Come back from the dive back in time

Он почти грубо швырнул книгу в грудь Цяо Лин. — На, подавись. — Ты больной?! — заорала она. — Страницы мне еще вырви!!! — Да на месте они! Вот, смотри! Она изменилась в лице, отложила книги и села на его кровать, похлопав ладонью рядом с собой. — Что между вами опять происходит? Весь запал как-то сразу сошел на нет. Чэн Сяоши вздохнул и плюхнулся около нее. — Ничего не происходит, — пробурчал он. Цяо Лин закатила глаза. — Мне-то не заливай! Он спрятал лицо в ладони. — Я все похерил, — наконец, признал он. Губы уже давно не горели от их поцелуев, но память сохранила каждое мгновение. Памяти почему-то было плевать и на количество выпитого и на наркотики в крови. Она скрупулезно подкидывала вкус Лу Гуана, его пальцы на его лице и в волосах, и — самое главное — его попытки сопротивляться. — Рассказывай, — велела Цяо Лин. На ее лице застыло то самое выражение, с которым она в детстве заставляла его есть невкусные, но полезные овощи, лила перекись на содранные коленки или гладила по спине после первого в жизни похмелья. Другими словами — то самое, которое желало Чэн Сяоши только лучшего. Он молчал, не зная, стоит ли начинать. Она знала про него все. А чего не знала — о том совершенно точно догадывалась. И уж точно то, что Лу Гуан ему больше чем друг, Цяо Лин поняла гораздо раньше его самого. Но признаться вслух? О том, что он перешёл всякие границы? О том, что сделал то, чего делать никак было нельзя? О том, что почти принудил? Он помнил, что Лу Гуан был рядом всю ночь. Что не отходил. Что прижимал к себе. Его тепло пробиралось сквозь сон и наркотически-алкогольный дурман, обволакивало, давая чувство защищённости. Однако утром оно так и не шагнуло за грани того самого сна. Лу Гуан вел себя… как обычно. Он не был холоден, не был отстранен, и это, пожалуй, было хуже всего. Чэн Сяоши предпочел бы, чтобы тот на него накричал, обругал последними словами, сказал, что такое поведение неприемлемо. Он хотел бы упасть на колени и извиняться, раз за разом, тысячи этих самых раз, пока Лу Гуан не поймет, как же сильно ему жаль — что он в очередной раз все испортил, и как сильно хочет это исправить. Но перед ним поставили чашку кофе — совершенно спокойно — и ни одно слово так и не посмело сорваться с губ. Стало хуже, когда пришел капитан Сяо. Мыслей о разговоре больше не возникало. Тяжесть, поселившаяся в душе, усилилась многократно. Спалось по ночам паршиво — стоило закрыть глаза, и перед ними возникали Мэй-Мэй, Цимин и Эмма. Все те, кого ему не удалось спасти. Он уже не верил, что Мэй-Мэй смогут найти живой. Днем было хуже. Оба плыли по течению, усиленно делая вид, что Чэн Сяоши не разломал все на куски. Притворялись, что ничего не произошло. Разговаривали друг с другом почти вежливо. И, наверное, продолжали бы еще долго, не приди сегодня Цяо Лин и не предоставь прекрасную возможность проораться. Та цокнула языком, возвращая к реальности. — Целовались, а теперь делаете вид, что ничего не было? Он закашлялся, подавившись воздухом. Как она поняла?! Снизу послышался едва различимый шум, в котором Чэн Сяоши разглядел свое спасение. Выпалив что-то вроде «тмклнтмнендпроврить», он скатился вниз, прыгая через ступеньку. — Лу Гуан? — придав голосу обеспокоенности, громко прокричал он. Цяо Лин обязана была на это повестись. — Я слышал шум, все в порядке? Звякнул дверной колокольчик. Лу Гуана за стойкой не оказалось. Дверь проявочной почему-то была приоткрыта. Он шагнул внутрь и окаменел. Разбросанные реактивы. Беспорядок. Кровь из пришпиленной к стене ладони. Это продолжалось ровно секунду. Уже в следующую Чэн Сяоши бросился навстречу. — Цяо Лин! — собственный голос ударил по оголенным ужасом нервам. — Вызывай неотложку, живо! Пальцы не тряслись, когда он обхватил щеки Лу Гуана ладонями. Зато внутри все дрожало. — Сейчас будет больно. Прости. Прости-прости-прости… Тот слабо усмехнулся. — В смысле, больнее… В комнату влетела Цяо Лин и завизжала от ужаса. — Вызывай!!! Она всхлипнула, раздался звук набираемого номера. Чэн Сяоши повернулся к Лу Гуану. — Прости… И выдернул нож из ладони. Крик полоснул по сердцу. Но было не до него, потому что кровь толчками выплескивалась из ладони, а он не помнил, понятия не имел, как ее остановить. — Отойди! — Цяо Лин оттолкнула его, отбрасывая телефон. — Марш за аптечкой! Он на секунду подумал, как же сильно любит ее способность быстро приходить в себя, и как любит ее саму, а затем кубарем выкатился из комнаты. Где у них аптечка?! Он выворачивал ящики, раскидывая по полу объективы, флешки и другую мелочь, в отчаянии пинал их ногами, и вскрикнул, найдя картонную коробку с какой-то дурацкой картинкой на крышке. Чэн Сяоши не позволял панике захлестнуть себя, когда бежал обратно в проявочную. Когда прижимал голову Лу Гуана к себе, шепча какую-то успокаивающую чушь. Когда перебирал его волосы, смотря, как Цяо Лин ловко пережимает артерию и придавливает ее повязкой. — Мы найдем его, — произнес он ему на ухо. — Мы поймаем этого ублюдка. Не было даже сомнений, кто это мог быть. С улицы раздались звуки сирен. Цяо Лин снова звонила, на этот раз капитану Сяо. Его оттащили от Лу Гуана, одобрительно кивнули на повязку, помогли другу встать на ноги и повели в сторону машины. — Я с ним! — они с Цяо Лин выкрикнули это одновременно. — Нельзя, — один из медиков покачал головой. — Сейчас приедет полиция, с вами будут разговаривать. Чэн Сяоши выхватил телефон из кармана, набирая капитана Сяо. — Скажите ему! — крикнул он в трубку. — Скажите, что я не отойду ни на шаг! Каким-то чудом на другой стороне провода его поняли. Попросили передать телефон и объяснили, что подозрений нет ни к одному из всех троих. — Кто-то один, — устало вздохнул тот. — Места мало. Они переглянулись, и Цяо Лин кивнула. — Поезжай с ним. Я дождусь капитана. В машине в вену Лу Гуана уже вводили иглу, закрепляя катетер и вливая сразу два шприца с лекарством. — Обезболивающее? — спросил Чэн Сяоши. Медик кивнул. — Слышал? — он сжал плечо Лу Гуана. — Сейчас будет легче. Тот — бледнее обычного, с искаженным болью лицом — снова улыбнулся. — Хватит реветь, дурак. Чэн Сяоши непонимающе коснулся щеки и только теперь заметил, что она насквозь промокла. Он зло вытер слезы сгибом локтя. — Я не реву! Придурок… — Да, конечно. Мне просто привиделось, — скептически отозвался Лу Гуан, закрыл глаза и больше не открывал. Чэн Сяоши испуганно взглянул на медика. — К обезболивающему мы добавили сильное седативное. — Ладно, — облегчённо выдохнул он. — Кто наложил повязку? — Наша подруга, вы ее видели, Цяо Лин. — Она молодец. Где-то училась? — Мы все учились, — он повесил голову. — Но только она смогла собраться и вспомнить, что надо делать. А я сидел, как идиот, и… — Послушай, парень, — его собеседник вздохнул. — В критической ситуации мы все теряем спокойствие. Особенно, когда дело касается близких людей. — Цяо Лин тоже его друг. Но она смогла. Молоденькая медсестричка, поправляющая Лу Гуану катетер, тихо хихикнула. Медик строго на нее посмотрел. А Чэн Сяоши вдруг залился краской. — Мы не… Почему всем было настолько очевидно? Цяо Лин, этим двоим. А Лу Гуану…? Дальше ехали в тишине. Позвонил капитан Сяо, спросил адрес больницы. Чэн Сяоши передал трубку медикам, отметив, что пальцы дрожат. Как тот ублюдок их нашел? Что теперь делать? В больнице Лу Гуана сразу же увезли. Чэн Сяоши остался на регистрации, внося в форму нужные данные. На графе «группа крови» он прикусил губу. Почему он знает, что Лу Гуан ненавидит чипсы с крабом и вишневую газировку, спит, подложив руку под голову, ставит по росту тарелки в сушилке и злится на высохшие капли воды на вилках, но понятия не имеет, какая у него группа? Почему за все годы вместе он ни разу не спросил?! Он разрыдался, уронив лицо в ладони. Вспомнил, как Лу Гуан дрожал, когда он покрывал поцелуями все, до чего мог дотянуться, и закусил кулак, чтобы не завыть в голос. Девушка за стойкой сочувственно похлопала по спине и заставила выпить стаканчик с противной жидкостью. Чэн Сяоши не спорил, послушно глотая и даже не морщась. — Ты молодец, — она мягко забрала у него форму. — Этого достаточно. Вскоре в отделение почти влетела Цяо Лин, сразу бросаясь на шею. Глаза у нее были заплаканные. Чэн Сяоши прижал ее к себе. Капитан Сяо грузно опустился рядом. Им оставалось только ждать. И, как бы страшно это ни звучало, радоваться, что удар ножом пришелся в ладонь, а не снова в живот.

***

Боль обжигала, закипая на кончиках пальцев. Она затекала через открытую рану, занимала место потерянной крови и бежала по венам, пульсируя. Кажется, даже крепко сидевшую в рамках разума душу боль расшатывала, заставляя беспокойно метаться по телу. Лу Гуан пытался замереть, чтобы вместе с ним остановились и чувства, и ток, бежавший по нервам. И одновременно с этим Лу Гуан не мог перестать шевелиться, отвлекая себя — шипел и тихо скулил, закусывал губы и оглаживал рамки позади левой, здоровой рукой, лишь бы перестать существовать в этой секунде, в этом мгновении, лишь бы толкнуть его дальше, в будущее, туда, где рука не будет сгорать и обугливаться невыносимо горячим чувством. Когда его нашел Чэн Сяоши, все начало плыть и погружаться в туман. Суета в коридоре протекала мимо, Лу Гуан не поспевал за ней. Ему было жарко. Глаза жгло застывшими слезами, горло сдавливал изнутри комом вставший крик. А когда из ладони выдернули нож — он даже не успел сказать, чтобы его не трогали — сквозь туман прорезалась вспышка солнца. Кажется, он все же закричал. Может быть, еще и заплакал. Все, что запомнил Лу Гуан — «еще немного», бьющееся в голове, заедающее и прокручивающееся снова и снова, и снова. Еще немного потерпеть. Еще немного. Скоро пройдет. Еще немного осталось. А еще он не забудет плакавшего рядом с ним Чэн Сяоши. И как позволил себе сквозь ускользающую дымку сознания смутиться, зардеться. Будто бы чужое волнение значило больше, чем ему казалось. А потом он отключился. Проснулся уже глубокой ночью в палате. Рука неприятно ныла, но боль будто бы уснула вместе с ним, и пока еще не проснулась. Рядом, привалившись, дремал на стуле Чэн Сяоши. Сквозь давившую на глаза сонливость, Лу Гуан улыбнулся. Благодарность закручивалась внутри с чувством, что все у них еще будет как прежде. Что все можно будет починить. Что они переживут трагедию Ци Мин и Мэй-Мэй. Что их — его — чувства осядут, оказавшись мимолетным наваждением, неуловимым мечтанием — не чем-то серьезным. Не нужно было лезть в это дальше. Лу Гуан боялся заглядывать глубже, потому что именно там лежали ответы, которые он не хотел знать. Ответы, которые разрушат их дружбу основательнее, чем пьяные поцелуи — до мелкой крошки, до разбитых вдребезги осколков. Придвинувшись ближе, Лу Гуан задержал взгляд на спавшем Чэн Сяоши. Сон давил усталостью, и Лу Гуан позволил себе снова провалиться. Утром его уже выписали. Сказали, что нервы не были задеты и сухожилия практически не пострадали. Несмотря на все заверения, каждое движение пальцев кололо изнутри, проходясь по чувствительным нервам и отдавая куда-то в плечо. Кровь в фотостудии была тщательно вымыта. Отпечатков пальцев на ноже не нашли — водитель был в перчатках (а еще всю рукоять заляпал Чэн Сяоши). — Это явно было предупреждение, — сказал Лу Гуан, когда Цяо Лин и Сюй Шаньшань разошлись по домам. Приветственная вечеринка была совсем не такой яркой, как когда его выписывали в прошлый раз — они просто поели пиццы и посмотрели обзор новой гачи, пиар-акция которой затмевала собой даже шумевший по всему Китаю «Боевой континент». — Он не знает, что нас двое. Думает, что это я прыгаю в фотографии. И скорее всего пока не тронет нас снова — по крайней мере, пока полиция снова не попытается найти его. К тому же, он думает, что временно предотвратил наши прыжки из-за того, что ранил меня. — И он как-то связан с Эммой? — спросил Чэн Сяоши. — Определенно. Водитель был предельно осторожен. Даже после столкновения лицом к лицу, информации о нем было слишком мало. Капитан Сяо, смотря на кривоватый фоторобот, хмурился и сухо обещал сделать все, что в его силах. Кроме расшевеливания патрульных, в его силах, оказывается, еще было установить им сигнализацию и камеру наблюдения на входе. — Его глаза не переставали светиться ни на секунду… — протянул Лу Гуан, подпирая подбородок здоровой рукой. — Что же он видит? Вопрос повис в воздухе на долгие дни. …Которые медленно тянулись окрашенной в болезненную беспомощность рутиной. Лу Гуан теперь не мог писать, — пытался пару раз, но когда пальцы обхватывали ручку, ладонь прижигало острой болью — не мог мыть посуду (чему, кроме прочего, Чэн Сяоши был особенно не рад), и даже листать ленту вичата было неудобно, держа телефон в левой руке. Из повседневной жизни ателье Лу Гуан себя, скрепя сердце, вычеркнул — он не мог даже отретушировать фото на документы. Но всякую мелочь, типа ксерокса и печати, он еще был способен сделать. И каждая перевязка, каждое сдирание огромного пластыря теплыми пальцами Чэн Сяоши, давались легче день ото дня. Это не давало самооценке окончательно погрязнуть в сомнениях и неуверенности. Лу Гуан мог бы порадоваться, что другой их работе раненая рука не мешала совершенно, если бы эта работа у них была. За целую неделю никто не пришел даже проверить своего супруга на верность. Никто не пришел поискать пропавшего котенка или потерянную кредитку. Но когда в студию вошел мужчина лет пятидесяти, ссутуленный и глубоко изнуренный, Лу Гуан не обрадовался. Он почувствовал что-то темное и голодное, что пряталось в снимке, который мужчина нервно перебирал в руках. Внутренний голос нашептывал, что лучше с этим дел не иметь. Лу Гуан, расшатанный и опустошенный недавними событиями, доверился бы иррациональным чувствам, сразу развернул подозрительного клиента, но… — Добрый день! Какое у вас дело? …Но из-за его временной недееспособности, рядом за стойкой теперь всегда сидел Чэн Сяоши. — Здравствуйте! Я много слышал о вас! Что мы можете смотреть в прошлое через фотографии! Пожалуйста… — он протянул смятый снимок улыбавшегося юноши. — Это последнее фото моего брата. Он спрятал наши фамильные драгоценности, после чего… пропал. С тех пор никто их никогда не находил. Мужчина замолчал на какое-то время, видимо, надеясь, что этого будет достаточно. Он не смотрел в глаза, вместо этого неотрывно глядя на своего брата, будто на самом деле рассказывал старую историю ему. — Меня зовут Диу Лян, его — Диу Хун. С раннего детства нас стращали будущим в нищете. От дедушки с бабушкой, которые были академиками, нам досталась шкатулка, полная золотых украшений и драгоценностей. Родители говорили нам, что если мы не будем хорошо учиться, то не найдем хорошую работу, и опозорим честь нашей семьи и достижения бабушки с дедушкой. Хуну, конечно, доставалось сильнее, он же был старше. Незадолго до вступительных он где-то спрятал шкатулку, оставил письмо и… пропал. — Почему вам понадобилось их искать именно сейчас? — спросил Лу Гуан. — Хун хотел, чтобы я жил свободно, поэтому спрятал то, что сеяло раздор в нашей семье. И я ему благодарен. Но уже давно нет ни мамы, ни папы. У меня подрастает дочь, я ращу ее один, и мне, — он сжал фотографию сильнее, — очень не хватает денег для ее университета. Поэтому… Пусть эти побрякушки хоть чем-то будут полезны! Вслед за рассеивающимся криком наступила тишина, тяжелым ожиданием повисая в воздухе. Чэн Сяоши вопросительно посмотрел на Лу Гуана. — Давайте я посмотрю, — сказал он, вставая, и предупредил. — Я не могу обещать, что мы возьмем заказ. Посидите пока на диване. Диу Лян закивал, нервно разглаживая смятые края фотографии и протягивая ее. Лу Гуан сел назад, чтобы стойка скрыла его, и, вдохнув, нырнул в прошлое. Там он увидел залитый утренним солнцем стол, завтрак семьи. Увидел их клиента — еще совсем молодого мальчишку, который даже школу не закончил. Увидел хмурого отца, увидел кричавшую мать, увидел ладони, закрывшие лицо в ужасе и страхе. Увидел лицо улыбавшегося с фотографии мальчика в зеркале — с ссадинами и синяками, хмурого и заплаканного. Увидел письмо, которое он писал, а затем… Лу Гуан резко встал. Стул за ним пошатнулся. Чэн Сяоши поднял на него непонимающий взгляд. Внутри закипала злость от того, через что клиент хотел их протащить и о чем смолчал, подсовывая снимок. — Почему… — сипло выдавил из себя Лу Гуан. — Почему вы соврали о том, что ваш брат пропал? Вы ведь знали, что он повесился! Диу Лян глядел на него широко раскрытыми глазами, не в силах ничего ответить. Только немного придя в себя, Лу Гуан заметил, что у него началась отдышка. А что бы ждало Чэн Сяоши? — Мы отказываемся, — твердо ответил Лу Гуан, кладя фото на стойку. — Подождите! А что скажет ваш напарник? Вы же вместе работаете, я слышал от знакомых! — Диу Лян неожиданно ожил и ухватился за последнюю соломинку. Они оба посмотрели на Чэн Сяоши. Как бы изнутри ни царапало желание защитить, Лу Гуан пообещал им обоим честность. И больше — никаких секретов и недоговорок. Потому что это ранило Чэн Сяоши больше, чем оказываться в телах смертников. И это его невыносимое желание спасать всех ценой, порой, превосходившей все мыслимое и немыслимое, Лу Гуан, сжимая кулаки и затыкая эгоизм, уважал.

***

День тянулся за днем — ленивые, как больная рахитом улитка. С каждой перевязкой рана на ладони Лу Гуана выглядела все лучше. Но чувству вины, раздирающему изнутри, было плевать. Это он, Чэн Сяоши, привлек к себе внимание водителя. Это он делал глупости, — одну за другой — которые по итогу привели того в ателье. Это он ставил свои эмоции на первое место. И это он был на втором этаже, когда другу угрожала опасность. Это его ладонь сейчас должна была быть проткнута насквозь. Но — как и всегда! — пострадал Лу Гуан. «Виноват», — читал он во взгляде Цяо Лин, когда та смотрела на него чересчур задумчиво. «Виноват», — укоризненно кинула на него взгляд медсестра, когда они вернулись в больницу на контрольный осмотр. «Виноват», — нахмурившись, разглядывал его и капитан Сяо. И только во взгляде Лу Гуана не удавалось прочитать ничего. Друг не выказывал ни осуждения, ни раздражения, ни злости. Спокойно терпел перевязки, смотрел по вечерам сериалы, помогал — по мере возможности — с мелкой работой. Чэн Сяоши предпочел бы, чтобы тот на него наорал. Высказал все, что думает. Обвинил во всем. Или совсем перестал разговаривать. Все что угодно — только не равнодушие, которое сводило с ума. По ночам спалось паршиво. Картинки мелькали перед глазами, не позволяя их сомкнуть. Канцелярский нож в ладони. Слезы на ресницах. Всполохи скорой помощи. Поцелуй. Много поцелуев. Его, пьяных поцелуев. Каждый из которых вдребезги разрушал дружбу, что они выстроили не за один год. Крошил ее на мелкие осколки, которые осыпались к ногам, и которые им теперь ни за что не собрать. «Ты пожалеешь об этом утром». Конечно же, он пожалел. Миллион, миллиард раз пожалел!!! Он стискивал зубы и переворачивался на другой бок, пытаясь отогнать видения. Но им было все равно. Губы Лу Гуана сменялись бледным лицом Эммы, которая тоже оказалась в этом как-то замешана, и тоже по его, Чэн Сяоши, вине. На его место приходило заплаканное личико Ци Мин, которая изо всех сил прижимала к груди кролика Вана. Мэй-Мэй тоже была здесь, смотрела укоризненно и — он был уверен — тоже его обвиняла. Заснуть обычно удавалось только под утро. Чэн Сяоши клал в кружку две лишние ложки кофе, пользуясь тем, что Лу Гуан не может готовить завтрак, а следовательно — заметить. Ходил в аптеку один, ссылаясь на то, что другу следует больше отдыхать, а на самом деле вместе с бинтами и пластырями покупая ноотропы и стимуляторы, которые прогоняли сонливость. Все силы уходили на то, чтобы выглядеть как обычно. Не придавленным чувством вины, не растерявшим последнюю уверенность, не отвергнутым человеком, чувства к которому проснулись так не вовремя. Он кривился, когда приходилось мыть посуду, хотя внутри испытывал облегчение — можно отвернуться к раковине и не держать лицо. Он заинтересованно смотрел каждый новый сериал, хотя не особо понимал, что в каждом из них происходит. Он скачал с десяток новых игр, потому что проводить свободное время, уткнувшись в телефон, было легче всего. Друг, кажется, не замечал. Не замечала и Цяо Лин, которая, хвала всем святым, которые существуют, больше не заводила разговоров про их с Лу Гуаном поцелуй. Поэтому когда на пороге ателье возник клиент — настоящий клиент, он не знал, что испытывать по этому поводу. С одной стороны, здорово отвлечься на что-то стоящее. Переключиться, позволить себе заняться новой загадкой. С другой — Лу Гуан будет слышать каждую его мысль. Да, у него получалось контролировать их поток, когда он был в теле Мэй-Мэй. Но тогда было в тысячу раз проще. Еще не было теплых губ Лу Гуана на его собственных. И он еще не знал, что Лу Гуан останется совершенно равнодушен к тому, что он, Чэн Сяоши, его целовал. Торопливо, лихорадочно, стремясь запомнить каждое мгновение. Другими словами, его сердце тогда не было разбито. На те же самые осколки, как и их дружба. И когда друг гневно бросил снимок на стойку, в груди на секунду всколыхнулась надежда — можно отказаться, можно избежать, можно остаться незамеченным. Но уже в следующую тело охватило ужасом. Повесился? Всю эту неделю он желал, чтобы друг проявил хоть одну эмоцию. А теперь смотрел на него и понимал, каким был идиотом. Любое равнодушие оказалось лучше того гнева, что застыло сейчас на его лице. Глаза горели яростью, губы плотно сжимались, а здоровой рукой, тот, кажется, мечтал вышвырнуть перепуганного клиента за дверь, запереть ее и никогда больше не позволять пересекать порог. — Мы отказываемся, — твердо и четко произнес Лу Гуан. Чэн Сяоши не слышал, что говорил клиент, но видел, какими глазами тот смотрит на него. Перепуганными. Потухшими. Отчаявшимися. Точно такими же, какие сейчас были у него самого. Это ударило под дых, события последних дней снова заплясали перед глазами. Он замялся, подбирая слова, но уже в следующую секунду Лу Гуан сжимал левой рукой его ладонь, утягивая в проявочную. — Ты окажешься в теле парня, который через несколько часов сведет счеты с жизнью. В его мыслях — боль, пустота и отчаяние. И каждая из них передастся тебе. Впервые за все эти дни они оказались так близко, и Чэн Сяоши сделал осторожный шажок назад, потому что это было невыносимо. Боль, пустота и отчаяние? Какая ерунда, это его расписание на прошедшую неделю. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это. — Ему нужна помощь, — негромко проговорил Чэн Сяоши, мотая головой в сторону пришедшего. — Знаешь кого-то еще, кто сможет провернуть такое? Губы друга снова сжались. Смотреть на них было сложно, поэтому пришлось отвести глаза. — Ему нужны деньги, — возразил Лу Гуан. — Ни поиск пропавшего, ни важная информация. Просто деньги. — А нам что, уже не нужны? — хмуро спросил Чэн Сяоши. В груди поднималось раздражение. Лу Гуану плевать на его чувства, так с чего ради он решил попереживать сейчас?! — Я справлюсь, — сухо бросил он. — Не в первый раз. И, не дожидаясь ответа, покинул проявочную. — Мы беремся за ваш заказ. Молча выслушал сбивчивые благодарности, молча взял оплату и молча дождался, пока за клиентом закроется дверь. Раздражение не желало уходить, обида захлестывала до самого горла, в память в сотый раз возвращались губы, которые не отвечали на поцелуй, руки, которые пытались отстранить и голос, который не сбился ни на тон. «Я не хочу, чтобы ты проходил через это». Да уж, конечно! Он понимал, что ведет себя, как ребенок, но нервы, кажется, начинали сдавать. Сил делать вид, что ничего не произошло, тоже больше не оставалось. Поэтому исчезнуть сейчас с глаз Лу Гуана и раствориться в чужих проблемах казалось самым легким. Неправильным, но легким. Потому что он, черти раздери, так заколебался. — Ты уверен? — раздалось из-за спины. — Да. — Хорошо. Солнце садилось, клиентов сегодня можно было не ждать, поэтому Чэн Сяоши запер студию. Еще раз посмотрел на фото и передал его Лу Гуану. Опустился на диван и вопросительно посмотрел на друга. Тот вздохнул. — У тебя примерно десять часов. До этого времени мы должны понять, куда Хун спрятал шкатулку. Делай все, что я скажу. Не перечь родителям. Старайся не попадаться им на глаза. — Угу. — И, Чэн Сяоши… — Парня не спасти, знаю, я знаю, — раздраженно отозвался он. — У тебя все? — Д-да, — немного растерянно ответил Лу Гуан. — Готов? Вместо ответа Чэн Сяоши протянул ладонь. Закрыл глаза. Дождался хлопка. И захлебнулся от отчаяния, которое захлестнуло с головой. Это даже близко не проходило на то, в чем он варился последние дни. Нет, боль того, чьей рукой он сейчас сжимал палочки, на несколько уровней превосходила собственную. Он понял, о чем говорил Лу Гуан. Жизнь Хуна представляла собой черное, глухое, невыразимое отчаяние, которое даже не пыталось уже искать выхода. Ни одного светлого пятна, ни одного проблеска, ни малейшей надежды. «Как ты?» Чэн Сяоши ковырнул еду, нехотя отправил в рот. Чтобы прожевать, пришлось делать сознательное усилие. «Нормально». Больше всего хотелось хлопнуть в ладоши и прыгнуть обратно, признаться, что он переоценил свои силы, потому что там, с отвергнувшим его Лу Гуаном и чувством вины, было, оказывается, несравнимо легче. Но врождённое упрямство и засевшая в груди обида заставили проглотить рис и поднять глаза. Они завтракали. Лян сидел напротив — ещё совсем пацан, не обременённый ни тоской, ни болью в глазах. Наоборот, карие радужки светились любопытством и энтузиазмом. Чэн Сяоши разглядывал его из-под чужой челки, не в первый раз поражаясь, как годы и тяжелые испытания меняют людей. А как будут выглядеть они с Лу Гуаном, когда постареют? «Не отвлекайся». Он осторожно перевел взгляд на родителей. Строгая — даже на семейном завтраке — одежда, поджатые губы, чувство собственного достоинства. И неодобрение в глазах, особенно когда они смотрели на него, Хуна. — Вечно ты витаешь в облаках! — выплюнул отец. — Ешь быстрее! Лишь бы отлынивать! «От чего?» — он чуть не спросил это вслух. «От подготовки к экзаменам», — отозвался Лу Гуан. — «Извинись и доедай. Потом сможешь уйти к себе». — Прости, — сказал Чэн Сяоши, опуская голову. Перед этим он успел увидеть мать, которая сокрушенно покачала головой, отводя взгляд. А вот пристальный взор отца он ощущал очень хорошо. — Вчера видела, как соседская девчонка торговала яйцами. Из-под полы, без талонов, — мать, пусть неловко, но попыталась перевести разговор в другое русло. — Та, что из деревенских. — Посадят, — хмыкнул отец. — И ее, и всю ее немытую семейку. — Почему? — подал голос Лян. — Спекуляция, сынок, подрывает основы коммунизма. В голосе отца не было и толики той неприязни, когда он обращался к младшему сыну. — Но ведь людям не хватает еды, — возразил он. — Не нам, тем, кто беднее. Разве плохо, что они могут ее купить? — Им все дает партия, — отрезал отец. — Все остальное — путь в никуда. — Без «Железной миски риса», — вставила и мать, — их существование не имеет смысла. «Почему железной?» — сквозь боль Диу Хуна просочилось неиссякаемое любопытство Чэн Сяоши. «Я иногда забываю, что мы учились в одном институте». Он буквально увидел, как Лу Гуан сейчас закатывает глаза. «Большинство людей того времени сразу после учебы распределяли на завод. И эта работа была на всю жизнь. Уволиться было нельзя, впрочем и тебя самого не могли уволить. Платили мало, но давали квартиру, пристраивали детей в сад от того самого завода, лечили в заводской больнице и так далее. Вот это и есть «железная чашка риса». Чашка, которую невозможно разбить. Гарантия, что у тебя всегда будет еда». «Понял», — буркнул Чэн Сяоши. Он доел завтрак и уже собирался покинуть семейное застолье, как вдруг отец взглядом указал ему сесть на место. Пришлось послушно плюхнуться на стул. — Как продвигается подготовка? — Нормально, — отозвался он. Видимо, ответ был неверным, потому что отец взорвался тут же. — Нормально? Что значит — «нормально»?! Это ответ человека, от которого зависит будущее всей семьи? Ты хоть понимаешь, что твое «нормально» может стоить нам всего? Вот ведь ублюдок, пронеслось в сознании. Но отцу виновато опущенной головы оказалось мало. — Сформулируй своими словами основную, фундаментальную связь между производной и интегралом. Чэн Сяоши опешил. «Они — взаимно обратные операции. Дифференцирование и интегрирование». «Есть что-то, чего ты не знаешь?» — спросил Чэн Сяоши, вслух быстро озвучивая ответ. «Много чего. К примеру, того, как ты сдал все экзамены». Завязавшуюся было мысленную перепалку прервал гневный крик отца и тихие всхлипывания матери. — Это заголовок параграфа в учебнике, Хун! Это лозунг, который может выкрикнуть любой троечник! Я просил объяснить суть! — Но это и есть суть, — попробовал робко вставить он. — Нет! Это название сути! А в чем она заключается? Что именно гласит основная теорема анализа? Ты можешь объяснить ее первую часть? А вторую? Как, используя эту «обратную операцию», вычислить площадь под кривой? Почему определенный интеграл от функции — это разность ее первообразных на концах отрезка? И вот так ты собираешься отвечать на экзамене?! Он схватил Хуна за руку, выволакивая того из-за стола и протащил через весь коридор, заталкивая в какую-то комнату. Судя по количеству чертежей и бумаг — в кабинет. — Вэй, отпусти мальчика! — всхлипнула вслед мать. Тот ее проигнорировал. Захлопнул дверь и развернулся побагровевшим лицом к сыну. — С таким уровнем подготовки твои шансы поступить не просто малы. Их нет, Хун! Они равны нулю. Понимаешь?! Ты не сможешь решить и трети заданий. Это не угроза, это математический факт. Из той самой математики, в которой ты ничего не смыслишь! Взгляд отца упал на тяжелую деревянную линейку. — Давай сюда руку. Чэн Сяоши инстинктивно спрятал руки за спину. — Давай. Сюда. Руку. Пришлось протянуть ладонь. — Не правую! Тебе ей еще писать, идиот! Ты даже этого не понимаешь?! Сухой шлепок эхом раздался по комнате, ладонь обожгло болью. Чэн Сяоши смотрел на проступивший красный след и с трудом удерживался, чтоб не ударить в ответ. — Это тебе за твою ложь. А теперь пошел к себе. Убирайся. Очень стараясь не хлопнуть дверью, он вышел из кабинета. «Где моя комната?» «Направо по коридору». Злость все еще кипела в груди, когда он переступил порог своего жилища. Простая железная койка, массивный шкаф, цветок на окне, разложенные на столе учебники. «Как ты?» — тихо спросил Лу Гуан. «Мечтаю убить эту тварь», — Чэн Сяоши с силой пнул ножку кровати. «Прости, что ответил недостаточно полно», — виновато вздохнул друг. «Ой, завались. Распиши ты хоть целый параграф, тот все равно нашел бы, к чему придраться». Он рассматривал ладонь. Под краснотой проступали и другие следы, застарелые, но все — один в один как этот. — Ублюдки, — тихо пробормотал он. Сознание Диу Хуна, притихшее во время ссоры с отцом, возвращалось. Боль и отчаяние все ярче выходили на первый план, круговорот мыслей затягивал в чужие страдания, преумножая свои собственные. «Я плохой сын. Следовало лучше стараться. Отец никогда не будет доволен. Я заслужил. Я виноват». Последнее слово ударило под дых, и он торопливо прикусил губу, подавляя собственные эмоции и переключаясь на чужие. Он сочувствовал пацану. Конечно, сочувствовал, никто не заслужил такой жизни. Но окажись Чэн Сяоши в ситуации, в которой на него орали бы каждое утро, били по рукам и всячески унижали, последнее, что он бы сделал — накинул на свою шею петлю. «Вы разные», — мягко сказал в его голове Лу Гуан. — «И я очень этому рад». На это оставалось только вздохнуть. Мысли Диу Хуна теперь вращались вокруг экзаменов, но Чэн Сяоши не торопился браться за учебники. Какой смысл, если тот все равно их не сдаст? «Виноват. Виноват. Виноват». Он лег на кровати на бок, обхватив себя руками. Не думать о себе. Нельзя. Не сейчас, когда каждая твоя мысль как на ладони. Чэн Сяоши заставил себя встать и медленно прошёлся по комнате. — Наверное, здесь искать бесполезно, — пробормотал он. — После смерти пацана здесь должны будут перевернуть все с ног на голову. На всякий случай он проверил каждую полку шкафа, простучал заднюю стенку и переворошил вещи. Ничего не было. Под кроватью тоже. И в ящиках стола. Нигде. Ничего. — Слушай, а в сети есть какие-то… я не знаю… планы застройки? Этого дома. Должен же тут быть чердак, или подвал, или котельная… «Как раз ищу». Удивительно, как они могли мыслить на одной волне. Чэн Сяоши оставил друга копаться в интернете, а сам прикрыл глаза, попробовав достучаться до Хуна. Потому что самая простая и очевидная мысль пришла ему в голову только сейчас. Спросить напрямую. Хун был здесь, в его голове. Он ощущался куда ярче, чем Ци Мин, и даже сильнее, чем Мэй-Мэй. Первая была слишком мала и испугана, чтобы удивляться чужим мыслям, а вторая — слишком пьяна. Сознание же пацана ощущалось четким и ясным. Он сосредоточился, пытаясь нащупать ниточку, которая поможет завязать диалог. Но все, что удавалось — ухватить очередной виток тоски, страха, грусти, вины перед родителями и математических формул. Чэн Сяоши стиснул зубы. Он знал, что это не будет просто. У него получалось успокоить Ци Мин, здесь тоже должно сработать. Всего и нужно, чтобы Диу Хун вспомнил про драгоценности и представил себе место, где их спрятал. Дать ему чуть больше воли, чуть больше пространства. Лу Гуан сейчас занят, он не заметит. А если и заметит, то ругать уже будет потом, когда все закончится. Чэн Сяоши на секунду зажмурился и отпустил контроль, погружаясь в бездну отчаяния. Кажется, по щекам текли слезы, когда он позволял чужим мыслям беспрепятственно проноситься в своей голове. Почему-то он был уверен, что сам Хун не пролил ни одной слезы, и только сейчас позволял себе выплакаться через Чэн Сяоши. «Шкатулка», — осторожно навёл он на нужную мысль. Чужое сознание никак не отреагировало, продолжая ненавидеть себя, свой дом, свою комнату, свою тупость и свой эгоизм. Хун с удивительной лёгкостью уничтожал себя, но не допускал ни одной мысли в сторону родителей. «Бабушка, дедушка», — разрываясь от сожаления, подсказал Чэн Сяоши. Снова череда мыслей и образов. Почтенные, пожилые люди. То же чувство собственного достоинства, то же высокомерие, та же неприязнь. Две могилы, одна рядом с другой. Белые лилии. Дымок от свечей. Темная шкатулка. Вот оно!!! Чэн Сяоши не успел обрадоваться. Темная волна боли и ненависти почти сбила с ног, хоть он и сидел на полу. Грудь сдавило, дышать стало тяжело, со лба сорвалась и упала на паркет первая капля пота. Он поспешно перехватил контроль над мыслями, пытаясь отдышаться. Получалось паршиво, к тому же внутри все ещё болело и сдавливало страхом вперемешку с ненавистью. Оно не уходило, лишь закручивалась сильнее, и он откинул голову на стену, прикрыв глаза. Хун яростно, всей душой ненавидел фамильные драгоценности. Чэн Сяоши вытер рукавом влажный лоб. Хотелось пить, но соваться на кухню было неразумно, даже если отец уже ушел на работу. Он попытался вспомнить, за что осуждал Хуна. Ах да, самоубийство. Вот только винить парня в этом больше не получалось.

***

Антикризисная стратегия не работала. Лу Гуан отчетливо это понял, когда зияющая пустота в груди больно порезалась о слова Чэн Сяоши. Обожглась тоном его голоса — резкого и твердого, как сталь всаживаемого мимо ребер — прямо в душу — ножа. Он проводил его стылым взглядом. Он думал, что они уже все сломали, прикрыв на неприглядную правду глаза, но внутри снова что-то трескалось и надламывалось. Наверное, остатки надежды, что все еще можно было выправить. Шестерни защитных механизмов крутились нехотя, но уверенно, и рациональность начинала анализировать. Она сказала: «Было хуже, когда ты смолчал о землетрясении». Она успокоила: «Ему было больнее, когда тебя ранила Цяо Лин. А это так, всего лишь недоразумение. Он справится». Лу Гуан хотел бы в это верить — что он был бóльшим мудаком, чем сейчас, когда хотел сохранить их хрупкий мир от разрушения. Диу Лян кланялся, придерживая очки, когда Лу Гуан вышел из проявочной. Он оставил деньги ровной стопочкой совсем новых купюр рядом с аккуратно сложенным письмом и истертой фотографией. Лу Гуану не нужно было разворачивать пожелтевшие листки — он уже прочитал все в прошлом. Но их надо было показать Чэн Сяоши, надо было обсудить план, надо было хотя бы примерно обозначить временные рамки, когда в прыжке появятся возможность поискать шкатулку. Но Чэн Сяоши прыгнул, не обсуждая вообще ничего. Обезоружил Лу Гуана очередной колкостью и исчез, растворяясь в бездне. Лу Гуан заглянул в нее едва-едва, сквозь плотную завесу времени, и даже так его обдало холодной тьмой и липким страхом. Чэн Сяоши предстояло нырнуть с головой, без подготовки и последнего вдоха. Лу Гуан смотрел на фотографию, словно на актеров на сцене — мягкие, выверенные улыбки на лицах, ровные осанки, прилизанные прически. И подпись на обороте — буквами ровными, словно сошедшими с прописей — «День семьи 15.05.19ХХ». Лу Гуан смотрел, а затем — заглянул за кулисы, ныряя следом. Щелкнула и медленно погасла вспышка стоявшего на кухонной тумбе фотоаппарата. Лу Гуан спиной почувствовал, как сползают улыбки родителей, и только Лян пока еще не понимал, в каком спектакле играет, и продолжал улыбаться. Началась работа. И завтрак. От неуверенной, робкой и тихой заботы Чэн Сяоши отмахнулся. «Это просто работа» — повторял себе Лу Гуан, глотая засвербевшую внутри тревогу. «Просто работа» — говорил он мысленно, вслух давая подсказки и справки. Но это дело — это проход по кромке ножа на грани, и просто закрыть глаза на этот факт не получалось. Как и не получилось не заметить рвения Чэн Сяоши — не такого, как обычно, это было не легкомысленное геройство, а побег. Побег, видимо, настолько желанный, что даже от ударов линейкой он не выплюнул ни одного ругательства на волны их канала связи, ни разу не пожаловался. Это просто работа — поэтому Чэн Сяоши уточнял только рабочие вопросы. Лу Гуан не боялся ударов линейкой и словесных выволок, он прекрасно знал, что с этим Чэн Сяоши справится и даже не вспомнит назавтра. Волнение ядовитой змеёй сворачивалось под ребрами от возможности Хуна повлиять на Чэн Сяоши. Нестабильного Чэн Сяоши. Доверчивого Чэн Сяоши. Любящего слушать и помогать Чэн Сяоши. «Это просто работа» — и они с ней справятся. Всегда справлялись. Иначе бы не дожили до сегодняшнего дня. Поэтому Лу Гуан шерстил электронные реестры и вчитывался в письмо, пока Чэн Сяоши аккуратно исследовал комнату. Глаза снова и снова пробегали по ровным строчкам предсмертной записки Хуна. «Надеюсь, вы никогда не найдете эту проклятую шкатулку. Если же, однако, она тебе когда-нибудь понадобится… Что ж, в этом письме я оставил все подсказки к ее местонахождению.» Ищи. Думай. Он зачитывает обрывки Чэн Сяоши. Они оба цепляются за фразу «Ты слышал, что ангелы всегда приходят с востока?», но это, очевидно, лишь часть шифра. Они читают вслух снова и снова то, что Хун написал Ляну перед тем, как вздернуть себя на петле: «Давай не будем о грустном, все-таки это наш с тобой последний разговор. Сегодня необычайно тепло, согласись? Градусов двадцать, не меньше. Ты никогда не думал, какая температура там, наверху? На небе. Я уже совсем скоро это проверю. Ты слышал, что ангелы всегда приходят с востока? Посматривай туда почаще, потому что после смерти я планирую стать твоим личным ангелом-хранителем!» Может быть, под «верхом» он имел в виду что-то более реальное, чем Небо? «Попробуй проверить чердак. По планам застройки, которые я нашел, он должен быть», — сказал Лу Гуан. И именно в этот момент в дверь Хуна постучались.