя. - Хотел, чтобы тебя сослали? - Не хотел, чтобы сослали тебя. Все те, кто пришел на твой процесс, ты нужен им и они важны для тебя. Меня, в отличие от тебя, не держит ничего здесь, так уж лучше я, чем ты. - Ничего, значит, - Николай поджимает губы. - Ты меня ни видеть, ни знать не хочешь. Разве не рад, что еще сотню лет я буду подальше? - Почему я должен радоваться, что тебя приговорили? - Николая злит этот разговор, ему бы отвечать: «Да, рад, поделом тебе», а язык не поворачивается. - Потому что ненавидишь меня. - Не настолько сильно. - А насколько? Николай не хотел об этом говорить, ну зачем он его пустил в дом, все ведь поймет, все узнает. Что старые долги выплачены, старые обиды стёрлись во времени, гордость еще задета, но и это, кажется, скоро пройдет. - Зачем ты приехал? - Николай поднимается, раздраженно ходит кругами, потом уходит на кухню, открывает, закрывает холодильник, бесцельно, лишь бы занять себя. Яков идет следом. - Чтобы увидеть тебя. Знаешь, я бесконечно завидую тому равнодушию, которое ты ко мне испытываешь. Я бы тоже так хотел, выгрести, выскрести тебя отсюда, - он прижимает руку к груди и повышает голос. - Веришь, нет, я могу сердце вырвать из груди, пробовал уже, новое вырастает, но все равно с тобой вместе. - Замолчи, - голос у Николая тихий, умоляющий. - Намолчался уже. Можно один раз и послушать, а после сто лет я тебя не побеспокою. - Яков подходит ближе, Николай отходит, пока не упирается поясницей в столешницу. - Я не знаю, как прощение твое заслужить, все, что есть, возьми, хочешь, мне голову отсеки... - Замолчи, я сказал. - Он хватается за то место, где у него обычно пристегнут пистолет, не находит его и резко открывает ящики под столешницей, выхватывая сначала хлебный нож, а потом в самом нижнем, где лежали у него шампуры, вдруг находит шпагу. Наставляет на Якова. - А то, может, так и сделаю. Яков сделал еще шаг, острие ткнулось ему в грудь, клинок чуть изогнулся от напряжения, и в тот момент, когда Николай был уверен, что на этом все и закончится, он шагнул ещё. Шпага проткнула ткань рубашки и ушла под нее на добрую треть, тяжело и медленно добравшись до сердца. Николай разжал ладонь и отпустил эфес, испугавшись вдруг, словно и правда мог убить Якова, но взял себя в руки. - К чему это все, это тебя не убьет. - Я иначе не подошёл бы ближе. - Он взял лицо Николая в ладони, и тот внезапно не оттолкнул его, только глаза опустил. - Побудем так? Ни кивка, ни согласия, они стоят так долго, пока все же Николай не вырывается, не выскальзывает из рук. - Надо вытащить, - он смотрит, как Яков расстегивает воротник рубашки, рвет там, где вошло лезвие.. - Откуда у тебя вообще шпага? - Яков пытается вытащить ее самостоятельно, но это неудобно, и Николай берется помогать. - От Александра Сергеевича. - Подарил? - Пырнул меня, когда понял, кем я являюсь. Я был не очень осторожен тог... Николай берется за эфес и кладет другую руку Якову на грудь, чтобы упереться. И замирает. Поднимает только глаза, смотрит даже не удивленно, поражённо как-то. И вдруг вспоминаются слова Вероники, про способность его сердца читать, что бы это ни означало. Он все же шпагу выдергивает, отшатывается и роняет ее, смотрит то Якову на грудь, то в глаза. А потом вдруг вновь прижимает руку к груди, к голой коже и опять застывает, словно слышит что-то, чего другим не дано. - Как ты живёшь с этим? - Вдруг спрашивает он, убирает опять ладонь и снова кладет, словно примагничивает его что-то. - С такой тоской... по мне. - Ничего другого не остается, - Яков жмёт плечами, он чувствует себя неприятно открытым перед Николаем и, когда тот прислоняется к нему, отшатывается, - Вот только не нужно меня жалеть. Что бы ты там ни читал в моем сердце... - Не в твоем, в моём. - Что? - Ты же сказал, все мне отдашь. - Николай наконец отнял ладонь и сцепил обе руки у Якова за шеей, вдохнул горький парфюм над его ключицами. - Я забираю.