Ночь

Полденцы толпились у главного входа. Стояли вдоль стен тоннеля. Шептались, кидали друг на друга взгляды, наполненные сомнением. Чего-то ждали. Были откровенно встревожены. Бродяга шёл мимо, не замечая совершенно никого. В дальнем конце его ждал Молот и нечто, что смогло того напугать. Молот не просто так подался в часовые — он никогда ничего не боялся, шёл напролом, если брался чинить — доводил до конца, брался рушить — тоже. Он не стеснялся глазеть на погибель, обладал абсолютной крепостью духа и воли. За это Бродяга особенно его ценил. Решётка была открыта, но Молота поблизости не нашлось. Бродяга ускорил шаг и вышел на улицу — в сорока метрах полукругом стояла ещё одна группа братьев. Когда Бродяга приблизился, они притихли и расступились, открыв ему обзор. На сырой земле перед ними лежал кто-то в серо-белых монолитовских камуфляжных штанах и зеленоватого цвета старой, изношенной футболке. Он совсем не двигался, даже, казалось, не дышал. Бродяге хватило беглого взгляда, чтобы признать гостя. Того самого, что несколько дней назад наплевал ему в душу и отправил прочь. Значит, предложение лидера «Полудня» он всё-таки принял. — Он жив, мёртв? Вы проверили? — спросил Бродяга, скользя взором по мрачным лицам соратников. Они переглядывались друг с другом и с ним, но не спешили с ответом. Молот вышел вперёд. — Мёртв. Немного не успел дойти, — печально отрапортовал часовой. — Братья не понимают, что случилось — он шёл, хромая, а потом упал — и всё. Похоже, нас ждут ещё одни похороны. Бродяга опустился на одно колено, перевернул бывшего монолитовца лицом к небу, прижал два пальца к артерии. Пульса не было. Он проверил ещё несколько раз — точно не было. Вздохнул, отпустил чужую шею. Замер, прислушался. Где-то вдалеке ухнула старая птица, за горизонтом на севере громыхнуло, ветер начал усиливаться. Зона продолжала жить. И Фауст тоже. Короткий, но громкий вздох заставил Бродягу вздрогнуть. Он сразу же перевёл взгляд на того, кого уже несколько минут считал покойником — его глаза были раскрыты, как и потрескавшиеся губы. Он хрипло, с усилием, едва слышно произнёс: — Ты дождался, — и снова потерял сознание. Бродяга среагировал быстро. В черепной коробке его металась единственная мысль: «он жив». Приказал братьям отнести Фауста в лазарет к Славе, как можно аккуратнее и быстрее. Обратил внимание на его ногу — рана, словно ещё сильнее раскуроченная, судя по размазанному пятну ссохшейся крови, была перебинтована. Бродяга шёл следом за спасительной процессией, не отставая ни на шаг. Шёл и думал. Портной делал всё возможное, чтобы помочь раненому. Оказалось, что пулю из ноги он вытащил самостоятельно, рану неплохо обработал, чудом не допустил заражения, но ходить полноценно, конечно, пока не мог. И как сумел добраться до Убежища в состоянии крайнего истощения, голодный, обезвоженный, совершенно жалкий — неизвестно. Пока Слава увлечённо оказывал помощь, Бродяга, переплетя пальцы обеих рук под подбородком, сидел в стороне и ждал. И много думал о том, что делать дальше. И о своей бессовестности. Это ведь по его вине Фауст чуть не погиб в двух шагах от дома. Своего дома. Пусть даже временного. — Жить будет, ходить тоже, — завершив перевязку, констатировал Портной. — Через несколько дней покоя ему обязательно станет легче. Слишком много сил он растерял по пути и, видимо, до его начала. Это тот самый... Бродяга кивнул, не дожидаясь окончания вопроса. — Удивительный элемент, — хохотнул доктор. — Живучий. Такие нам не помешают. — Думаешь, от слепца будет польза? Слепца? Бродягу прошибло. Слава, по всей видимости, тоже напрягся и начал задавать вполне логичный вопрос: — Тогда как он... — и снова был перебит. — Не знаю. Не важно. Не сейчас, — Бродяга вернулся в прежнее положение. — Я с ним побуду. — Хорошо. Я отойду позавтракать. Если что — зови, — Портной выбросил одноразовые перчатки и поспешил удалиться из помещения. Бродяга несколько минут просидел молча, наблюдая за тем, как плавно поднимается и опускается мощная Фаустова грудь. Да, он был обессилен, но крепок. И за жизнь, похоже, хватался железно. Полденец встал, подошёл к ведру с чистой водой, смочил тряпку. Вернулся к Фаусту, аккуратно вытер ему лицо и шею от песка и грязи. Ни одна жилка не дрогнула, будто бывший монолитовец спал непробудным сном и был очень далеко отсюда. — Совершенство, — вдруг произнёс Бродяга, неожиданно для самого себя. Тут же смутился и отошёл в сторону. Фауст действительно был хорош собой, даже в нынешнем состоянии. Лицо его сейчас выражало спокойствие, которого Бродяга уже давно не мог познать. Глядя на спящего сталкера, полденец продолжил полушёпотом свою мысль. — Загадочное. Непознанное. Что же ты такое? И как тебе удаётся... выживать? Конечно, это «непознанное» ему не ответило, продолжая пребывать в бессознании. Бродяга отстал от него, вернулся на стул и уселся, откинув затылок на холодную стену. Долго смотрел в потолок без какой-либо мысли. В голове бушевала пустота, а за стенами Убежища разыгрывалась буря. Её вой доносился по вентиляции, проникал в сознание, усиливал почти привычную — нет, к ней невозможно привыкнуть, — боль. Перед Выбросом. Через десять минут вернулся Портной. Застав Бродягу за ничегонеделанием, решил к нему присоединиться. Всё равно под Выбросом не получится поработать. — Как твоя голова? — поинтересовался Слава, потирая виски. — Как обычно, — равнодушно ответил Бродяга. — Боль со мной. Всегда. Даже во сне не скрыться. В последние дни — особенно. Таблетки твои не помогают уже давно, пью скорее по привычке и по надежде. Знаешь, мне кажется, что и после смерти она останется с нами. — Дубный говорит, что она пройдёт, когда умрёт Зона, — Портной ухмыльнулся своим же словам. Это было невозможно. — Думаешь, смерть Зоны сотрёт с нас её отпечатки? — Бродяга посмотрел Славе в глаза со всей возможной серьёзностью. — Я полагаю, тут ничего уже не поможет. Помню, Ирбис однажды рассказал мне кое-что о ноосфере. Мол, там остаются наши души, или что-то такое, кусок нашего сознания. Ноосфера неразрывно связана с Зоной. Ну, и... поэтому я думаю, что боль всегда будет с нами. И за пределами земной жизни. — Ну ты выдал, — Слава расплылся в глуповатой улыбке. — Это Выброс на тебя так действует, что из нутра философ лезет? Небо над Убежищем раскраснелось, гремело уже совсем близко. Полденцы сбегались вглубь здания, сбивались в кучки. Кому-то было совсем плохо, до тошноты. Те, кто страдал поменьше, старались поддержать братьев. Хотя бы морально. Мозг Бродяги словно обрабатывали напильником, но он стойко держался. — Не знаю, кто из меня лезет, — погодя, ответил Бродяга. — Но со мной точно что-то не так. Всё произошедшее из меня душу вынуло, пересобрало, как кубик Рубика, и обратно вставило, но слишком коряво. Ты знаешь, сколько я проспал после похорон Воробейки? — Да, тебя никто не видел примерно сутки, — задумчиво произнёс Портной. — Ну и что? Зато выспался. Выспался. Но видел ли он что-то во сне? Кажется, да. Или нет. Любые образы в голове расплывались, не успевая формироваться во что-то цельное. Бродяга напряжённо пытался вспомнить, но граница воспоминаний была будто окутана молочной дымкой. Непроглядной, мутной, отделяющей его от чего-то важного. — Ты видишь сны? — спросил Бродяга, продолжая смотреть на Славу. Тот задумчиво склонил голову вбок, прокручивая в мыслях, кажется, не самые приятные мотивы. — Редко, но вижу, конечно, — Портной поскрёб ладонь пальцами. — Из последнего — мне снился чужой дом. То есть, наверное, мой — в какой-то из прошлых жизней. Я нянчил ребёнка. Не скажу, дочь или сына. Это так странно... не помню ни одного лица. Во сне была женщина. Я говорил ей про какие-то чувства, любовь и преданность. Не вспомню её эмоцию, но, вроде бы, она была счастлива. Сон был короткий, странный, и причинил мне много душевной боли. Ведь будущего, такого, как это прошлое, у меня уже никогда не будет. Слава отвернулся, чтобы Бродяга не заметил катящуюся по его щеке слезинку. Совсем крошечную, но выражающую безграничную скорбь по тому, чего, возможно, и не было никогда. Через мгновение тишины и после раската грома он продолжил: — Ещё снилась станция. Братья кричали про смерть для неверных. Монолит говорил, что пора идти. Помню урывками. Может, это и не сон вовсе, а напомнивший о себе кусочек реальности. — Это в прошлом, — с уверенностью сказал Бродяга, почувствовав, как вдоль позвоночника побежали мурашки. — Монолит больше никогда не заговорит. — Мне кажется, некоторые этого ждут, — тихо сказал Портной. — С чего ты взял? Портной, убедившись, что влажная дорожка на щеке испарилась, повернулся к Бродяге снова. Заговорил не сразу, немного помолчал, собираясь с мыслями. Командир без того был не в лучшем состоянии. Говорить ему сейчас такие вещи — значит, продолжить ломать. — Ещё до твоей вылазки на Затон с охоты вернулась группа Фомы, — неуверенно начал он. — За обедом они говорили о Монолите, о нашем прошлом. Я слышал не всё, но кое-что уловил. Фома рассказывал братьям что-то о счастье. О благом деле, которым все мы были увлечены. Знаешь, Бродяга, если они допускают такие мысли, значит, не верят в наш новый путь. Глава «Полудня» словно не слышал собеседника. Он смотрел куда-то сквозь него, далеко, глубоко, недосягаемо. Тишину разорвал слабый третий голос: — Остальные выбрали... другую дорогу, — почти неслышно произнёс Фауст, совсем чуть-чуть приподняв голову. — Не вздумай им мешать, — и снова окунулся в забытьё. Совсем недавно Портной говорил о том, что братья верят в своего лидера и готовы сложить головы за общее дело, а сегодня... оказалось, что настолько просто далеко не всё. Бродяга ничего не ответил, лишь бросил укоризненный взгляд сначала на Фауста, затем на Славу, и ушёл. Выброс миновал, оставив после себя свирепый ветер и тускло рдеющую линию в небе над горизонтом. Бродяга направлялся к выходу из Убежища мимо всех, кто скрывался от непогоды под общей крышей. Мимо тех, кто мог и спасти жизнь, и, выходит, предать. Он не замечал никого — все полденцы для него были бесцветными пятнами, и даже злосчастный Фома, которого он увидел в порыве подойти и что-то сказать, слился с окружением. Мысли сменялись одна другой, никакой упорядоченности в них не было, только каша — они укладывались в голове густыми бестолковыми комьями, мешались, сбивали и беспокоили. По пути на крышу Бродяга повстречал Дубного. — Здравствуй, Бродяга, — натянув полуулыбку, поприветствовал Семён. Он был безрадостен. — Новый гость наделал шуму. Кто он? — Такой же потерянный и наивный, каким когда-то был ты, — ответил Бродяга, тупо глядя перед собой. Не было желания изъясняться, что-то рассказывать, тратить время. Какое-то отчаяние накатило на него волной. Нужно было подумать. В одиночестве. — Давай потом поговорим, у меня есть важное дело. Дубный кивнул и не стал больше донимать лидера расспросами. Бродяга залез на вышку, перескочил с неё на крышу Убежища и поднялся на самый верх. Отсюда открывался вид на реку, лес, и бесконечное серое небо. Пейзаж успокаивал воспалённый разум, наводил в голове приемлемый порядок. Бродяга иногда делал так, когда достигал точек невозврата. Каждое поражение сначала надламывало стержень его характера, а затем укрепляло. Правда сейчас на него разом навалилось слишком много всего. Но это было преодолимо. КПК пропищал. Сначала Бродяга не хотел смотреть, что стало тому виной, но переборол себя. В переписке с Лучом высветилось новое сообщение: «Славик сказал, что тебе плохо. Не зацикливайся на дурном, брат. Если нужна помощь — только скажи, сделаем с Молотом всё, что сможем. Луч». Он зачем-то всегда подписывал сообщения, хотя в этом не было никакого смысла. Бродяга вздохнул и криво улыбнулся. Самому себе, утихающему ветру, спонтанному сообщению, Зоне — улыбнулся, но не знал, кому или чему именно. Вихрь эмоций, преимущественно негативных, сбавлял обороты и распадался на тревогу, сменялся смирением, а за ним — долгожданным спокойствием. Выводы делать рано. Нужно услышать всё собственными ушами, увидеть глазами, поговорить, отпустить, выгнать, в конце концов. Не то чтобы Бродяга не доверял Портному, просто считал правильным проверить всё самостоятельно. Ветер унялся, разогнав некоторые тучи. Стало намного светлее. Бродяга спустился с крыши и вернулся в Убежище, которое по разным делам покинули уже многие братья. Фома ждал его. — Тебе надо как следует отдохнуть, — зачем-то проговорил он, сразу же меняя тему. — Там зомби очнулся, пока ты нюхал ветра. Сходи, посмотри, может, чего дельного скажет. Бродяга приподнял бровь: — Почему «зомби»? — спросил, хотя ответ лежал на поверхности. — Ну он же буквально восстал из мёртвых, — Фома закатил глаза. — Молот потрогал — нет пульса, ты потрогал — тоже нет, а потом раз — и что-то языком чешет, куда-то глядит. Хрень какая-то, не находишь? — Ну да, — бросил Бродяга, сделав шаг в сторону лазарета. Фома направился следом. Фауст сидел на койке, прислонившись к стене плечом, и как загнанный зверь смотрел в сторону двери. Он не мог сфокусировать взгляд на вошедших, но слышал звук шагов и их голоса, поэтому бесцельно водил глазами в примерном направлении. — Монолит вернётся, — сквозь зубы сказал Фауст. — Озарит души каждого, кто сбился с начертанного пути. Ваши души. — Да тут всё запущено, — отозвался Фома, подходя ближе к Фаусту. — Не будет больше никакого Монолита, успокойся. Здесь, на Диком острове, о нём стараются поскорее забыть. — Как можно забыть о том, что продолжает жить в глубине твоего разума? Что стало неотъемлемой частью тебя самого? — Фауст криво ухмыльнулся, то ли от боли, то ли показывая эмоцию, и повернул голову на отзвук шагов Фомы. — Вздумаешь эту чушь нести перед братьями — я тебя хорошенько огрею, — Фома откровенно закипал. Бродяга наблюдал с интересом и сомнением. — Запомни, сейчас ты в гостях на Диком острове. И если хочешь остаться, то должен заслужить наше доверие. Что ты там лопочешь о Монолите? Он в прошлом. Никто, понимаешь, никто его голос уже не слышит. И не надо всю эту грязь из прошлого тащить в завтрашний день. Не здесь. Хочешь тащить — вали из Убежища и делай, что считаешь нужным. Хочешь спокойно жить и знать, что ты для кого-то важен — заткнись, пожалуйста, просто заткнись, вылечись и найди на Диком острове своё место. Бродяга в этом поможет. Бурная реакция Фомы на разговоры Фауста искренне поразила Бродягу. Он переглянулся с Портным, который всё это время молча стоял поодаль и внимательно слушал. Доктор растерянно пожал плечами, но во взгляде его сверкнула искорка надежды. — Фома всё сказал правильно, но я бы выразился помягче, — Бродяга говорил совершенно иначе, спокойно и вкрадчиво. — Мы — «Полдень», для нас Монолит мёртв... — Но дело Его живёт, — перебил Фауст. Бродяга до крови прикусил язык — слова этого человека пробудили в нём раздражение и досаду. Захотелось что-то разбить, сломать, пусть даже чужие кости, лишь бы избавиться от этих чувств. Например, собственноручно свернуть Фаусту шею. Настолько взбрыкнуло отчаяние между рёбрами — ему удалось поддеть то, что не напоминало о себе, сидело там недвижимо долгое время. — Очнись, — произнёс Фауст с нажимом, почти злобно. — Стрелка часов никогда не задерживается на полудне дольше отведённого ей срока.