Погребая Солнце (Bury the Sun)

             — Произошло какое-то недоразумение!              Цепь до боли впивается в запястья Юнхо, когда тот дергается, пытаясь привлечь внимание тюремщика.              — Я думал, мне платят за работу! Я думал — совершенно законную и вполне легальную! Я не знал…              — Не знал, но факт остается фактом. Преступление есть преступление, даже если ты об этом не знаешь, — раздраженным тоном произносит тюремщик, поднимая со стола очередную бумажку и вписывая в нее свое имя.              Все это совершенно не нравится Юнхо, но прямо сейчас его чувства мало на что влияют. Да и никогда не влияли, если уж на то пошло, учитывая, что принадлежит он к классу Веров — практически изгнанников, которым и просто жить-то едва ли разрешено, что уж говорить о наличии собственного мнения.              Справедливости для них никогда не существовало. Сигни напитываются точно такой же магией — обратная сторона той же монеты — и при этом те составляют элитную королевскую армию. Уже многие века настроения неизменны: Сигни используют магию, владеют ею, подчиняют ту своей воле. Веров же — грязных, звероподобных — использует сама магия, поглощает их, слабовольных и неуравновешенных.              Юнхо никогда не считал себя чем-то используемым, вот уж спасибо, и тем более — неуравновешенным. Уже целых несколько месяцев он ни разу не обращался, да и когда обращался, то делал это в каком-нибудь укромном уголке, подальше от глаз даже собственной родни.              Справедливости для них не существовало, вообще нигде, но никакого другого мира Юнхо не знал. Так что Веры старались держаться уединенно, жили в крохотных деревнях подальше от городов и подальше от тех, кто в лучшем случае осудит их, а в худшем — просто убьет.              Ему вовсе не хотелось гнить в тюрьме лишь за то, кем он родился. Хотя мать его бы сказала, что гнить он будет скорее за то, что оказался настолько глуп, чтобы принять работу в городе, но гнить в тюрьме он в любом случае не хотел.              — Прошу вас, — вновь пытается он. — Я ничего не знал, я думал, что это обычная доставка. Если бы вы просто… — он тяжело сглатывает, борясь со стыдом. Унижаться перед этими людьми ему противно до тошноты. — Если бы вы могли на этот раз сжалиться…              На лице тюремщика появляется насмешливая улыбка. Откинувшись на спинку стула, он закидывает ноги на стол, делая вид, что размышляет над его просьбой.              — Не-а, — наконец провозглашает тюремщик. — Не-а, сомневаюсь, что смогу на этот раз сжалиться. Ты себе вообще представляешь, сколько раз я уже это слышал? Жалеешь вот так вашу породу — и ничего не меняется. Ты же не будешь жалеть термита, которого найдешь дома? Зуб даю, эта чертова букашка понятия не имеет, что творит, и все-таки она продолжает и продолжает портить тебе дом. Так что — нет. Ты останешься здесь до тех пор, пока магистрат не изучит твое дело и не вынесет приговор.              В горле Юнхо поднимается злость и смятение, холодные и режущие. Он не заслужил этого всего; он, черт побери, хороший человек, так все говорят, да Юнхо и сам себя не плохо знает — он всегда старается делать людям только добро! Ну, или в основном, никто ведь не идеален, но все же…               Выдернув себя из задумчивости, он шепчет:               — Господин, прошу вас. Я… я хороший человек. Я не…               Вслух это звучит еще глупее, так что ответный смех тюремщика его даже не удивляет.               — Ну что ж. Вот тогда хороший ужин для хорошего человека. Жри давай.               Произнеся это, он швыряет на пол камеры тарелку сухой говядины с холодной кукурузной кашей, и, врезавшись в камень, еда расплескивается прямо по грязному полу. Юнхо смотрит на нее, застыв и не моргая, пока тюремщик покидает помещение. Юнхо продолжает смотреть. И продолжает, и продолжает — не способный ни расплакаться, ни по-настоящему осознать хоть что-либо.               Такое чувство, словно его разум решил, будто стоит ему замереть достаточно неподвижно, и он сможет стереть начисто все произошедшее — отмотать время назад к тому моменту, когда его еще не обрекли на эту ужасную участь; к тому моменту, когда удар городского стража еще не лишил его сознания; к тому моменту, когда бродячий наемник с дружелюбными манерами еще не появился в окрестностях конюшен у его деревни с предложением легкой работы.               Дни проходят один за другим. Бесконечные дни, как минимум несколько — в этом он уверен. Ровно до тех пор, пока не начинает мысленно считать, сколько раз в крошечной щели каменной стены вставало солнце, и каким-то образом насчитывает лишь два.               Время от времени ему в камеру швыряют дрянную еду. В углу для него стоит ведро воды — пить и умываться. Его челюсть болит. Свежие царапины на руках тоже болят. В тюрьме пусто и тихо, не считая приглушенных разговоров стражей за дверью.               — Расселись там снаружи, чтобы не приходилось терпеть всю эту вонь, — бормочет Юнхо себе под нос.              Скучно. Больно. Тревожно. В какой бы позе он ни уснул или ни уселся — какая-то часть его тела затекает не далее, чем через четверть часа, так что денно и нощно ему приходится бесконечно ворочаться.                                   Дверь открывается со скрипом, особенно громким в кромешной темноте. Напуганный, Юнхо морщится от боли, пытаясь встать и жмурясь от внезапного яркого света фонарей.               — Ладненько, пора на выход. У магистрата есть на тебя планы, но попробуешь сбежать — пристрелят без сожалений.                 С тошнотворно любезной улыбкой тюремщик отмыкает его камеру.               — Куда меня ведут? — спрашивает Юнхо, прекрасно зная, что не получит ответа.               — Вы только посмотрите на эти клыки, — насмехается один из стражей, после чего выталкивает его за дверь.               Другой тоже хохочет.               — Какая, мать его, мерзость.               Натянув мешок из грубой ткани Юнхо на голову, страж обвязывает тот вокруг его шеи веревкой — слишком туго.               Все, что Юнхо удается понять, это то, что его толкают, пихают и трясут сначала по коридору, потом по какой-то улице, нескольким лестницами, снова по улице, после чего следует долгая-долгая дорога в чем-то вроде повозки. Если судить по звукам и запахам снаружи — они совсем покидают город. К тому мгновению, когда повозка замедляется, его пальцы и нос совершенно немеют от холода ночного воздуха.              Не прекращая дрожать и часто моргая, он всматривается во тьму за тканью, покрывающей его лицо, и отчаянно вслушивается, пытаясь понять, что же произойдет дальше.              Внезапно чья-то рука грубо дергает Юнхо за предплечье. Тот пытается подняться, чтобы выбраться из повозки, но шанса ему не дают. Неловко согнувшись, он приземляется прямо на колени, громко вскрикивая от боли.              Его вздергивают вверх, поднимая на ноги, и тащат по каким-то ступенями, затем бесцеремонно швыряют прямо на деревянный пол.              Обращаясь к кому-то в комнате, тюремщик смеется над своей же шуткой.               — Надеюсь, наш Вер придется вам по вкусу, — слышит его Юнхо. — Как знать, может скоро еще одного привезу.              За спиной Юнхо захлопывается дверь, и в повисшей тишине ему удается расслышать шорох шагов. Один человек позади него и сейчас его обходит, еще двое по его левую сторону — насколько он может разобрать, затаив дыхание.              Повисает тишина. Он буквально чувствует на себе чужие взгляды, и ему тут же становится стыдно. Грязный, весь в крови, еще и связанный. Воистину, Вер, предоставленный чужой милости.              — Отдайте его Сонхва.                                   Его поднимают на ноги и вновь ведут вверх по лестнице. Радует хотя бы то, что рука, держащая его теперь, мягче, чем руки тюремных стражей, и на этот раз его толкают на стул, а не на землю.              В пустой комнате не раздается ни звука. В этой тишине проходит одно мгновение за другим, и Юнхо задумывается, на сколько его тут оставили, — внезапно его накрывает дикий страх перед тем, что о нем забудут, что он не сможет избавиться от цепей и мешка на голове и умрет в этом кресле с голоду.              И тут в комнату заходит незнакомая пара ног, раздается чье-то недовольное цоканье и бормотание:              — Могли бы и снять все это.              С его головы стягивают мешок, заставляя поморщиться от внезапного света тусклых фонарей.              Открыв наконец глаза, он видит человека, сидящего перед ним на кровати с нечитаемым выражением лица. Красивого лица. Сигни.              У Юнхо внутри все переворачивается и тут же застывает. Единственные условия, при которых кого-то из Сигни можно увидеть рядом с Вером, — когда этот Вер порабощен и привязан к Сигни, чтобы стать для того Источником.              Предполагалось, что это должно быть для Веров честью, добровольным подчинением, возможностью сделать свое неполноценное существование хоть чем-то полезным для империи. Однако ни один из его знакомых Веров так на происходящее не смотрел.              Его наполняет настоящий ужас. Во мгновение ока он превратился в ходячую страшилку для каждого родителя-Вера: держись подальше от городов, а не то исчезнешь и окажешься в плену у этих мерзких магов.              С ним не должно было произойти ничего подобного. Он же, черт возьми, хороший и не сделал ничего дурного. Такие вещи обычно случались с настоящими преступниками, которых наказывали за какие-нибудь ужасные злодеяния.              — Меня зовут Сонхва, — произносит Сигни. Совершенно спокойно, как будто вся жизнь Юнхо, какой тот ее знал, не подошла только что к концу. Как будто он не собирался теперь выжать из Юнхо всю магию до последней капли и спустя пару месяцев или лет выбросить его, словно пустой мешок.              Сонхва внимательно изучает лицо Юнхо и хмурится. До чего же выразительные у него глаза — потрясающий набор противоречий, как и весь остальной его облик. Мягкие, округлые, утонченные, острые, строгие, проницательные, сдержанные.              Яркие брови Сигни сдвигаются еще сильнее, когда он замечает царапины, покрывающие руки Юнхо. Его тонкие пальцы пробегаются вверх и скользят по подбитой челюсти.               — Позволь мне залечить это, — тихо бормочет Сонхва. — И тебе стоит принять ванную.              После всего, через что он прошел, чувствовать стыд за то, как от него, должно быть, несет — глупо, но мысль о том, что он — такой пыльный и грязный — предстал перед настолько красивым человеком, пускает волну смущения сквозь все его тело.              — Прости, — неожиданно сам для себя произносит он, и извинение его звучит настолько абсурдно, что у него вырывается нервный смешок.              Сонхва непонимающе склоняет голову, опуская взгляд на улыбку Юнхо.              Тому требуется пара мгновений, чтобы осознать, что он смотрит на его клыки. Юнхо крепко сжимает губы.              — Я Сигни, — произносит Сонхва, хотя совершенно никакой необходимости в этом не было.              Можно подумать, Юнхо мог не догадаться по его шелковым одеяниям серебристо-голубого оттенка, который было разрешено носить лишь Сигни; одеяниям, спадающим по его стройной фигуре словно струи воды и сдерживаемым на талии строгим корсетом. Или по огромному кольцу того же цвета на его указательном пальце, или по тончайшим серебристым отметинам на его зрачках, подобным россыпи звезд.              — Я Сигни, — вновь повторяет он, когда Юнхо, ничего не ответив, лишь моргает, глядя на него. — Но это не то, что ты думаешь.               — Ты не собираешься принудить меня стать твоим Источником?              — Нет. Ну, вообще да, но нет. Лично я принуждать тебя не собираюсь, не в этом дело… — он качает головой, заправляя за уши длинные пряди, но это не помогает, и волнистые локоны в ту же секунду вновь выбиваются, обрамляя его лицо.              Проведя рукой по воздуху, он указывает на пространство вокруг них:              — Мы… мы не во дворце. И даже не в столице. Я не… нас с тобой свяжут, — осторожно произносит он. — Но я не планирую использовать тебя таким образом.              Юнхо просто продолжает смотреть на него, начиная уже немного беспокоиться, что голова его пострадала куда сильнее, чем он думал, ведь все, что он сейчас слышит, совершенно не имеет смысла.              — Это как? — произносит он наконец спустя несколько мгновений усиленных размышлений.              Улыбка тут же освещает глаза Сонхва — воистину ослепительное зрелище.               — Тебе стоит принять ванную, — повторяет Сонхва. — И поесть, и позволить мне тебя подлечить. А потом поспать. Теперь это твоя комната, ну, точнее наша. Вот твоя кровать, — он указывает на кровать у дальней стены.               — Ладно, — единственный ответ, на который оказывается способен Юнхо. Подняв скованные цепями запястья, он тупо смотрит на них, не в силах сформулировать вопрос.              — Ой, сейчас, — Сонхва свистяще бормочет пару слов, что отдаются покалыванием в позвоночнике Юнхо, и металлические скобы тут же разваливаются. Аккуратно стянув их с запястий Юнхо, он вновь поднимает на того взгляд. — Им правда было нужно так крепко тебя связывать?               Его вопрос звучит вполне искренне, и Юнхо мотает головой.              — Вышло недоразумение, — сдавленно отвечает он.              Больше Сонхва ничего не спрашивает, лишь пару секунд изучает его своими выразительными глазами полыми любопытства.              — Я должен всюду сопровождать тебя, — произносит он извиняющимся тоном. — И до ванной тоже. Пока… пока нас не свяжут.              Им обоим неловко, так как оба они хорошо понимают, что подразумевается под этими словами: ведь потом ты в любом случае не сможешь сбежать, даже если захочешь.              Ванная и правда помогает. Горячая вода кажется просто божественной и расслабляет его мышцы, болезненно сжатые от перенапряжения. Юнхо хотелось бы остаться здесь подольше, но его желудок начинает урчать, а сам он вымотан до предела и к тому же до боли отчетливо ощущает Сонхва, который все это время сидит прямо за дверью в ванную.              Он чует его запах, порой напоминающий мускатный орех, порой — глицинию. А еще, его аура мерцает даже сквозь толщу стены. Особого голубого оттенка, принадлежащего Сигни; более обширная, чем у простых людей; а границы ее более размытые, чем у любого из Веров, что он встречал.               Когда он выходит из ванной комнаты, Сонхва тут же поднимается на ноги.              — Спасибо, что не обратился и не выскочил в окно, — произносит тот с легкой улыбкой.              — Полагаю, далеко бы я не убежал.              По правде сказать, Юнхо был слишком сильно истощен и вообще не в состоянии соображать, так что такая идея его даже не посетила.              — Да, тут ты прав, — Сонхва изучает его лицо. — Завтра я расскажу тебе побольше. Сейчас я не уверен, что ты в состоянии продержать глаза открытыми дольше четверти часа.              Сонхва усаживает его за стол в своей комнате. Точнее, по-видимому, в их комнате. Туда уже принесли тарелку еды — всего лишь остатки от ужина, но даже так, это самая свежая и вкусная еда, что Юнхо видел за последние дни.              Услышав спустя несколько минут, как вилка скребется об опустевшую тарелку, Сонхва присаживается рядом с ним и ласково поворачивает Юнхо лицом к себе.              — Прости, — вновь начинает Юнхо, уже готовясь защищаться и объяснять, что он уплетает еду практически не жуя вовсе не потому, что он Вер, но его слова тут же замирают в горле.              Зрачки Сонхва сужаются до тоненьких щелочек, словно у змеи, пока тот мягко что-то бормочет. Юнхо тут же накрывает волна ощущений, настолько холодных — что обжигают, настолько горячих — что плавят все вокруг. Глубоко вздохнув, Юнхо закатывает глаза. Такое чувство, будто его мозг проваливается внутри головы куда-то назад — напоминает удовольствие от выпивки, когда слегка перебрал. Перед его внутренним взором пролетают крохотные и давно забытые фрагменты воспоминаний: платок, с вышитой на нем уточкой, который он потерял в детстве; покрытые пятнами черники руки его первой детской влюбленности; розовая пуговица, ярко сверкающая в грязной луже.              Вздрогнув, он вновь приходит в себя, обнаруживая, что совсем уронил голову в руки Сонхва. Его челюсть теперь почти не болит, да и в целом то ужасное чувство, словно все его тело — ходячий синяк, начало ослабевать.              Пару долгих мгновений они лишь молча изучают друг друга. Глаза Сонхва вновь стали прежними, и он все еще придерживает отяжелевшую голову Юнхо, мягко улыбаясь.              — Стало получше?              Резко вздохнув, Юнхо выпрямляется, снимая ношу с рук Сонхва.              — Получше, спасибо. Прости.              Уголок губ Сонхва подергивается в усмешке.              — Тебя только что похитили, и все же за последний час ты извинился уже три раза.              Юнхо насмешливо фыркает сам над собой.              — Да просто… я уже несколько дней вообще ничего не понимаю. Не могу даже… сам до себя достучаться, — он лишь пожимает плечами, даже в этот момент не уверенный, что вообще хотел сказать.              — Поспи. Тебе стоит поспать, — подняв Юнхо со стула, Сонхва мягко подталкивает его в сторону кровати. — Хорошенько поспать. Если только чего-нибудь не случится, тебе здесь ничего не грозит.              Согласно кивнув, Юнхо забирается в постель и натягивает одеяло до самого подбородка. И уже спустя пару мгновений глубоко засыпает.