Ночь

После смерти Луча каждый день на Диком острове полденцы проживали с трудом. Напряжение, недоверие, и внутренняя задача, автоматически поставленная перед каждым — быть готовым в любой момент защититься от ближнего своего — всё это давило на плечи сталкеров массивным грузом, и невозможно было от него взять — и избавиться. Никто не был уверен, что узнает истину о произошедшем. Братьям приходилось существовать в постоянном страхе, безмолвии, и шарахаться от теней друг друга. Тесно общаться прекратили даже Липа с Пятым. На Молота, бытующего за решёткой склада, проходя мимо все смотрели с опаской и какой-то тихой озлобленностью, хотя выглядел он подавленным и обессилевшим. Ссутулившийся, с бледным лицом, он целыми днями то сидел в углу на ящиках, то лежал на рваной подстилке лицом к стене, совершенно жалкий — свернувшись калачиком и поджав под себя ноги. От бравого воина, доблестного защитника и надёжного часового осталась опустошённая оболочка, запертая в клетке на неизвестный срок. Казалось, с сочувствием к Молоту относились только двое в Убежище — Завхоз, которому так или иначе приходилось почти всё время проводить рядом, и Портной, доставляющий ему пищу и пытающийся разговорить. Хотя Молот игнорировал практически все его попытки, Слава не торопился сдаваться. — Привет. Принёс тебе ужин, — отпирая замок, бодро проговорил Портной. Он занёс в помещение тарелку с похлёбкой и жестяную кружку с крепким чаем, поставил на наспех сколоченный из поддонов столик и встал напротив Молота, сложив на груди руки. — Не отказывайся, тебе нужно восстанавливать силы. Молот, сидящий на самой вершине наставленных друг на друга ящиков с запрокинутой головой, медленно опустил её, чтобы окинуть вошедшего бесцветным взором. Его губы дрогнули, словно он готовился что-то сказать Портному, но ничего не произошло. Он просто смотрел на него, даже куда-то насквозь — наверное, как и подобает человеку, навсегда оставшемуся наедине с собой. Спускаться к еде Молот тоже не торопился. — Ты собираешься просидеть здесь до конца дней, отказываясь от пищи и поддержки? Так не пойдёт, — строго сказал Портной, взмахом руки зазывая Молота спуститься. — Да, Луча нам никто не вернёт, ровно как никто не объяснит, что стало причиной его... срыва. Но бесконечно винить себя ты тоже не сможешь. Бродяга отыщет концы и всё станет, как прежде. Когда прозвучало имя командира, взгляд Молота сосредоточился на Славином лице. Он сощурил глаза, и это действие сквозило неприкрытым презрением. Тут он и заговорил: — Бродяга не видит перед собой угрозу, он одурманен, только я никак не пойму — чем. Ничто не станет как прежде, Слава, в Убежище завёлся враг, который знает, чего хочет, и обязательно этого добьётся. Ты не думал, что Бродяга хочет того же? — Чего же? — перебил его Портной. — Неужели ты усомнился в Бродяге после всего, что он сделал для каждого из нас? Молот хмыкнул, а потом совершенно спокойно, словно не было в этих словах ничего трагичного и цепляющего за душу, выдал: — Заставить нас снова услышать голос Монолита. — С какой стати ему воплощать в жизнь свой собственный главный страх? — искренне удивился медик, постукивая пальцами по своему плечу. — На твою голову плохо влияет заточение в четырёх стенах. Я поговорю с Бродягой, чтобы он тебя поскорее выпустил, а то ты с ума, похоже, сходишь. Молот не отреагировал на проявление заботы. Он засунул пальцы в нагрудный карман, вынул из него какой-то прибор размером со спичечный коробок, и бросил Портному в руки. Тот бегло осмотрел его с каждой стороны, поднял лицо к Молоту и вскинул бровь в беззвучном вопросе. — Это было у Луча, — пояснил сталкер. — Не нервируй Бродягу своими просьбами. Лучше поручи Хорсу до конца разобраться в том, что это за херня. — У тебя уже есть предположения? — спросил Портной, продолжая разглядывать прибор, поддевая ногтем тонкие проводки на его обратной стороне. — Оставлю их при себе. Но если окажусь прав, одному из нас не жить. Я убью его собственными руками, — Молот хоть и был слаб, но говорил с твёрдой решимостью. Портной притих в попытке понять для себя, кого в случае подтверждения домыслов собирается прикончить полденец. Неужели самого Бродягу? Нужно было что-то сделать, предупредить, повлиять, и Слава понял, что придётся глубоко подумать. Ситуация складывалась неоднозначная, спешить было нельзя. Но к нему уже пришли некоторые мысли. — Фауст, — только и сказал он полушёпотом. Молот не ответил, но не разрывал с медиком зрительный контакт. Смотрел долго и пристально, словно соглашался с ним. — Мне стоило признать это раньше, как только он пришёл к нам. — Наш... командир излишне расчувствовался, когда вернулся с вылазки. Первым, кто заговорил с ним, был я, и первым, кто увидел Фауста на подступах к Убежищу, тоже был я. Я догадался, считай, в первые недели, что он — не просто человек. Он сильнее и хитрее. И ты сам прекрасно это понимаешь: вспомни те самые дни, которые ты проводил возле его койки. Он бредил этим, будь он проклят, своим Монолитом, величием нашего прошлого, но совсем не задумывался о том, готовы ли мы туда возвращаться. Ответы лежат на поверхности, а Бродяга всё тычется мимо, как слепой пёс с заложенным носом. Мне жаль, что всё это время я в нём ошибался. Нужно было выбрать другой путь. — Не горячись, Молот, — Слава растерянно обернулся. Мимо склада прошли двое полденцев, не задерживаясь у дверей. — Что, если всё совершенно иначе? — Скоро узнаем, — безразлично ответил сталкер и откинул затылок на холодную стену. Портной ушёл, то ли намеренно, то ли случайно оставив ключ в замочной скважине с обратной стороны. Молот потерял чувство времени, но прошло точно несколько часов. Из коридора донёсся звук тяжеловатых шагов. Кто-то приближался ко складу. Сталкер нехотя спустился со своей вершины, попутно разминая тело. К решётке подошёл Бродяга. Глянув на давно остывший нетронутый ужин, он вздохнул. — Мне самому неприятно держать тебя здесь, Молот, — без формальностей начал командир. — Но ты знаешь, что это вынужденная мера. — Это он тебе так сказал? — со сквозящей в голосе злобой поинтересовался Молот. — Кто — «он»? — помрачнел Бродяга. Молот горько усмехнулся, разминая кисти рук до хруста в суставах: — И неужели тебя не пожирает совесть? Так старательно делаешь вид, что не понимаешь меня. Я, конечно, про Фауста. — Я делаю всё для того, чтобы защитить своих людей. Тебя — в том числе. Безотносительно к чьим-то пожеланиям. Ты не можешь обвинять меня в неправильности моих решений, не находясь на моём месте, — Бродяга изо всех сил старался сдержать свой пыл. Откуда-то возникло острое желание врезать Молоту за его слова — настолько обидными они были. — Все эти дни я ломаю голову, достаю всех расспросами... — И ты даже не подумал начать с меня? — Молот устало вздохнул. — Все эти дни ты игнорировал моё существование. А ведь это я убил Луча, вот этими, собственными руками, — он вскинул их, показывая Бродяге ладони. — Я боялся сделать тебе хуже, навредить, ещё больше разжечь пламя ненависти к самому себе. Вместе с тем боялся и того, что ты можешь перебить других. Братья тебя сторонятся не просто так. Свидетелей не было, они не верят в то, что Луч действительно напал первым. Я хочу верить тебе, но я не знаю... будет ли это верным шагом. Молот сморгнул напряжение, расстегнул куртку и вытащил из-за пазухи записную книжку, накрест перевязанную шпагатом, и потрёпанную зелёную тетрадь. Протянул Бродяге. — Почитай на досуге, раз не веришь мне на слово. Скоро всё прояснится и, полагаю, ты будешь крайне разочарован. А пока вы с Фаустом... просто держитесь от меня подальше. Бродяга не стал ничего отвечать, поспешно сунул блокнот с тетрадью в карман и удалился, заперев замок.

🗡️

«...не так давно я вспомнил своего отца. Он с раннего детства был моим героем. Я знал его большим и сильным, с громким смехом, который заполнял всю комнату. Бывало, он качал меня на плечах и долго говорил о чём-то, чего я тогда ещё не понимал. Не скажу, сколько мне было лет, когда монстр, живущий в нём, победил здравомыслие, но это уже совсем не важно. Прошлое не возвращается, но я всё-таки хочу изложить воспоминание здесь... а вдруг голос Монолита зазвучит с новой силой и я снова забуду всё? Возможно, кто-то найдёт мой дневник и чуть лучше меня узнает. Он тогда вернулся с войны. В какой-то из дней невзрачная тень появилась на пороге нашего дома. Мама горько плакала, обнимала его, а потом, укладывая меня в постель, шептала: «Он устал, сынок. Война... Война его изменила». Я кивал, стараясь, находясь рядом, не смотреть на него открыто, боясь увидеть то, что сидело внутри. В его глазах не осталось ничего — ни грусти, ни радости. Словно он не вернулся домой, а навсегда остался в чужом страшном мире. Мы проживали с ним нелёгкие дни, а потом начались ночи. Отец не кричал. Стонал. Тихими, утробными звуками, от которых кровь стыла в жилах. Бывало, он метался по кровати, бормоча обрывки фраз: «Заходи слева... Прикройте... Они внутри...». Однажды я проснулся от ощущения сильной тревоги и сразу прислушался — в доме было слишком тихо. Я вышел в коридор и заглянул в щель между стеной и дверью — отец стоял на кухне перед открытым ящиком, спиной ко мне. Свет луны из окна падал на его фигуру, очерчивая такой знакомый и одновременно совершенно чужой силуэт. Я позвал его. Едва слышно. Он обернулся, держа в руке нож, которым мама несколько часов назад нарезала хлеб к ужину. Лезвие зловеще поблескивало в лунном свете. — Он всё слышал, — сказал отец, но кому именно — своему чудовищу — я понял намного позже. — Он всё передаст. Надо обезвредить. Мама, неизвестно как почувствовав опасность, выбежала из спальни, её лицо было искажено первобытным страхом: — Витя, нет! Это же твой сын! Она бросилась между нами, размахивая тонкими руками в заведомо провальной попытке меня защитить, но отец оттолкнул её так, что она ударилась о тумбочку и затихла. Он подошёл ко мне. Я не бежал. Не мог. Я смотрел в глаза своему герою и видел в них мрачное безрассудство. Он взял меня за подбородок, пальцами холодными и крепкими, как сталь. — Молчать, — приказал он. — Всех спасёшь, если будешь молчать. Он не злился. В его действиях была жестокая отлаженная точность. Та, что может остаться в человеке лишь после того, как он слишком много раз сделает на войне одно и то же. Боль была острой и ослепляющей. Но куда страшнее был звук. Не мой крик — от осознания своего положения я не успел даже позвать на помощь — да и кто бы помог мне тогда? Звук разреза. Склизкий хруст. Тихое, мокрое шуршание. И тяжёлое, ровное дыхание отца у моего уха. — Порядок, — сказал он и лёг на пол, сжавшись и хватаясь за голову, как будто только что выполнил важнейшую боевую задачу. Я не помню, как истекал кровью. Не помню, как приехала «скорая». Только его глаза перед тем, как сознание покинуло меня. В них не было ни злобы, ни раскаяния. Только пустота. Я научился разглядывать эту пустоту в глазах каждого, кого видел на своём пути. Он оборвал мой смех. Мои вопросы. Мои искренние слова: «папа, я люблю тебя». Отец оставил мне в наследство молчание. Я ушёл в Зону, потому что здесь не обязательно говорить. Здесь боль каждого встречного громче самого надрывного крика. Иногда перед сном мне кажется, что я снова чувствую аромат хлеба, который мама резала тем ножом — тёплого, пахнущего беззаботным детством. Только вот... каждый раз его перебивает привкус металла во рту. Отец, кажется, умер через неделю в психиатрической больнице. Сердце. Врачи сказали, оно не выдержало того, что он пережил и совершил. Это, пожалуй, даже забавно — он прошёл сложный путь, полный ужаса и потерь, но не справился с обычной жизнью. Но я знаю, его сердце остановилось гораздо раньше. Ещё на войне». Сколько было в Зоне сталкеров, в душах которых не дремало отчаяние? Почти никто не приходил сюда, в разинутую пасть смертельно опасного зверя, по собственной глупой воле. Луч пожелал избавиться от прошлого, и это стремление привело его к Монолиту. Бродяга задумался: каким могло быть его желание? Кем он стал после того, как пополнил ряды фанатиков? Чем занимался? Скольких убил? Он был глубоко потрясён прочитанным, решил уже захлопнуть и убрать прочь кладезь чужих воспоминаний, но всё-таки робко перевернул страницу и вчитался в текст. Почерк был неровным, а некоторые слова выведены с сильным нажимом, будто Луч вдавливал в бумагу не чернила, а собственную боль. «...Фауст. Теперь он находится на Диком острове как его полноправный хозяин. И хотя он слеп, возникает чувство, что он видит меня насквозь. Все мои слабости и страхи. Бродяга пытается быть сильным. Он ходит по Убежищу, отдаёт распоряжения, его голос по-прежнему твёрд. Но я вижу скопившуюся усталость под его глазами. Вижу, как он непроизвольно сжимает кулаки, когда думает, что на него не смотрят. Раньше он делился сомнениями с Молотом, советовался с Дубным. Теперь он закрылся ото всех. И я знаю, почему. Потому что единственный, с кем он теперь проводит время, — это Фауст. Я видел их сегодня на крыше. Они стояли слишком близко. И я не о физической близости. Бродяга смотрел на него, будто забыл себя, и только Фауст мог помочь ему вспомнить. И ведь мы все это замечаем. Все молчим. Потому что боимся потерять того Бродягу, который спас нас, который дал нам имена и дом. Боимся, что если задеть хрупкую конструкцию их взаимоотношений, то разрушится всё остальное. Уже слишком поздно идти наперекор его решению...». Бродяга перелистнул страницу, но продолжения мысли на обратной стороне не оказалось. Из корешка торчал только рваный край с обрывками слов. Он взял паузу, чтобы осмыслить написанное, и понял, что в груди появилось ноющее чувство, а глаза застлала горячая пелена. Не удержавшись, слеза скатилась по щеке, а следом за ней — вторая. Бродяга смахнул их с лица и открыл новую запись. «Молот умолял меня не сближаться с Фаустом. Но разве я мог упустить шанс разобраться в самом себе? Однажды я остался дежурить совершенно один, и рядом со мной возник Фауст. Сначала он стоял молча, потом тепло улыбнулся мне и сказал, что знает мой секрет. Я нахмурился, и он сразу же объяснился. — На днях я снова услышал Его голос, — начал он с нетерпением. — И Он сказал, что ты тоже слышишь. Великий Монолит вернулся к нам, Его потерянным детям. Я не мог поверить своим ушам. Холодная волна прокатилась по всему телу, а в висках застучало. Фауст распознал моё замешательство и подошёл ближе. Он был совершенно спокоен. — Не бойся, — его голос зазвучал тише. — Ты не сходишь с ума. Монолит выбрал тебя, как одного из самых достойных Своих последователей. И почему-то именно в этот момент я сломался. Всё, что я так тщательно скрывал в последние дни, всё, чего так боялся, вырвалось наружу. Я выхватил из кармана КПК, открыл заметки и написал обо всём. О бессвязном шёпоте, который в один момент зазвучал глубоким голосом Монолита. О тенях павших братьев с пустыми глазами, приходящих ко мне по ночам. Я писал, путаясь в кнопках, и чувствовал, как становится легче, ведь теперь я не один в этом кошмаре, теперь его со мной разделяет Фауст. После того дня мы много общались. Фауст подолгу говорил мне про Монолит. Про всё, что помнил. В какой-то момент я почувствовал, что тех границ, за которые я так отчаянно цеплялся, уже нет, и меня ничто не сдерживает. Ещё мгновение — и я смогу освободиться. Как это странно — тосковать по собственному рабству. Но в нём не было выбора, не было этой разъедающей душу ответственности — за себя, за братьев, за каждое принятое решение. Не было сомнений. Была лишь воля Монолита, и я был хоть и крохотной, но необходимой её частью. Я тоскую по Его свету. Он выжигал всё лишнее. Все эти суетливые мысли: «а что, если?», «а правильно ли я поступил?», «а что они подумают?». В Его сиянии не было места страху. Страх — это удел тех, кому есть что терять. А у нас не было ничего. Только Он, Его воля и «мы». И в этом «мы» было такое могущество, такая сила, перед которой меркнул целый мир. Сейчас я подвешен между прошлым, что было адом, но с чёткими правилами, и будущим, которое является хаосом. И в этом хаосе я должен сам себе искать опору. Фауст сказал, что скоро братья всё осознают. Нужно подождать. <...> Фауст сообщил, что новое начало приближается. Он показал мне то, что собрал в коллекторе. Монолит вернётся, и я знаю, что так и должно быть. Но почему болит сердце? <...> На границе сна и реальности, в этом мучительно сладком мороке, я всё чаще вижу мёртвых братьев. Они зовут меня, но я не могу откликнуться. Пока не могу. Простите меня, верные сыны Монолита. <...> Головная боль становится сильнее. Я обратился за помощью к Славе, но он только развёл руками и сказал, что ему тоже нехорошо. Отсыпал мне таблеток, от которых уже через час желудок выворачивает наизнанку. Я никому не рассказываю о том, что со мной происходит. Молот, кажется, догадывается, но я не хочу расстраивать его правдой. Ему нужно идти вперёд, пусть и без меня. Чувствую, что со дня на день произойдёт что-то непоправимое. Я уже не могу сопротивляться зову Монолита, у меня просто не осталось сил. Да и… признаться честно, часть меня уже жаждет этого. Я уже готов к тому, что однажды ночью проснусь и не узнаю себя в отражении потёртого экрана КПК. Или узнаю того, кем был когда-то. Связь с реальностью медленно, но верно размывается. Я теряюсь. Мне известны мои задачи, но я едва удерживаюсь на обрыве перед чёрной бездной. Надеюсь, что когда всё случится, никто не пострадает от моей руки. Надеюсь, что братья не будут на меня злиться и горевать. Надеюсь, что Бродяга не утратит веру и приведёт «Полдень» к тому будущему, которое искренне хочет. И простит меня за слабость. Фауст больше не приходит. Да и я уже не нуждаюсь в нём. Глас Монолита сделал всё, что должен был, теперь я обязан дождаться момента, когда Он заберёт меня к себе. Закрывая глаза, я всё чаще вижу Его свет. Но что бы ни случилось, я не хочу навредить своим братьям. Надеюсь, меня просто убьют…». Бродяга прочитал всё и захлопнул записную книжку. Полистал тетрадь, большинство листов в которой были в спешке перечёркнуты. Выдохнул и поднялся с койки. Сначала он искренне пытался оправдать Фауста. Размышлял о том, что каждый делает свой выбор: кто-то бросает все силы на то, чтобы вернуть прошлое, кто-то уверенно шагает в будущее. Думал, что Фауст имеет полное право делать то, что делает. Но в конце концов не смог. Не смог принять то, что Фауст решил погубить его «Полдень». Не смог смириться с тем, что пустил под крышу почти врага. Решил, что уничтожит его реальность собственными руками прямо сейчас, пока Убежище отдыхает. Чтобы утро нового дня каждый, кто доверил ему свою жизнь, встретил без страха. Бродяга дошёл до мастерской Хорса, словно сама Зона подсказывала ему выход. Осмотрелся и приметил железную кувалду, приставленную к стене в углу. Взял её в руки и направился прямиком к коллектору, в самое сердце Фаустовых устремлений. Металл приятно холодил ладони и отрезвлял разум: Бродяга отдавал отчёт своим действиям. Сегодня он помешает Фаусту совершить преступление. Поначалу он шёл уверенно, но с каждым шагом в сознание закрадывались сомнения. «Разумно ли я поступаю? — подумал Бродяга. — А что, если Фауст прав?» Но отступать было поздно. Коллектор едва освещали огарки свечей. Было тихо, только вода капала с крыши вдалеке. Бродяга подошёл ближе к антенне, которая зловеще возвышалась в центре помещения. Он задержал дыхание и… размашисто ударил. Основание конструкции, держащееся на сколоченных досках, разлетелось в щепки. Звон стекла и хруст дерева оглушили Бродягу, но он и не подумал остановиться. Замахнулся и ударил снова, а потом ещё раз, и ещё, до тех пор, пока памятник мрачному прошлому с ужасающим скрежетом не развалился. Но на этом лидер «Полудня» не остановился. Он с яростью продолжил разбивать всё, что уцелело. Адреналин бил в голову, кувалда так легко — и вместе с тем тяжело — поддавалась его озлобленности, и посреди коллектора остались валяться только обломки дерева, раскуроченные металлические куски и осколки битого стекла. Он стоял посреди развалин, сопя в попытке отдышаться, смотря вверх, под крышу, где остались висеть толстые оборванные провода. В ту же секунду под чьим-то ботинком в коридоре громко хрустнули камешки и Бродяга мигом перевёл взгляд на вход, продолжая крепко сжимать в руках своё орудие. В проёме стоял Фауст, лицо его выражало потерянность и глубокую скорбь. Бродяга не понял, как разжались его пальцы и кувалда с гулким металлическим лязгом упала на бетонный пол. Фауст сделал несколько шагов вперёд и опустился на колени, принялся нащупывать обломки своего творения. Вот изогнутая металлическая планка. Вот клубок проводов. Вот острое стекло излучателя вонзилось в подушечку пальца. Физическая боль была ничтожной по сравнению с той, что разрывала его изнутри. Он не должен был показывать её Бродяге. Но сдался. Поднял на него взгляд. Бродяге показалось — нет, он увидел, — что в его глазах застыли слёзы. — Я не чудовище, Бродяга. — Я знаю, — полденец вынудил слова пройти сквозь сдавленное спазмом горло. — Ты страшнее. Бродяга направился прочь, но у самого выхода, обернувшись через плечо, добавил: — Но теперь всё позади.