Погребая Солнце (Bury the Sun)

             Следующим утром Сонхва будит его довольно поздно, предлагая тарелку еды. На нем надета знакомая Юнхо повседневная форма Сигни: серебристо-голубые одеяния поверх белых шелковых штанов и такой же белый широкий пояс — мягкая, более свободная версия тугих и сложных корсетов, что им приходится носить на людях.              За всю свою жизнь Юнхо видел Сигни лишь пару раз, и то на безопасном расстоянии. Как и все остальные, Сигни редко наведывались в маленькие разбросанные на местности деревушки, в которых жили Веры. Только если вдруг не случалось чего-то серьезного.               Однажды, когда Юнхо был еще совсем юн, королевские стражи навестили его деревню в сопровождении двух Сигни — те участвовали в расследовании убийства. Второй раз, пару лет назад, Сигни посетил их, чтобы сопроводить Вера, которому было позволено выбрать себе наказание за десятки лет неуплаты налогов: стать Источником или провести остаток своих дней в трудовом лагере.               Еще пару раз подработка по доставке разных вещей приводила Юнхо на окраины больших поселков и городов, где ему доводилось издалека видеть нескольких Сигни, словно голубые цветы возвышающихся посреди улиц.              Он всегда неплохо умел ослаблять свою ауру, как порой это делали некоторые Веры, чтобы оставаться незамеченными. И даже несмотря на такой навык, в те короткие визиты в города при виде Сигни его все равно накрывал настоящий ужас, и он принимался мысленно умолять получателя доставки поторопиться с оплатой и позволить ему наконец покинуть городские стены.              И вот теперь, видя Сонхва прямо здесь, перед собой, он чувствует, как в груди его начинает клокотать то же самое нервное отторжение. И как ему выбираться из этой передряги? Он просто обязан выбраться. Принять происходящее значит проститься с жизнью, а он не может вот так вот взять и умереть. Каким бы приятным для Сигни Сонхва не казался, Юнхо чувствует себя так, словно ему подает завтрак дикая пантера.               — Ну что, — начинает Сонхва, наблюдая, как Юнхо поглощает свою еду, — как ты себя чувствуешь?               Фыркнув на такой вопрос, Юнхо настороженно поднимает на него взгляд.              — Чувствую себя довольно-таки несправедливо заключенным и похищенным, а ты как поживаешь?               На губах Сонхва появляется улыбка, полная искренней забавы и в то же время сочувствия.              — Я имел в виду твои раны.              — Лучше, спасибо, — он слегка потирает свое колено, на котором остался только небольшой синяк.              — Так вот, я Сигни, — повторяет Сонхва, опускаясь на стул напротив Юнхо. — Но я, вроде как… не совсем в ладах с законом, — он начинает было смеяться, но тут же нервно морщится. — И оказался тут, можно сказать, тем же путем, что и ты, хотя и не прям один в один…              Юнхо с большим трудом пытается вообразить, как этого утонченного Сигни бросают в грязную вонючую клетку, едва ли не ломают ему челюсть, а потом кормят объедками с пола.              — Тебя тоже несправедливо обвинили и посадили в тюрьму?              — Ну-у, — Сонхва смущенно морщится, будто самую малость стесняется. — Я и правда делал то, в чем меня обвинили. Я… эм-м, — он окидывает Юнхо взглядом и выпрямляется в кресле. — Я в самом деле отказывался сохранять целомудрие, в самом деле употреблял кое-какие вещества, в самом деле ездил верхом вместо того, чтобы сидеть в карете, и в самом деле участвовал в заговоре с целью разоблачения взяточничества среди капитанов. Это все провозгласили «государственной изменой и мятежничеством».              Продолжая сидеть в своем кресле с прямой спиной, он пожимает плечами, словно все дело лишь в точке зрения.              — Как-то так. Ну и в любом случае, это только то, о чем они смогли узнать. А раз уж я один из королевских Сигни, обычное наказание бросило бы тень на всех Сигни, так что мне позволили исчезнуть. Сюда, где за мной… присмотрят.              Что ж. Такого Юнхо точно не ожидал. Он-то предполагал, что Сонхва по меньшей мере находится здесь по собственной воле и что тот — один из его похитителей. Он внимательно изучает его лицо, заново взвешивая свое понимание того, что из себя представляет этот человек, с его мягким, чопорно-элегантным и в то же время острым взглядом.              — Вот как, — единственный ответ, на который у него хватает сил. Слишком много мыслей одновременно заполняют его голову. Горечь от того, что Сигни может натворить столько всего, и жизнь его едва ли изменится, в то время как Вер может и вовсе ничего дурного не сделать, но будет жестоко избит и оторван от всего, что знал. — А сюда, это куда?              — Монастырь Бораста.              Вот оно что. Звучит не так уж плохо. Но, подумав мгновение, Юнхо хмурится — его представления о монахах Бораста не особо вяжутся с похищениями и тайнами.              Почувствовав его недоумение, Сонхва поясняет:              — Монастырь Бораста был, можно сказать, захвачен и развращен сектой последователей Амальксы.              Амалькса — колдунья, одна из тех полубогов, которым порой поклоняются люди. Хотя Веры, как правило, считали полубогов переменчивыми и коварными, недостойными внимания и сил, ведь божественный дух и так был повсюду и до него легко было дотянуться.              Точнее, легко дотянуться до него было Верам. Для обычных же людей риски поклонения полубогам часто были вполне оправданны, так что разные культы и секты процветали во все времена. Лишь четыре полубога были общественно признаны, одним из них и был Бораст — бог растений и урожая.              — Не знаю, как много слышали Веры о богах и их культистах, но Амалькса обычно привлекает людей довольно… странных, — наконец подбирает слово Сонхва, морщась. — Странных и жаждущих магии. Вот так мы и оказались здесь. У магистрата с ними что-то вроде соглашения — это все, что я смог понять. Они заставляют меня помогать им с какими-то ритуалами и заниматься исследованиями, на которые сами они не способны, не будучи наделены никакой магией. До сих пор все было вполне безобидно, хотя я и старался не задавать лишних вопросов.              — А ты не пробовал просто сбежать?               Опустив глаза к полу, Сонхва качает головой.              — Они донесут во дворец. Дворец расскажет стражам в каждом городе и поселке. На меня откроют охоту и притащат назад, а после этого, без сомнения, проявят куда меньше благожелательности и дадут куда меньше свободы, чем у меня есть сейчас.              — И теперь они собираются… нас связать, — продолжает Юнхо, стараясь подавить дрожь в голосе.              — Мне жаль, — произносит Сонхва, с виду вполне искренне.               — С чего бы? — у Юнхо невольно вырывается резкий смешок. — Какое Сигни до этого дело? Вы веками сковывали Веров и высасывали их досуха.               С таким видом, словно ему нанесли личное оскорбление, Сонхва уже было открывает рот, чтобы начать спорить, но затем лишь шумно выдыхает.              — Ты прав. Я мог бы сказать, что лично я против такого отношения, но это ничего не меняет.       — Ты не можешь просто отказаться?              — Я перебрал в голове тысячи вариантов. Они просто заставят меня, а если я окажу сопротивление — убьют. Я для них не настолько важен.              — И я в любом случае умру, — тихо произносит Юнхо, гоняя по тарелке кусок картофеля.              — Мне жаль, — шепчет Сонхва. — Я правда… Я не врал, я не собираюсь тебя использовать, я…              — Пока тебя не заставят?              В ответ Сонхва лишь пристально смотрит на него с искренней мукой в своих огромных глазах.              — Они могут заставить меня совершить ритуал, но не могут заставить использовать тебя. Я могу сказать, что ничего не получается, или… или что я поглощаю, сколько могу, и они никогда не узнают, что это неправда. Или…              Кивнув, Юнхо натягивает вымученную улыбку. Он не может больше это слушать. Так или иначе, все происходящее неизбежно приведет его к смерти или по меньшей мере к существованию в виде пустой оболочки человека. И они оба это прекрасно понимают.              Юнхо копается в остатках своего завтрака, пока Сонхва, хмурясь и жуя губы, сидит, уставившись на стену, и о чем-то, по-видимому, размышляет.              — Нам стоит взять тебе пару комплектов одежды, — произносит тот несколько минут спустя. — В кладовой есть запасные одеяния монахов.              В кои-то веки надеть чистую одежду очень приятно. К тому же, монахи, судя по всему, ценят удобство — замечает Юнхо с облегчением — никаких корсетов для него не видать. Он получает кремового цвета штаны, мягкие и свободные, и рубашку, напоминающую короткий халат, с пуговицами на правой стороне.              — Хорошо смотрится. Монашеские одеяния тебе к лицу, — замечает Сонхва, поглядывая на него искоса и улыбаясь чуть настороженно, будто бы не уверенный, не жестоко ли в такой момент произносить что-то игривое. — Возьми еще пару обуви, пока мы здесь, и куртку. Что еще… вторую подушку? О, и носки.              Запихнув все в найденную на полках сумку, он прихватывает еще и шерстяное одеяло на всякий случай. Спустившись на нижний этаж, они проходят по огромной столовой, кухням, библиотеке и небольшой пристроенной оранжерее, полной разных трав и помидоров. Вполне себе милая тюрьма, отмечает про себя Юнхо.              Затем они возвращаются в свою комнату. Вжавшись спиной в стену, Юнхо тут же закрывает глаза, не имея ни малейшего желания разговаривать, совершенно измотанный. Сонхва, по-видимому, настроенный позволить ему сбежать из реальности хотя бы таким вот образом, садится читать книгу, в то время как сам Юнхо продолжает беспокойно плавать на грани сна и яви.              Долго скучать ему не приходится. Пару часов спустя Юнхо будят — на лице Сонхва ужасное сожаление, а за спиной его в дверном проеме маячат два незнакомца.              Их короткая дорога походит на какой-то искаженный сон. В горле Юнхо заседает комок ужаса и бессильной ярости, и, пока его ведут по деревянным коридорам и покрытым травой холмам прямо навстречу его участи, он не чувствует даже земли под собственными ногами. Поднявшись на вершину одного из нескольких пологих холмов, они подходят к каменному зданию, окруженному можжевельником и высохшей травой, что сияет золотом под последними лучами заходящего солнца.              Его сердце громко колотится где-то в горле. Если я вырвусь из хватки монаха, что держит мою руку, если примусь бежать, и бежать, и бежать к тем деревьям, прямо через виноградники у подножья, если обернусь, тогда, возможно, смогу бежать достаточно быстро…              Возможно, если бы монах был всего один или хотя бы двое. Возможно, если бы еще трое не ждали у входа в этот каменный замок. Возможно, если бы каждый из них не держал в руках по арбалету, словно они так и ждут, что он окажется мелким грязным оборотнем, только и ищущим случая сбежать.              Огромные двери открываются с протяжным скрипом, и Сонхва укладывает руку ему на спину. Извиняется, думает Юнхо, но бросив взгляд на Сонхва, видит, что тот и сам напуган.              Внутри здания оказывается бассейн, наполненный водой, а вокруг него по направлениям четырех сторон света расставлены масляные фонари. У дальней стены располагается каменная скульптура Серебряного дерева, символа Бораста. Возле ее пьедестала стоят два монаха, только вот надеты на них совершенно точно не одеяния монахов Бораста. На пьедестале лежит куча разных приспособлений, но Юнхо их не узнает.              Его и Сонхва помещают на восточной и западной сторонах бассейна, в то время как у Юнхо в голове продолжает крутиться поток мыслей, бессвязных и полных паники. Если прямо сейчас, пока они заняты, я брошусь к двери и обращусь, они меня поймают? Все будет в точности так, как говорил Сонхва? Меня выследят до самой деревни? И убьют любого, кто попытается меня укрыть? Я не настолько важен для них, как Сигни, вдруг они бы сдались…              Резкий крик боли, вырвавшийся у Сонхва, заставляет его вскинуть голову. Монахи прикрепляют к плечу Сигни какой-то металлический обруч — широкий, с рядом острых шипов, направленных внутрь. По его предплечью тут же начинает стекать кровь.              Юнхо приходится собрать всю имеющуюся силу воли, чтобы не обернуться, когда монахи направляются в его сторону с точно таким же обручем.                Не становись тем монстром, которым они тебя видят. Не становись тем монстром, которым они тебя видят.                 Нелепая попытка удержаться за чувство собственного достоинства. Несмотря на нее, из его горла сдавленно вырывается низкое рычание, заставляя монахов на мгновение замереть в нерешительности.                  — Веди себя хорошо, псина.                Возможно, терять контроль и становиться монстром он и не намерен, но взбунтоваться — вполне себе. Оскалившись, Юнхо клацает зубами в сторону монаха и не может сдержать смеха, когда тот испуганно пятится, спотыкаясь и едва не роняя из рук бутылку.                — Я не псина, — выплевывает он, дико озираясь по сторонам и сжимая руки в кулаки, чувствуя, как вся комната вокруг него начинает плыть.               С мрачным видом и минимальной возможной осторожностью монах защелкивает на его руке металлическое кольцо, и острые шипы тут же впиваются в его кожу.               Руку обжигает болью — и Юнхо громко вскрикивает. Не обращая на него ни малейшего внимания, монахи крепят один конец огромной железной цепи к кольцу на руке Сонхва, а другой — к руке Юнхо, погружая тяжелые звенья в воду между ними.              Один из монахов, тот, что держал бутылку, выливает немного ее содержимого в бассейн, пока второй, стоя рядом с книгой в руках, читает какие-то заклинания, которые Юнхо не только не способен понять, но едва способен даже расслышать, от ужаса теряя всякую связь с реальностью. В его ушах громко пульсирует кровь. Затравленно озираясь, он все пытается отыскать выход, которого не существует; загнанный в угол, связанный, он не может, он просто не может вот так умереть, просто не может…              И тут его глаза останавливаются на Сонхва, чей полный боли взгляд ни на секунду не отрывался от его лица. Они продолжают пристально смотреть друг на друга, пока монах льет жидкость из бутылки сначала поверх ран на руке Юнхо, затем повторяет то же самое с Сонхва. Смешанная с зельем кровь ленивыми струями стекает по цепям, встречаясь в прозрачных водах бассейна и окрашивая их темно-бурым.              А затем — молниеносно, словно змеи, бросающиеся в атаку, — потоки воды устремляются обратно вверх по цепям.                Юнхо будто обухом хватают по голове, и с низким стоном он падает на землю, не способный пошевелить ни пальцем. Сотрясаясь точно в агонии, он едва улавливает слухом звон цепей о пол, когда Сонхва бросается вперед, желая ему помочь.              Монах с книгой останавливает Сигни, наставив на того кинжал, в то время как второй монах оказывается достаточно глуп, чтобы уложить руку возле лица Юнхо. Движимый чистым инстинктом, тот бросается вперед, вгрызаясь клыками в его ладонь и кусая изо всех сил, — давление и привкус крови на языке удерживают Юнхо словно якорь, пока разум и все тело его борются с посторонней магией, постепенно проникающей внутрь.               Он не реагирует ни на жалкие крики монаха, ни на полный горечи смех Сонхва и лишь краем уха улавливает его издевку над монахом: «Получай, что заслужил».              — Останови его сейчас же! — приказывает второй монах, на что Сонхва лишь пожимает плечами.               — Извиняюсь, но магия еще не подействовала. Не выйдет.               Но это все уже не важно — сознание начинает стремительно покидать Юнхо, его голова с громким стуком врезается в холодный каменный пол, и больше он уже ничего не слышит.