Ночь

Бродяга покидал коллектор с неоднозначными ощущениями. Одна его часть чувствовала освобождение, другая была взволнована извечным вопросом: «а что дальше?». Оставляя Фауста одного во мраке туннеля, он хотел доказать ему, что не пойдёт наперекор стремлению защитить своих людей, вопреки самым нежным чувствам, которые Фауст в нём пробудил. Бродяга, как лидер, не имел никакого морального права позволить кому-то разрушить то, что он создавал столько времени собственными руками. Доверие брата к брату, ломкое и ненадёжное, практически истлело. Теперь Бродяге предстояло собрать этот пепел, вручить по горстке каждому и вывернуть всё так, чтобы его последователи поверили: «Полдень» в безопасности. В то же время он понимал, что стоить это будет огромного труда. Была ещё одна проблема. Если братья узнают, что события последних дней — дела рук Фауста, слепому сталкеру несдобровать — кто-то наверняка захочет поиздеваться и отомстить. Бродяга хоть и был зол, но не собирался отправлять проповедника в изгнание, понимая, что за пределами Дикого острова он проживёт совсем недолго. Как и он сам, только здесь, дома, в Убежище. Бродяга думал, что они неразделимы. Если Фауст уйдёт — он сгинет в одиночестве. Но если что-то случится с Бродягой, что станет с Фаустом? Вопрос растворился в голове так же резко, как и возник. Сейчас это не важно. Сейчас нужно подумать о том, как Бродяга станет изъясняться утром перед всеми и каждым. Что скажет, как защитит того, кого любит больше всего на свете, сможет ли вернуть веру братьев друг в друга? Он тенью проскользил к выходу и встал у двери, прислонившись к стене. Вслушался в ночь. На крыше ангара слабо потрескивала угасающая «электра», ветерок шуршал влажной после дождя травой, далеко за холмом по ту сторону реки раздавались одиночные выстрелы. На противоположном конце площадки в темноте загорелись два рыжих огонька — это закурили часовые. Зона никогда не молчала, и даже этой ночью, когда, казалось, многое кончено, она стремилась рассказать Бродяге о том, что жизнь продолжается. Слова, сказанные Фаустом совсем недавно, пронеслись в Бродягиной голове яркой вспышкой. Всё-таки он был прав. Не во всех своих домыслах, но кое в чём — точно. Одиночество Бродяги трансформировалось в крепкую, неразрушимую привязанность к человеку, который готов уничтожить полмира во славу своих фантазий. Это… было трагедией. Его личной трагедией, полной горечи и непонимания: почему нельзя просто жить дальше? Зачем вредить другим? Для чего совращать чужие умы и разрушать веру? Гнев накатывал волнами. Бродяга мотнул головой, пытаясь прогнать его, но не справился. И побрёл прямиком к двум маячащим во тьме огонькам. — Братья, — воскликнул он негромко, чтобы не напугать, — дайте закурить. Сегодня в дозоре были Серп и Комета. Серп вытащил из кармана плаща помятую пачку и протянул Бродяге. Тот достал сигарету и зажигалку, чиркнул несколько раз, пока пламя не вырвалось наружу, и затянулся. — Не спится? — ненавязчиво поинтересовался Серп. — Ночь спокойная. Редко такие выдаются теперь. Бродяга кивнул, медленно выпуская дым из лёгких. Он давно бросил курить, но тело помнило всё, словно сделал он это вчера. — Сон не идёт, — подтвердил Бродяга и почувствовал, что его потряхивает. Последствия разгрома в коллекторе не заставили себя долго ждать — на него накатило нервное напряжение. — А насчёт ночей… — он стукнул зубами, — всё успокоится. — Что с тобой, командир? — с беспокойством спросил Комета, подходя ближе. Догорающий огонёк слабо освещал его несимпатичное лицо, испещрённое шрамами. — Бледный какой-то, трясёшься весь. Бродяга закрыл глаза. Часовые застали его врасплох и просто так не отстанут. — Да… пришлось тут физически поработать, — пробормотал командир, зажимая сигарету в зубах для очередной затяжки. — Перенапрягся. Комета пожал плечами — раз не хочет Бродяга ни в чём признаваться, то пусть держит в себе, он в душу лезть и не пытается. А вот Серп так просто сдаваться не стал. — Рассказывай честно. Видим же, что-то гложет. Зачем душу травить? — полденец положил руку на Бродягино плечо и тот понял, что в последние часы именно этого ему так не хватало. Простой поддержки. — Я сломал монолитовский передатчик в коллекторе. И разрушил иллюзии одного нашего брата, — честно, как Серп и просил, выпалил Бродяга, судорожно затягиваясь. От сигареты почти ничего не осталось. Он бросил окурок на землю и притоптал ботинком. — Вот оно что. Мы видели, как Фауст стаскивает в туннель всякий хлам, — безразлично сказал Комета. Что-то острое впилось прямо в Бродягину грудь. Братья знали? — Но почему вы не остановили его? — спросил командир, хмурясь. — Так он никому не мешал, — подхватил Серп. — Маялся бы дальше своей хернёй. Тут поселились ребята с разными интересами, кто песни поёт, кто мемуары пишет, кто конструктор из мусора собирает. Зато все при деле. Пытаются жить. «Пытаются жить, — мысленно повторил Бродяга. — Жить». — Если бы я не помешал ему, многих постигла бы судьба Луча, — сдержанно ответил Бродяга. — Он погиб из-за моей ошибки. Молот вогнал ему нож в шею, но виноват в случившемся только я. Фауст слишком увлёкся воплощением своих планов и позабыл, что мы свободны. И не выбирали прошлое. Серп и Комета медленно переглянулись. — Не вини себя, — сказал Комета. — Мы все разные, но все — братья. Фауст рано или поздно поймёт, что позади осталась только непроглядная тьма. У него есть ты, Бродяга. Так покажи ему. — Я пытался, — опустил руки полденец. — Пытался показать, что мы не оборачиваемся назад. Но он… он не понимает. Я не знаю, что ещё предпринять. У него совсем иной взгляд на мироустройство. Если для меня будущее — это «Полдень», то для него — «Монолит». Он хочет вернуть его… — Но много ли будет с ним согласных? — отозвался Серп. Комета часто закивал в знак поддержки товарища. Бродяга задумался. Серп воспользовался тишиной и протянул ему ещё одну сигарету, прикурил от своей. — А что, если много? — спросил Бродяга, стряхивая пепел. — Тогда они нам не братья, — просто ответил Комета. — Пусть убираются прочь и за пределами Дикого острова возносят что-то своё. Мы поддержали тебя, Бродяга. И мы от тебя не откажемся. Его слова, такие очевидные и искренние, воодушевили командира. Он поднял лицо к небу, ясному, но тёмному, усыпанному сотнями звёзд, и про себя взмолился, чтобы всё обернулось удачно, чтобы Фауст, наконец, признал свою неправоту, и они смогли пожить ещё немного, пусть без согласия, но в мире. — И я уверен, — поддержал реплику друга Серп, — что нас, кто за Бродягу, больше. Чересчур самоуверенно приходить в наш дом и пытаться диктовать свои правила, не находишь, Комета? — Точно-точно, — хохотнул тот, подпихивая товарища локтём, чтобы разрядить обстановку. — Мы уверены, что всё будет хорошо, Бродяга. Мы с тобой. — Спасибо, — только и смог выдавить из себя Бродяга, вдохновлённый состоявшимся разговором. Слова братьев стали для него глотком кислорода, дурманящим, возвращающим в правильную реальность. Он поспешил в Убежище, чтобы урвать несколько часов для сна перед рассветом. Новый день на Диком острове начнётся без страха — по крайней мере, он в это искренне верил.

🗡️

Чем глубже в лес они с Рябчиком уходили от дома Доктора, тем сильнее становилось беспокойство. Из чащи, в которую их погнал неизвестный сигнал, доносился негромкий утробный рокот, принадлежащий непонятному существу. Бродяга держал наизготовку автомат, с душой приведённый в порядок Хорсом, и готов был на опережение выстрелить в любого, кто выскочит из кустов. Крадущийся рядом с ним Рябчик сильно суетился, не смотрел под ноги и, казалось, готов был в любой момент дать дёру, но каким-то чудом ещё держался. Бродяга надеялся, что он не выдаст их позицию врагу, но был скорее готов к полному провалу, чем к успеху. Они обошли поваленное дерево, выдранное ураганом с корнями, и, огибая сухой кустарник, направились дальше, в низину. Бродяга замер, рукой показывая напарнику сделать то же, но тот оступился и слишком громко хрустнул веткой. Существо в низине притихло, рокот перерос в глухую, опасную тишину. Рябчик сглотнул, озираясь по сторонам. Бродяга жестом приказал отступить и прижаться к нему спиной, но напарник не понял и остался стоять на месте, как вкопанный. Впереди зашелестели листья — звук едва донёсся до границы слуха Бродяги, но он успел среагировать. Точный выстрел, потом ещё очередь — невидимый враг визгливо заверещал, убегая прочь. Через несколько секунд стихли последние шорохи и Бродяга вслушался в напряжённую тишину. Его напарник пытался разглядеть что-то в лощине, но толком ничего не высмотрел. Да, идея пробираться по темноте через Рыжий лес в поисках источника тревожного сигнала была не самой удачной, но Бродяга не мог усидеть на месте, когда в беде оказывались братья. Тем более те, о чьём состоянии он ничего не знал. Он приблизился к Рябчику на два шага, ещё раз посмотрел на карту в КПК и прошептал: — Оно, вроде, ушло. Пойдём дальше, только без паники, пожалуйста. Держись позади, я тебя защищу. Рябчик растерянно поглядел на Бродягу, согласно кивнул и пошёл за ним след в след. Бродяге не сильно повезло с напарником. Самые отважные братья отправились в поход в окрестности «Юпитера», Доктор тоже куда-то отлучился, Хорс и Дубный латали свежие раны, а остальные были совсем плохи. Единственным вариантом оставался Рябчик. Бродяга мог пойти и один, но решил, что лучше ему прикроют спину в случае неприятностей. В итоге ему самому пришлось прикрывать две спины сразу, Рябчик оказался совершенно не приспособлен к командной работе. Оно и понятно — он с первого дня выглядел потерянным, погружённым в себя, по нескольку раз просил повторять одно и то же, никак не мог сосредоточиться на каком-то деле. Бродяга стал свидетелем забавного момента: сначала Рябчик упорно пытался почистить винтовку. Что-то пошло не так и он бросил это дело, отправился на кухню умыться и долго рассматривал себя в помутневшем зеркале, оттягивал губы и веки, корчил рожицы. Потом, почти впустую слив всю воду из умывальника, подошёл к Хорсу и перебросился с ним парой фраз, нелепо посмеялся над какой-то своей мыслью — техник в тот же момент был совершенно серьёзен — и удалился на улицу. И сейчас, во время их вылазки, он точно так же не мог собраться, пугался даже хруста веточек под собственными ногами, одним словом — мешал. Но Бродяга терпел, потому что сам решил потащить сталкера с собой и теперь нёс за него ответственность. — Там, смотри, — спустившись в овраг, сказал Бродяга. Он что-то заметил впереди, что никак не мог углядеть Рябчик, и шёл следом, пытаясь высунуться из-за Бродягиного плеча. Его распирало любопытство. Бродяга остановился в нескольких шагах от трёх тёл. Снаряжение сразу выдало в них монолитовцев — обезображенные зверьём трупы бывших фанатиков лежали рядом друг с другом. Бродяга наклонился, чтобы осмотреть их ближе, и замер, увидев то, от чего его сердце сжалось и заныло — двое покойных держались за руки. Они пришли слишком поздно, та тварь, или кто-то до неё, оказались быстрее. — Бродяга… — мягко позвал Рябчик. — Что теперь? Командир не ответил. Он нашарил в кармане едва уцелевшей камуфляжной куртки одного из монолитовцев КПК, с которого был послан сигнал бедствия. Два слова: «Помогите, потеряны», и примерные координаты. В этой чаще можно было заблудиться, не прилагая усилий. Так и случилось. Бродяга встал в полный рост, огляделся и, убедившись, что никого рядом нет, присыпал тела братьев прелой листвой. В этом было мало смысла — мутанты всё равно придут, разворошат и догрызут трупы, но Бродяге так было спокойнее. — Обратно мы сейчас не дойдём, это слишком опасно. Неподалёку есть пещера, в ней подождём до рассвета. Сначала подежурю я, потом ты, — быстро проговорил Бродяга, вскидывая автомат. Они с прежней осторожностью направились дальше. До пещеры оказалось действительно не так далеко идти, но Рябчик устал смертельно и сразу же плюхнулся в углу. Костёр разводить не стали, летняя ночь оказалось достаточно тёплой и сухой, чтобы переждать её в темноте. Бродяга уже привык к ней и всё отчетливо различал, а вот Рябчик — не очень, поэтому полностью доверился опыту и чуйке командира. Через десять минут из угла послышалось сопение, а после — негромкий храп. Бродяга вздохнул. Было спокойно и тихо, только ветер напоминал о себе шелестом листьев в ржавых кронах деревьев. Он думал о том, как со дня на день, когда самые слабые братья смогут идти, они отправятся, наконец, в свой новый дом. Он поддался мечтаниям, что налетели со всех сторон. Представил, как обустроит столовую, зону отдыха, склад. Как сделает давно заброшенное место хотя бы отдалённо напоминающим дом Доктора, ставший за минувшие месяцы таким родным. Приятные мысли сбил чужой хриплый голос, раздавшийся то ли рядом с ухом, то ли прямо в голове: — Кто ты такой? Бродяга вскочил на колено, в два счёта включил подствольный фонарь и стал водить дулом из стороны в сторону, но никого, кроме спящего Рябчика, в пещере не оказалось. На короткий миг наступила тишина, а затем голос продолжил: — Не бойся. Я знаком с Доктором и знаю, что ты с ним связан. Но кто ты такой? Поговори со мной, я давно ни с кем не беседовал. — Сам-то покажись, — бесцеремонно потребовал Бродяга. Ему совсем не хотелось поддерживать разговор с тем, кого он не мог держать в поле зрения. Тем более отдыхающий Рябчик уж точно не способен был за себя постоять. И просыпаться он, судя по всхрапываниям, вообще не думал. — Тогда убери оружие, — спокойно попросил неизвестный. — Я не наврежу вам. Я давно не трогаю… людей. «А кого ты тогда, чёрт возьми, трогаешь?» — подумал Бродяга и тут же почувствовал в затылке неприятную, тягучую боль. Неизвестный, будто расслышав его мысль, отозвался: — Только низших собратьев. Слепых псов, тушканчиков, диких, кого придётся. Бродяга нервно усмехнулся, но всё-таки поставил автомат на предохранитель и положил рядом с собой, не выключая фонарик. Он направил его вглубь пещеры, словно догадался, откуда придёт её хозяин. И оказался прав. В узком проёме возникла уродливая атрофированная голова, которая держалась на массивной шее, а затем и коренастое тело, ненадёжно обмотанное обносками. Контролёр приблизился к Бродяге на несколько шагов, присел на корточки. Повернул корпус в сторону Рябчика, посмотрел на него немного, как будто вздохнул и махнул рукой. — А как ты… почему я вообще тебя понимаю? — спросил Бродяга, разминая пальцы. Суставы ныли от напряжения. Мутант бесцветными, глубоко посаженными глазками внимательно посмотрел на Бродягу: — Потому что я так хочу, — раздалось у бывшего монолитовца в голове. Контролёр не шевелил губами, поэтому Бродяга быстро понял, как тот общается. — Так как тебя звать? — Доктор назвал Бродягой, так и кличут теперь, — развёл руками мужчина. — А ты своё имя… помнишь? — Нет, — печально ответил мутант. — Но Доктор зовёт меня Зюзей. Бродяга чуть было не рассмеялся, но сдержал эмоции. Доктор иногда ошеломлял. — Зюзя… хорошо. Ты не против, если я буду к тебе так обращаться? — на полном серьёзе уточнил Бродяга. Хоть собеседник был, говоря честно, ему не по вкусу, выдавалась просто удивительная ночь. — Не против. Что вы делаете тут с этим… человеком? — спросил контролёр, снова повернувшись в сторону спящего. — Я получил сигнал, который привёл нас в лощину неподалёку. Там оказались троё погибших братьев. Мы хотели помочь, но опоздали, — горестно ответил Бродяга. Показалось, что контролёр тяжело вздохнул, отвечая его печали. — Мне жаль, — сказал мутант. Разве мог он в самом деле испытывать сожаление? Вряд ли. Но Бродяге хотелось думать, что мог, и даже больше того. Раз он способен был мыслить, что-то выспрашивать, то... чем он не человек, собственно? — Позволишь мне сделать кое-что для тебя? — мягко попросил Зюзя. — Я не наврежу. Понимаю, что у тебя нет оснований довериться мне, ведь я монстр, но я правда хочу помочь. Бродяга хотел было посомневаться, но сразу же одобрительно кивнул. Контролёр, не разрывая зрительного контакта, вытянул вперёд руку и медленно зашевелил пальцами, словно управлял невидимой марионеткой. Бродяга почувствовал, как расслабляется и обмякает тело, как сознание очищается и вылетает прочь из головы, ещё мгновение — и он себе уже не принадлежал. Исчезли боль и страх, оставив только ощущение падения, бесконечно долгого и лёгкого — он был словно семечко одуванчика, которое никогда не коснётся земли, летя по ветру. Он оказался на крыше Красной крепости. Над горизонтом расплывалось яркое зарево, поднимался рассвет. Бродяга услышал голоса, почти знакомые, но потерянные навсегда в невозвратимом прошлом: — Монолит... бросил нас, — произнёс первый голос. — Я ничего не понимаю, — растерялся второй. — Что я здесь делаю?.. Кто-то сзади громко и горько заплакал. — Вернись к потерянным сынам Твоим... о, Монолит, укажи нам путь, — сквозь всхлипывания произнёс третий. — Стойте, братья... — подхватил новый голос. — Он даровал нам свободу. Бродяга обернулся, надеясь увидеть очнувшихся, но картинка тут же померкла и расплылась в бесформенное цветное пятно. Его перенесло в Припять, в одну из квартир в шестнадцатиэтажке. Над городом висели низкие грозовые облака, проливной дождь был готов обрушиться на землю через мгновение. — Куда мы пойдём теперь? — прозвучал голос более уверенный, чем все те, что Бродяга услышал в Красной крепости. — Нам не видать спокойной жизни. — Мы станем такими же, как они, — ответил другой. — Освоимся. Скроемся в их тенях. Сочиним историю, в которую поверят. — Посмотри на себя, — разочарованно произнёс первый мужчина. — У тебя на лице написано, что ты из «Монолита» вышел. Не знаю, кем ты собрался становиться и где осваиваться, я ставлю на то, что мы и трёх дней не протянем в Зоне вот так. Вообще непонятно, что случилось, почему мы оказались здесь. И голова невыносимо болит, не прекращая... — Я уверен, что мы выкарабкаемся, просто поверь в это — и мне будет достаточно, — увлечённо проговорил второй. Бродяга попробовал оглядеться и здесь, но его вышвырнуло в новую реальность. Тёмный лес, непроглядный и глухой. Трое мужчин в монолитовской амуниции — и четыре глаза, сверкающих сразу на двух головах. Бродяга сразу же понял, кто перед ним. Химера не нападала, только смотрела на них со своей позиции взором внимательным, пристальным, почти умным. Монолитовцы жались друг к другу, махали руками, но могли ли они сделать хоть что-то против острых когтей и зубов ночной хищницы, оставшись без единого патрона? Мутант уселся на землю, продолжая наблюдать. Через какое-то время, поняв, что химера совсем не планирует нападать, мужчины поплелись дальше в лес. Бродяга медленно последовал за ними и первым заметил настоящую угрозу, таящуюся в лощине. Контролёр. Но не тот, что сейчас показывал ему происходящее со стороны. Другой. Тощий, обросший, с пульсирующими язвами по всему телу. Он слишком быстро завладел сознаниями потерянных сталкеров — только один из них успел позвать на помощь через КПК. И именно он, умирая, схватил за руку своего товарища — крепко, будто он был самым надёжным, что у него тогда оставалось. А потом контролёр страшно захрипел, пустил изо рта и дырок в голове, когда-то бывших ушами, кровавую пену, и повалился навзничь поодаль от убитых. С возвышенности спустился другой мутант — это был уже знакомый Бродяге Зюзя. Он осмотрелся, постоял с минутку рядом с монолитовцами и побрёл назад в своё логово. Бродягу, вернее, его дух или проекцию — он и сам не понимал, что именно — пошатнуло и затянуло в смазанное пространство, а потом резко вернуло в тело. Первым, что он почувствовал, стало невыносимое головокружение. Бродяга едва успел умчаться на улицу и оставить в багровой траве скудное содержимое своего желудка. Вернувшись, он сел на прежнее место, скрестив ноги, и опёрся лбом о ладонь. Прийти в себя ему не удавалось, и контролёр, увидев это, снова по-особому пошевелил рукой. Боль не ушла полностью, но стала фоном. — Как это возможно? — тихо спросил Бродяга, пытаясь найти объяснение произошедшему. — Это никогда не уложится в пределы человеческой логики, — спокойно ответил мутант. — Но я попробую объяснить тебе. Зона — огромный живой организм. Она всё видит, всё слышит, чувствует. И помнит тоже всё, начиная с самого своего рождения. Можно сказать, что я воспользовался её памятью, чтобы показать тебе всё это. Тебя физически там не было, но твоё энергетическое пятно смогло поприсутствовать. Ужасные люди в лабораториях называют это «отпечатками». Если когда-то тебе удастся с ними поговорить, сможешь узнать подробнее. Но я не советую. Бродяга зажмурил глаза. Он мало что понял из сказанного, но очень старался: — То есть... выходит, возможно перемещаться во времени? — Нет. Это сложная тема. Мы не можем влиять на события, которые видим, перемещаясь по памяти Зоны. Нам дозволено лишь узнавать, что и как происходило. И только про то, с чем мы так или иначе энергетически связаны. Ты увидел оплот «Монолита» и припятский дом, и услышал своих братьев только потому, что сам когда-то был монолитовцем. А я показал тебе своё собственное воспоминание, — терпеливо объяснил контролёр. — Но зачем? Как это должно было мне помочь? — спросил Бродяга. — Я почувствовал, как в тебе клокочет ненависть и бьётся желание отомстить. Теперь они поугасли, правда? — с задорной ноткой ответил Зюзя. — Считай, я сам отомстил за твоих. — Верно ведь... — кивнул Бродяга, растирая виски. Головная боль постепенно возвращалась и усиливалась. — А долго я буду отходить от этого приключения? — К утру всё пройдёт. — Надеюсь, — Бродяга расслабил шею и опустил голову на своё плечо. — Ты умеешь всё это, потому что связан с Зоной? — Конечно, — Зюзя попытался кивнуть, но только наклонил вперёд весь корпус. Рябчик тем временем шумно перевернулся на другой бок и захрапел с новой силой. — Так получилось, что я сохранил часть рассудка в ходе экспериментов над моим мозгом. А когда удалось вырваться из лаборатории, я поселился здесь... Я — сын Зоны, как и все остальные мутанты, как и вы, сталкеры. Мы все между собой повязаны. Не против, если я поделюсь с тобой кое-чем? Мне некому было это рассказать. А ты, на мой взгляд, бесподобный слушатель. Бродяга оказался искренне заинтересован историей контролёра. Он испытывал сострадание, даже несмотря на то, что перед ним сидел далеко не человек, а мутант, причём, один из самых опасных в Зоне. Бродяга медленно кивнул и заглянул в глаза контролёру — ему показалось, что они блестят от нетерпения. — Конечно, рассказывай, — он улыбнулся. Контролёр уселся поудобнее, вытянув вперёд одну ногу, и продолжил вещать в Бродягиной голове: — Я не раз пытался понять, какое воспоминание стало первым, но всегда возвращался в один и тот же эпизод: белый свет режет глаза, меня везут, привязанного ремнями к каталке, по длинному коридору, закатывают в лифт. Двое санитаров — или кого-то ещё, я не знаю, как правильно их назвать, — о чём-то переговариваются и смеются практически мне в лицо. Я не вижу их эмоций под масками, но понимаю точно, что они издеваются надо мной. Потом меня везут по другому коридору, он намного темнее первого. Привозят в какую-то комнату, совсем крошечную, из мебели в ней — табурет, стол и койка с ветхим матрасом, прорванном пружинами. Отстегивают ремни, позволяют подняться на ноги, и быстро уходят, запирая массивную дверь на несколько замков. Я сажусь на кровать, закрываю глаза — и мир меркнет. Есть и другие обрывки, например, как меня обривают налысо и подключают к голове какие-то провода, как один из мучителей отводит меня в камеру, стены, потолок и пол которой покрыты неизвестным материалом, и показывает мне разные фотографии с людьми через бронестекло. Я не понимал тогда, зачем он делает это, и начинал жутко злиться, задействуя, как они потом писали в своих отчётах, дополнительные ресурсы мозга. Они сотворили из меня чудовище. Многие из подобных мне сгинули, не выдержав испытаний. Они были слишком слабы. Когда лабораторию запечатали, мы стали питаться падалью — телами моих сородичей, сгруженными в помещение для дальнейшей утилизации. Когда от них остались хрящи и кости, мы принялись убивать друг друга, чтобы прокормиться. Но это длилось недолго, разумные нашли выход из комплекса и мы разбрелись по Зоне. Плохо, что вырвались дикие, но нам незачем было их останавливать, — Зюзя закончил, видя, что у Бродяги появился вопрос. — Дикие? Как тот, что убил монолитовцев? — Да. Контролёры, неспособные мыслить, — пояснил мутант. — Как сказал бы профессор — «неудавшиеся образцы». Нас, с сознанием, или тем, что от него осталось, можно пересчитать по пальцам. Да и, думаю, сгинули уже все, кроме меня... — А почему ты не справишься об их судьбе через воспоминания? — приподнял бровь Бродяга. — Ожидаемый вопрос. Но не знаю, Зона просто не позволяет, я пробовал, — огорчённо ответил контролёр. — Вот и вся история. И ещё, если дикие убивают и жрут сталкеров, то я давно отучил себя от этого. Это так, к слову. Бродяга долго молчал, переваривая рассказ Зюзи. Он казался одновременно чем-то фантастическим и вполне реальным — в Зоне порой и не такое могло произойти. Что уж говорить, если сначала Бродягу не тронула химера, а теперь с ним вёл задушевную беседу контролёр. — Соболезную тебе, — наконец, произнёс мужчина. — Правда. Я не могу представить, каково это — пережить всё то, что выпало на твою долю. Но раз ты до сих пор жив, значит, силён духом. Контролёр ничего не ответил. Он поднялся в полный рост и, сутулясь, направился вглубь пещеры, откуда ранее вылез. — Спасибо, что выслушал. Представь, что меня здесь нет, и отдохни немного перед дорогой к Доктору, — напоследок произнёс он. — Можешь спокойно лечь и поспать, сюда никто не придёт. Бродяга не стал сопротивляться, слишком весома была сейчас его усталость. Вернувшись к старику на следующий день, он долго разговаривал о произошедшем с ним наедине. Доктор не удивился ни единому сказанному слову, словно всё это было абсолютной нормой и случалось с ним каждый день. Зяблик же ничего не узнал, беспробудно проспав всю ночь, до самого рассвета.

🗡️

Площадку перед Убежищем поутру заливало яркое солнце. Бродяга стоял на крыше склада, опираясь на перила, и наблюдал за суетящимися внизу полденцами. Кто-то делал зарядку, кто-то лениво ковырял тушёнку в банке, кто-то просто стоял в стороне и точно так же глазел на остальных. Было в их действиях напряжённое, но всё же единство. Будто ничто не могло сломить дух братства даже изнутри. Но это оказалось лишь мимолётным наваждением. Бродяга услышал ругань: — Чего ты на меня пялишься? Иди занимайся своими делами, — сквозь зубы процедил Фома в сторону Моржа, который действительно стоял и глазел на него без перерыва. — Ты что, Фома? Я же ничего плохого не делаю, — смутился полденец и опустил глаза. Ему было неловко, но сдаваться под напором оппонента он всё-таки не хотел. — Ты смотришь на меня, как на кусок мяса, — огрызнулся Фома. — Иди прочь, пока глаза целы. — Ну уж нет, я стоял здесь и останусь стоять здесь. Это ты иди прочь, если тебе так надо, — оскалился Морж. Фома чуть было не бросился на него с кулаками, но Бродяга успел вмешаться: — Братья! — воззвал он. — Даю вам десять минут на то, чтобы успокоить нервы и собраться здесь. Позовите всех, кого увидите. Скажите, что нам надо поговорить. Разъярённый полденец притих, осознав, что за ним наблюдает командир, отошёл на два десятка шагов и продолжил разминать затёкшее после сна тело. Бродяга отвернулся, достал КПК и отправил Семёну сообщение: «Собирай всех на площадке у главного входа. Я должен кое-что рассказать». В назначенное время первым, кого Бродяга увидел в толпе, стал Фауст. Проповедник стоял в стороне, прислонившись плечом к сложенным друг на друга бетонным плитам. Его лицо, обычно выражавшее спокойную уверенность или отстранённость, сейчас выглядело, как бледная маска. Бродяга сделал шаг вперёд. Ноги были ватными, в висках стучало от волнения. Он всё утро подбирал слова — так, чтобы вселить в сердца братьев уверенность и защитить их от сомнений. Он обвёл взглядом собравшихся внизу: сурового Дубного, мягкого Портного, Фому, смотрящего на него тяжело, но преданно, и всех остальных, кто выбрался на солнечный свет из темноты Убежища. — Вчера я собственными руками разрушил то, что для кого-то из вас, быть может, было святыней, — сдержанно заговорил Бродяга, с паузами, наблюдая за реакцией братьев. — Я сделал это не потому, что испытываю только ненависть к нашему прошлому. А потому, что оно могло уничтожить наше настоящее. Мы не можем жить дальше, шепча молитвы мёртвому богу. Часть полденцев непонимающе переглянулась, кто-то продолжил стоять с видом мрачнее тучи, но все внимательно слушали, что командир скажет дальше. — Мы не отрекаемся от того, кем были, — продолжил Бродяга, украдкой глянув на Фауста. В его позе и выражении лица ничего не изменилось. — Мы продолжим нести этот груз с собой, но не позволим ему похоронить нас безызвестными тенями, как чужое жалкое преступления. Как тех, кого все ненавидят за поступки, совершённые не по собственной воле. Кто-то из толпы перебил его: — О чём ты говоришь, Бродяга? — Я знаю, что некоторые из находящихся здесь помогали воссоздавать передатчик «Монолита» в коллекторе, — вкрадчиво произнёс Бродяга, отыскав среди людей смурное лицо вопрошающего. — Я не виню вас, братья. Вы вольны принимать те решения, которые, на ваш взгляд, будут для вас же лучшими. Но я прошу об одном: покиньте стены Убежища, чтобы не вредить тем, кто выбрал иной путь. Луч погиб по вашей вине. Я не хочу, чтобы пострадал кто-то ещё. Полденцы начали перешёптываться, коситься друг на друга. Бродяга понимал, что, скорее всего, к мировому соглашению его речь не приведёт, но очень не хотел допустить окончательный раскол своего братства. — Но вы можете остаться в «Полудне» на прежних правах, если не станете больше пытаться вернуть Монолит. Боги умирают, и он — не исключение, — Бродяга нахмурился. — Если сегодня мы все сможем смириться с этим, то завтра продолжим свой путь с достоинством. Ради этого мы сражались с невзгодами столько лет. Сходите на кладбище за Убежищем. Помяните павших. Они отдали свои жизни за ваше будущее, а вы взамен готовы только сплясать на их костях, славя иллюзию? Думайте, братья. Выбор только за вами. Бродяга не стал говорить больше. Слова кончились. Он постоял ещё мгновение, встретившись взглядом с самыми близкими, и на некоторое время исчез в Убежище. Полденцы начали расходиться, на площади остались лишь дежурные и те, кто был слишком потрясён, чтобы сдвинуться с места. И Фауст. Вскоре Бродяга вернулся на улицу, осмотрелся и нашёл проповедника на обломке бетонной трубы, лежащей на холме. Он сидел сгорбившись, его лицо было обращено в сторону реки, а пальцы медленно водили по шершавой поверхности. — Фауст, — тихо позвал Бродяга, останавливаясь в паре шагов. Тот не обернулся. — Ты пришёл завершить начатое? — голос Фауста был безжизненным, осипшим. — Разрушить то, что осталось? — Нет. — Тогда зачем? Чтобы извиниться? Не стоит. Ты сделал то, что посчитал нужным. Как и тогда. Как и всегда, — Фауст горько усмехнулся. — Ты всегда знаешь, что правильно для твоего «Полудня». — А для тебя что правильно, Фауст? — Бродяга сделал шаг вперёд. — Что? Цепляться за голос, который умолк? Который отвернулся? — Он не отвернулся! — в голосе Фауста впервые прозвучала надсадная, глубокая боль. — Он молчит! И в этой тишине я остался совсем один. А ты... ты эту тишину сделал вечной. Ты не оставил мне даже шанса расслышать эхо. Бродяга подошёл и сел рядом. Он смотрел на профиль Фауста, на напряжённые скулы, на беспомощно поджатые губы. — Я никогда не хотел оставлять тебя одного, — сказал Бродяга, и это была чистая правда. — Я предлагал тебе руку тогда, на Затоне. Предлагаю и сейчас. — Ты предлагаешь мне руку, чтобы вести в свой мир. В мир без Него. Ты не предлагаешь, Бродяга. Ты взял меня в плен и разрушил смысл моей жизни. И теперь ждёшь благодарности? Бродяга не нашёлся с ответом. Воздух между ними сгустился, стал тяжёлым, как перед Выбросом. — Знаешь, что самое ужасное? — прошептал Фауст, наклоняясь вперёд. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты это сделал. И я ненавижу себя за это понимание. Потому что твоя правота не приносит утешения, а лишь подчёркивает моё безумие, — он поднял голову, и его слепые глаза, казалось, с невероятной силой впились в Бродягу. — Ты был честен с братьями. Будь честен сейчас со мной. Скажи, зачем я тебе? Живое напоминание о том, от чего ты бежишь. Я — трофей? Доказательство твоей праведности? Или просто слепец, чья судьба растревожила твою совесть? Бродяга замер. Десятки готовых ответов — «ты мой брат», «ты — часть "Полудня"», «я о тебе забочусь» — показались ему фальшивыми и мелкими. Фауст требовал не утешения, не обещаний, а истины. А истина была сложной и пугающей. — Я не знаю, — честно признался Бродяга. Его голос дрогнул. — Я не знаю, зачем ты мне. Но когда я думаю, что ты можешь уйти, что можешь погибнуть… мне становится страшно. Твои слова, даже самые ядовитые, заставляют меня чувствовать себя живым. Более живым, чем всё остальное. Ты, Фауст, — оставил на мне шрам, который не даёт забыть, кто я и через что прошёл. И я не хочу, чтобы он затягивался. Потому что без него я стану просто бледной тенью, удобным лидером для удобного братства. А я не хочу быть удобным. Я хочу быть настоящим, даже если это невыносимо больно. Бродяга замолчал, потрясённый собственным признанием. Он вывернул наружу самую непонятную часть себя, которую так тщательно скрывал ото всех, включая себя самого. Фауст слушал, не двигаясь. — Так мы оба оставили шрамы друг другу, — наконец произнёс он. Его голос потерял металлическую остроту, в нём появилась мягкая усталость. — Ты разрушил мой храм, а я не позволю тебе возвести на его месте крепость для твоего спокойствия. — Да, — просто сказал Бродяга. Некоторое время они сидели в тишине. Грань между враждой и близостью стёрлась, оставив после себя нечто новое, хрупкое и пугающее. Фауст медленно приблизился к Бродягиному лицу, словно хотел оставить на нём невесомый поцелуй, какой обычно дарят напоследок перед расставанием навсегда, но не решился закончить начатое. — Я не прощу тебя за это, — тихо сказал Фауст. — Не сегодня. Возможно, никогда. — Я знаю, — Бродяга закрыл глаза. — Я собираюсь вымаливать у тебя прощения. — Но я останусь, — Фауст выдохнул, смиренно опустив взгляд, но в его словах не было покорности. — Потому что уходить мне некуда, и потому что… твоя боль для меня сейчас понятнее, чем моя собственная вера. — И потому что я люблю тебя, — дополнил Бродяга его слова, отворачиваясь. — А ты — меня. Ты хотел услышать правду, так вот же она, простая и ясная. Бродяга уже не видел Фаустова лица, но был уверен: тот улыбается.