Ночь

Дубный руководил работами на складе отходов, когда к нему заглянул Бродяга. Братья по двое переносили бочки, расчищая площадку. В дальнем углу склада шипела и пузырилась кислотная аномалия, испарения от неё были видны невооружённым глазом, поэтому полденцы соблюдали технику безопасности. Близко не подходили, дышали через противогазы. Бродяга правилами пренебрёг, но он и заскочил ненадолго — позвать Семёна на разговор. — Дубный, отвлекись на пару минут, — Бродяга подошёл к нему сзади и мягко тронул за плечо. — Обсудим, что ты хотел. Минуло четыре дня после их последнего разговора с Фаустом. Ярость Бродяги поутихла, размазалась, но не отпустила окончательно — оставалась едва заметным фоновым пятном, напоминанием. Он каждый раз проходил мимо лазарета с видом мрачнее тучи, хотел заглянуть, проведать Портного, но не находил в себе сил. Слишком тошно было, беспокойно, безрадостно от того, что текущая картина мира Фауста не укладывалась в пределы его собственной. Дубный закрыл за собой дверь и стащил с головы противогаз. — Я вообще-то на тебя обиделся, — усмехнулся он. — Не был я потерянным и наивным. Если только относительно. — Что за злопамятность? — Бродяга по-доброму смотрел на друга. — Извини, момент был не самый радостный. На самом деле я так не считаю. Семён присел на деревянный ящик и поднял голову, глядя в лицо командира. — Спасибо. Ну что ж, расскажи мне про этого... Фауста, — попросил он. — Что там у тебя за опасения? — Воду мутит, — отмахнулся Бродяга. — Говорит про Монолит. Очень много, очень серьёзно. Монолит то, Монолит это... Вернётся, озарит, снова всех соберёт и под единым стягом направит. Слава на стены от его монологов лезет. Не может дождаться, пока у него нога разработается и позволит свалить уже хоть куда-нибудь. А это через пару недель случится. Такой прогноз. Я только за братьев переживаю — наслушаются, наделают чего... — А ты с ним разговаривал? — Ну, начинал. А потом он меня выбесил, — Бродяга пожал плечами, переступая с ноги на ногу. — Попробовать снова? — Я верю, что разговором можно решить практически любой конфликт, — одухотворённо проговорил Дубный. — Попробуй показать, что он в безопасности, что заботятся о нём потому, что он важен для будущего, в которое мы идём. Да зачем я это тебе объясняю? Ты знаешь всё лучше меня, брат. Бродяга хмыкнул: — О, как. Я бы не просил у тебя совета, если бы был уверен. Попробую, конечно, впустую потратить время. Может, что-то и выйдет. — Как мне однажды сказали: «не попробуешь — не узнаешь», — высказался Дубный. — Я знаю мало, сам с ним ещё не знаком, но он явно не бежит от своего прошлого, потому что не видит будущего. Так бывает, нужно просто направить. Я тоже готов включиться, если понадобится. Бродяга кивнул. Дубный бесспорно, очевидно прав. С ним не поспоришь, да и незачем. Придётся собрать всё самообладание и поговорить с Фаустом, пусть даже через злость. — Мы продолжим возиться на складе, а тебе — удачи, — Дубный пожал Бродяге руку, натянул противогаз и исчез за дверью, оставив его наедине с мыслями. Портной стоял у входа в лазарет и затягивался сигаретой. Он курил редко, обычно в те моменты, когда струна нервов натягивалась до предела. От плохого табака болело в груди и першило в горле, поэтому он не увлекался. Похоже, Фауст крепко его измучил. Заметив приближающегося Бродягу, Слава поспешил затушить сигарету в пепельнице. — Бродяга, — доктор поприветствовал его глубоким кивком. — Пациент в порядке. Рана скоро затянется, сможет нормально ходить. На нём всё заживает, словно на химерьей шкуре. — Он сейчас как, не спит? — спросил Бродяга, пожимая Портному руку. — Я хотел с ним поговорить. — Не спит, сидит просто, сам с собой болтает, или поёт что-то, — Слава поёжился. — Знаешь, он порой такие темы разгоняет, особенно по вечерам... Лучше братьям этого не слышать. Ему выходить скоро, приобщаться к делам. Такими темпами он распугает весь Дикий остров. — Понимаю, — Бродяга глубоко-глубоко вздохнул. — Попробую повлиять. Портной кивнул, пропуская командира в лазарет, но сам за ним не последовал. Бродяга тихонько вошёл и осмотрелся — Фауст сидел в полумраке на своей койке, напевал себе под нос какую-то песенку и плавно водил перед лицом рукой, вырисовывая причудливые фигуры. Услышав скрип двери, он замер и медленно повернул голову на звук. На лице, не выражающем совершенно ничего, игрались блики от свечей. — Здравствуй, Фауст, — Бродяга подошёл к нему и присел рядом. — Я хочу с тобой поговорить. Уделишь время? Фауст смотрел точно на его губы. Он опустил ладонь, которой рассекал воздух минутой ранее, сложил руки на коленях, слегка сощурился. — Пришёл рассказать мне о мнимом будущем? Зря потратишь силы, — Фауст двигал глазами, пытаясь сфокусироваться на чужом лице, разглядеть хоть что-то. Кажется, ничего не вышло, поэтому он протянул руку и дотронулся кончиками пальцев до Бродягиной щеки. Провёл по щетине вниз, к шее, скользнул под ворот — едва касаясь, украдкой — довёл уже ладонь целиком до крепкого плеча. Взялся за него. Бродяга сидел к Фаусту полубоком и наблюдал, затаив дыхание. — О настоящем будущем могу рассказать тебе я, — он продолжал удерживать полденца за плечо, слегка сдавливая. — Вы живёте на Диком острове уже достаточно долго, но всё ещё не поняли, что это только иллюзия счастья. Травитесь, мрёте, не выходя из дома. Как вы вообще можете называть домом то, что вас убивает? Убежище, база, дом. Новая жизнь. Пора выкинуть это всё из головы, — Фауст ткул пальцем точно в лоб Бродяге. — И снова поверить в Него. Бродяга взял руку Фауста и аккуратно вернул к нему на колено. — Как давно ты не слышишь голос Монолита? — Разве тебя это касается? Мы о другом говорим, — Фауст убрал и вторую руку. Отсвет огонька свечи метнулся вверх по его лицу, зловеще отразился в бесцветных глазах и пропал, уступая место следующему. — Об истинном будущем. Сказать, каким оно будет? Радостным. Не иллюзорно, по-настоящему. Ты вряд ли знаешь о том, каково это — быть счастливым. — А ты-то знаешь? — с обидой прошипел Бродяга. — Знаю, — спокойно ответил Фауст, впиваясь незрячим взглядом прямо в его глаза. — И ты узнаешь. Дай себе время. Фауст замолчал, посидел немного, подтянулся ладонями к краю койки и спрыгнул с неё. Зашипел тут же от резкой боли в ноге, стиснул зубы, чуть не завалился — Бродяга успел подхватить его под руки. Нога его болела, конечно, гораздо меньше, но этого было недостаточно, чтобы начать самостоятельно передвигаться. Бродяга помог Фаусту вернуться на койку. — Так это и есть твоё «счастье»? — с улыбкой спросил он. Фауст нахмурился. — Всего лишь маленькая неудача, — совершенно спокойно ответил Фауст, будто боль уже отступила. — И чужой страх. Они будут бояться до самого конца, до тех пор, пока не сгинет последний из «Полудня». — Расскажи, что случилось, — разговор, тот, который изначально задумывал Бродяга, совершенно не клеился, поэтому он решил пойти другим путём. Нужно было попробовать узнать Фауста поближе, хотя бы самую малость. — Бандиты с корабля наградили, — вдаваться в подробности Фауст был явно не намерен, хотя и по тону ответов, и по мимике Бродяге казалось, что он настроен куда более дружелюбно, чем двадцать минут назад. Полденец уже раскрыл рот, чтобы продолжить задавать вопросы, но Фауст его опередил: — Я знаю, что ты спросишь: почему я сразу не пошёл с тобой и как вообще добрался до Дикого острова. Ответ на первый вопрос — не захотел, на второй — проводили. Бродяга вздохнул. Слабое эхо сначала окутало помещение, а затем плавно угасло. Фауст больше ничего не говорил, сидел в прежнем положении и покачивал головой в такт каким-то своим мыслям. Через несколько минут сам нарушил хрупкую тишину: — Слышал, твои братья вечером хотят собраться у костра. Я могу присоединиться? Просьба для Бродяги была, мягко говоря, неожиданной. Он сначала растерялся, не нашёлся с ответом — подумал сразу о том, как полденцы Фауста воспримут, ведь неприятные слухи уже расползлись, — а затем одобрительно кивнул и уверенно ответил: — Конечно. Если разрешит Слава, и ещё... Фауст махнул рукой, не давая ему договорить. — Ничего со мной не будет, с твоей помощью дойду и вернусь, — он посуровел, но сразу расслабился. — На разок отпустит. Я ему здесь надоел. Пусть хоть приберётся спокойно, в тишине. — И ещё при одном условии, Фауст, — продолжил Бродяга стальным голосом. — Ты не станешь накачивать братьев своими проповедями. Ни слова про Монолит. Мне рассказывай сколько угодно, терпения хватит. Но в их душах муть со дна не поднимай. Фома не шутил, не шучу и я. Ты сейчас с нами, — он искренне хотел сказать «теперь», но вовремя осёкся. — Играй по правилам и никто не навредит тебе. Я не хотел бросать тебя в комплексе на Затоне, не хочу и сейчас, но если придётся — пощады не будет. Фауст внимательно слушал или, по крайней мере, делал вид, что слушает. Было заметно, что Бродяга с трудом держит свой строгий тон. — Мы — «Полдень», для нас Монолит мёртв, — продолжал Бродяга. На этот раз ему удалось договорить то, что не получилось несколько дней назад. — Мы начали жизнь, как принято говорить, «с чистого листа», забыв про пережитые кошмары. Да, возможно, по-твоему, мы идём не по верному пути, но каждый из нас выбрал именно его. Кто усомнится — может уходить, я никого здесь не держу. «Монолита» больше нет, Фауст, есть только «Полдень». И мы сами решаем во что верить. — Слова истинного лидера, — натянуто заулыбался Фауст. — Раз уж ты культурно попросил меня заткнуться, то я заткнусь, Бродяга. — Я не это имел в виду... — он хотел было оправдаться, но Фауст не дал. — Нет-нет, ты что, я всё понял, — слепой мужчина поднял ладони. — Я сейчас с вами. Играю по правилам. Никому не докучаю. Бродяга задумался. Неужели он чем-то его обидел? Впрочем, эта мысль быстро улетучилась, стоило вспомнить Фаустовы слова, сказанные в его адрес на Затоне неделю назад. Тем не менее, он смягчился. Что-то внутри не позволяло ему долго обижаться на Фауста. Хотелось, чтобы слепой сталкер стал одним из них. — Славно, — отозвался командир, поднимаясь с места. — Я зайду за тобой вечером. Фауст не ответил, лишь продолжил тихо напевать песню в спину уходящему Бродяге. В Убежище вернулась большая группа полденцев. Они притащили две туши лесных кабанов. Дубный встретил охотников, проводил в так называемый цех обработки дичи на кухне и принялся руководить процессом разделки и подготовки к ужину. Хорс притащил самодельные шампуры — сегодня братьев ожидал настоящий пир с шашлыком из свежего мяса. Из заначки достали четыре бутылки красного вина, которые Ирбис раздобыл по просьбе Липы и Пятого. Приготовили банки с маринованными овощами, завалявшийся консервированный горошек, в общем — всё съестное, что было впору к жареному мясу. От склизкой тушёнки, застарелого сублимированного мяса и растворимой лапши у многих давно болели желудки. Через несколько часов на Дикий остров опустились первые сумерки. Погода была благодатная — лёгкий ветерок, точно ласковый бриз, ясное небо, тонкий, едва уловимый аромат цветения. На Большой земле считали, что в Зоне властвует вечная осень, но стоило посмотреть на неё своими глазами — и всё становилось ясно. Зона тоже обновлялась, позволяла растениям цвести, плодоносить, пестреть, зеленеть, разрастаться — одним словом, жить. Цикл рождения и смерти в Зоне имело всё — от человека до крохотного цветочка. Так устроено: на место убитого приходит новичок, на месте увядшего появляется росток. Зона уничтожает старое, чтобы подарить шанс новому. Но только шанс. Таков здешний миропорядок. Приготовления почти завершили. На холме разожгли большой костёр, из груды кирпичей неподалёку соорудили мангал, распалили огонь и в нём, принесли мясозаготовки и всё сопутствующее. Оборудовали вокруг костра места, накидали картонок и пенок — и посидеть, и прилечь, попялиться в небо. Кто-то притащил гитару, положил в стороне. У мангала суетился Хорс, Липа и Пятый разделились, чтобы созвать братьев на ужин. Бродяга и Молот направлялись в лазарет. Фауст лежал, повернувшись лицом к стене. Услышав, как открывается дверь, поднял на звук голову и позвал: — Бродяга? — Это я, — мягко отозвался полденец. — Поговорил со Славой. Он сказал, что, конечно, беспокоить твою ногу нежелательно, но мы сделаем всё аккуратно. Со мной Молот. Фауст медленно перевернулся на спину и присел на койке. — А я уж подумал, что ты обо мне забыл, — как-то грустно, с напускной досадой сказал Фауст, но затем сразу же стал серьёзен. — Я всё помню, Бродяга. Ты можешь мне доверять. Бродяга и Молот помогли Фаусту встать, подставили плечи, вывели на улицу. Дольше всего они преодолевали лестницу на первый уровень Убежища, но справились благополучно. У костра собралась уже дюжина полденцев. Они разговаривали, шутили, гоготали в ожидании вкуснейшего шашлыка. Когда в поле зрения появилась новая троица, голоса стихли, а взгляды прилипли к слепому сталкеру посередине. Он опирался на надёжные плечи провожатых, совсем не наступая на больную ногу. Командир с часовым осторожно усадили его на пенку и ненадолго отошли. Сначала Фауст даже смутился, но быстро привык к чужим взглядам. Перед глазами плясало огромное рыжее пятно костра — он сосредоточился на нём, не обращая внимания на присутствующих. Постепенно они прекратили на него засматриваться — тихий мужчина не вызывал интереса, хотя каждый второй среди полденцев знал про его разговоры о Монолите. По-прежнему пристально на Фауста смотрел Фома. Он сидел напротив и не отрывал от него взгляда. Лёгкий прищур выдавал сомнение, пальцы нервно подрагивали. Наблюдал. Нет, не так — следил, находясь в режиме абсолютной готовности. Только к чему? Нарушать данное Бродяге обещание Фауст не планировал. Он совсем не двигался и беспрерывно глядел в костёр. Огонь согревал и успокаивал. Через некоторое время вернулся Бродяга. Окинув взглядом собравшихся, он сел рядом с Фаустом, не найдя другого места. — Всё в порядке? — Бродяга повернулся к Фаусту и заглянул в лицо. Тот вёл себя тихо, не улыбался, даже, кажется, не дышал. — Конечно, — ровно ответил Фауст, поднимая голову на голос. Бродяга вдруг поймал мысль: хватит мгновения, чтобы утонуть в его глазах, напоминающих два лунных камня. Рыжие языки пламени тянулись ввысь, к тёмному небу, а рука Бродяги — к руке Фауста. Он чувствовал его растерянность и испытывал жалость, хотел поддержать — как получится, как сумеет. Всё плохое в этот момент отошло на далёкий задний план, словно не было никогда грязных проповедей, оскорблений, требований убраться прочь. В висках застучало, дыхание спёрло — кто-то подбросил в костёр поленьев, он пыхнул и обдал Бродягу жаром. Или жар шёл изнутри? Хорс с помощниками доготовили первую партию мяса и насаживали на шампуры вторую. Миска с кабаньими кусочками пошла по рукам. Бродяга протянул её Фаусту, тот отложил себе два куска и передал дальше. — Спасибо, — сказал, принимаясь за трапезу. Бродяга кивнул. Братья сменяли друг друга. Одни возвращались к делам, другие приходили на их место, но были и те, кто оставался у костра с самого начала. Вместе с третьей порцией шашлыка в ход пошло вино. Одну бутылку целиком пожертвовали Бродяге. Липа тем временем схватился за гитару, чтобы пить было повеселее. — Споёмте, братья! — бодро произнёс полденец. Он ловко перебрал пальцами струны, пристраиваясь к инструменту поудобнее, и через мгновение заголосил. «Вместо тепла — зелень стекла, вместо огня — дым. Из сетки календаря выхвачен день. Красное солнце сгорает дотла, день догорает с ним, на пылающий город падает тень...». Многие подпевали. Закончив «Перемен», Липа сыграл ещё пару песен группы «Кино» и передал гитару дальше. За инструмент взялся Арне — крупный, бородатый, похожий на викинга полденец. Он сыграл «Я хочу быть с тобой», настолько глубоко и надрывно, словно за его грозным видом на самом деле скрывался огромный пласт нежности. Во время припева Бродяга поймал на себе взгляд Фауста. Брошенный украдкой, незрячий, но такой... своевременный, что ли. Нужный. Настоящий. Арне сыграл ещё одну песню, знакомую, видимо, ему одному, — никто не знал слов, но все внимательно слушали, — и отложил гитару. Фауст потянул к ней руку, но не смог достать — мешала больная нога. Он обратился к сидящим рядом: — Можно мне? Подайте, пожалуйста. Полденцы спешно переглянулись, но противиться не стали и отдали инструмент. Бродяга наблюдал за действиями Фауста периферийным зрением, поглядывая на Фому, который оставался в прежней позе, но уже чуть расслабился. У него никак не получалось разглядеть в Фаусте угрозу. Фауст вполне ловко уложил гитару на здоровую ногу, но зацепил пальцами струны, придержал их ладонью, нащупал лады, откашлялся и с лёгкой хрипотцой запел: «Ночь, страшная ночь настигает, вонзает холодные пальцы под рёбра. Замерло сердце, ночь атакует, водит отточенной бритвой, хватает за горло. Я ухожу туда, где мне ничего не светит, я ухожу туда, где навсегда ледяная и непроглядная ночь. Всё закончится тут, пульс ускорится, страх закончится тут, любовь запомнится. Боль закончится тут, кровь останется — на добрую память. Ночь не отступит, ночь не оставит, и темнота никогда не растает. Сны догорают, пепел дымится, время не может остановиться. Я ухожу туда, где мне ничего не светит, я ухожу туда, где навсегда ледяная и непроглядная ночь. Пусть всё закончится тут, пульс ускорится, страх закончится тут, любовь запомнится, боль закончится тут, кровь останется — пусть остаётся на память». Он пел хорошо, душевно, и играл без огрехов — будто прекрасно видел каждую струну. Бродяге понравились слова. Раньше он никогда эту песню не слышал. Фауст завершил игру под аплодисменты. Братья были удивлены. Один Фома сидел хмурый, не двигался, только смотрел, почти не моргая. Он снова напрягся. Фауст с самого начала чувствовал на себе взгляд, пытающийся сжечь, оставить на его месте кучку пепла. Обычно так выглядит беспричинная ненависть. Кто знает, возможно, у Фомы как раз таки были причины ненавидеть его. И хотя Фауст за последние часы ни разу не дал ему повода себя «огреть», Фома что-то чувствовал нутром. Неприятное, ползучее, что-то такое, что стоит поскорее вытравить. Слепой сталкер поднял к нему лицо — и одного взгляда в пустые глаза Фоме хватило, чтобы его прошибло. Потом Фому передёрнуло. Он отвернулся к костру и больше ни о чём не думал. Бродяга этого уже не увидел. Он рассматривал этикетку на заранее откупоренной бутылке вина, нюхал содержимое, чтобы убедиться в его качестве. Сделал несколько основательных глотков из горла, передал бутылку Фаусту. Тот взял её и с сомнением приложил к губам. Набрал вина в рот, секунду подержал, проглотил. Осталось вязкое, кисловатое послевкусие. Бутылку на двоих они распили довольно скоро. Отложив её в ящик для мусора, Бродяга, изрядно захмелевший — он не пил алкоголь очень долго, — едва удерживающийся на границе здравомыслия, подвинулся поближе к Фаусту и посмотрел ему в глаза. Полденцы активно расходились, вскоре у угасающего костра остались только они вдвоём. — Ты продержался без своих разговорчиков целый вечер, — констатировал Бродяга. — Это похвально. Спасибо. Фауст молчал, чувствуя своим лицом чужое дыхание. Бродяга был слишком близко. Чуть качнётся — и переступит границу дозволенного, а этого пока допустить было нельзя. Поэтому Фауст откинулся назад, опёрся на руку. Нога заныла, но он не подал виду. С минуты на минуту должен был подойти Молот. — Ты сказал, что терпения хватит. Поэтому послушай, — расслабленно заговорил Фауст. — Этот вечер показал мне, что твоё братство — едино. Их дух силён, вера крепка. Они хотят жить, и жить свободно, не подчиняясь чужой воле. Есть вкусную еду, петь красивые песни, шутить, помогать, любить. Все до единого. Хотят уверенности в грядущем дне, честности и открытости. Мечтают об осмысленной новой жизни. Не навязанной. Фауст выдержал паузу. Бродяга вклинился: — Так я же делаю для этого всё, что могу. Ничего никому не навязываю. Прошу об одном: если решают остаться на Диком острове, то пусть помогают. И всё. Не хотят — отсюда целых четыре выхода. Свобода и возможность принимать решения — самые главные ценности «Полудня». — Да, пожалуй. Одно ты упускаешь, Бродяга, — в голосе Фауста сквозило сожаление. — Осмысленность. Я за несколько дней в Убежище не единожды услышал о светлом будущем «Полудня». Но так и не понял, каким оно должно получиться. Бродяга задумался. Ответа у него, пожалуй, действительно не было. Зато была одна маленькая дерзкая мысль, беспокойно рвущаяся наружу. — Давай построим его вместе?