Ночь

Дубный наедине сидел в столовой, сгорбившись над столом. Перед ним лежал пожелтевший от времени блокнот — он что-то писал в нём, тут же зачёркивал, стучал карандашом по поверхности, снова делал запись. Слева от сталкера был брошен старенький плеер с двумя десятками записанных песен, который для него раздобыл Ирбис по спецзаказу Бродяги. Семён пытался что-то сочинить, но слова не складывались друг с другом. Проблеск вдохновения ускользал от него в тёмных коридорах таинственного Убежища. Он мучился так уже несколько часов, с раннего утра, не отвлекаясь ни на что — не хотел сдаваться. Неподалёку от Дубного разместился Фома — ждал, пока Хорс закончит потрошить какие-то маленькие устройства, чтобы прогуляться с ним и обсудить последние новости. Он что-то изучал в КПК, очень медленно и вдумчиво, листал вверх и перечитывал один и тот же фрагмент по нескольку раз. Четыре долгих дня прошло с момента, как Бродяга разрушил мечту Фауста в присутствии всех и каждого. Часть полденцев отдалилась — не только от своего лидера, но и друг от друга. Их единство, казавшееся Бродяге таким надёжным, разбилось, как стекло, в которое прилетел камень. Но страшнее всего была тишина, заполнившая собой всё вокруг — казармы, мастерские, склады, весь Дикий остров. Его обитатели механически выполняли свои обязанности — охраняли, охотились, отправлялись на вылазки, — делали всё то, к чему привыкли за последние годы. Но теперь это было по-другому. Не так, как раньше, как ещё несколько несчастных дней назад. Ночью прошёл ливень. Бродяга зачерпнул ладонями дождевой воды из ведра, чтобы умыться Капли затекли за воротник, заставляя полденца вздрогнуть от холодка, мурашки пробежали по всему телу. Он открыл глаза и глянул на своё отражение в колыхающейся воде — уставшее серое лицо с глубокими тенями под глазами, которые невозможно было смыть. Его вечными спутниками стали хронический недосып и нервное истощение. После Фауста Бродяга не говорил ни с кем. Полденцы словно сговорились не донимать его разговорами и расспросами лишний раз, да и сам он опасался других трогать. Кто-то из братьев был убеждён, что время расставит всё по местам. Кто-то уже смирился с тем, что атмосфера не станет прежней. Но один из братьев оказался чуть смелее остальных. Поднимаясь, Бродяга почувствовал, как его затылок буравится чьим-то взглядом. Обернулся и увидел Серпа, который с другого конца площадки подзывал его жестом. Внутри себя Бродяга обрадовался, что четырёхдневный обет молчания вот-вот закончится, но тут же встревожился — вдруг сейчас Серп скажет, что покидает Дикий остров, или ещё чего хуже?.. Земля за мгновение успела уйти из-под его ног. — Доброго тебе утра, — безмятежно произнёс Серп. Бродяга кивнул в ответ и буркнул «доброго», оставаясь напряжённым. Но мужчина протянул ему пачку сигарет и зажигалку. — Понимаю, тебе нелегко приходится сейчас. — Это невыносимо, — согласился Бродяга. — Но я больше не готов подвергать «Полдень» опасности. Считаю, что сделал всё правильно, пусть и причинил боль... некоторым из нас. Серп дождался, пока Бродяга совладает с зажигалкой и закурит, повторил те же действия, но во сто крат увереннее: — Всё верно, не может у нас быть счастья без боли. Бродяга наклонил голову, думая, соглашаться с мнением собеседника или нет. Серп выпустил дым в небо, наблюдая, как серые клочья тают в утреннем воздухе. — После падения «Монолита» мы все разбежались по углам, — продолжил он. — Боялись себя, боялись друг друга. Нам казалось, что всё утрачено. А потом появился ты, начал всех собирать. Мы заново учились жить и быть рядом. Ругались, мирились, дрались и залечивали раны, потешаясь над собственной глупостью. До кого-то особенно долго доходило, что теперь мы не должны вредить друг другу, кто-то сразу принял новую реальность. Ты, Бродяга, для меня сейчас как открытая книга — боишься, что мы снова разбежимся. — Я боюсь, что мы уже разбежались, — тускло ответил Бродяга. Серп коротко усмехнулся. — Взгляни на нашего коменданта. Он уже пару дней пытается сочинить песню. Выходит у него не очень, но он продолжает писать. Не уходит в себя, забившись на свою койку, а продолжает заниматься тем, к чему лежит его душа, тем, что любит. Понимаешь, что это значит? Бродяга внимательно посмотрел на Серпа. Тот кивнул в сторону Убежища, за стенами которого Дубный усердно стачивал карандаш о бумагу. — Он ищет слова, чтобы спеть то, что мы все чувствуем, но не можем друг другу высказать. Если бы он смирился с тем, что всё кончено, он бы давно уже... не знаю, что «уже», но оно всяко безрадостное, — Серп достал из кармана флягу, ловко открыл её и сделал несколько объёмных глотков. Бродяга докурил, придавил окурок ботинком. На влажном бетоне осталось тёмное пятно. — А Фома? — спросил он. — Он не подходит ни к кому, кроме Хорса. — Фома тоже потерял Луча, — задумчиво пояснил Серп. — Возможно, ты не замечал, но они хорошо ладили. Луча с его особенностями признавали не все, но наш строптивый Фома его любил. Он потерял его раньше, чем Молот оборвал ему жизнь: когда не ответил на его последний вопрос, подумав, что Луч подождёт, что он ещё успеет всё ему рассказать. Сейчас он перечитывает переписку, по-своему переживая утрату. Это не попытка всё исправить — ответить Лучу уже поздно, но признать ошибку порой важно и за минуту до собственной смерти. Серп замолчал, позволяя Бродяге осознать сказанное. С ближайших деревьев шумно сорвались два больших чёрных ворона. Бродяга понаблюдал за ними, пока те не скрылись в стороне станции переработки отходов. Птицы, похоже, пара, обладали свободой, от которой, должно быть, захватывает дух. И хотя свобода для Бродяги и его «Полудня» была высшей ценностью, не все на Диком острове сейчас радовались ей. — Молот спит на складе, потому что считает, что недостоин своей койки, хотя замок не заперт и никто на него уже не злится, — голос Бродяги почти дрогнул. — Он не выходит даже поесть. Портной носит ему еду, но он прикасается к ней только когда уверен, что никто не видит. Серп посмотрел на Бродягу долгим, тяжёлым взглядом. — Он убил самого близкого человека, Бродяга. Молот ждёт момента, когда сам себе сможет сказать, что искупил вину. Он не уходит с Дикого острова, потому что здесь его дом, хотя ему кажется, что он стал в нём чужаком. Дом — это место, куда возвращаются, даже когда не знают, как смотреть в глаза тем, кто в нём живёт. Бродяга ничего не ответил, но в его глазах вместе со слабо вспыхнувшим огоньком Серп увидел новый незаданный вопрос. — Сначала тебя научил Доктор, а потом ты преподал этот урок нам, Бродяга: если ждать, пока всё само наладится, можно прождать всю жизнь, а она у нас не бесконечная. Не жди, пока братья окончательно утратят веру друг в друга, не отворачивайся от них. Да, кошмар нас всё-таки настиг, только вот самый тёмный час всегда перед рассветом. И тебе, и всем остальным нужно время, чтобы принять случившееся. Всё пройдёт, главное — верь мне, — Серп подмигнул Бродяге и оставил его в одиночестве. Внутри развернулось необъяснимое ощущение, невесомое, похожее на надежду, но хрупкое — совсем неподходящее для Дикого острова, погружённого в, казалось, неизбывную тоску. Бродяга поднял лицо к небу. Оно выглядело безликим и выцветшим, но чем дольше он смотрел, тем больше перемен замечал. У горизонта облака медленно расступались, обнажая узкую полосу рассветного солнца. Свет пробивался сквозь серую пелену робко и неуверенно. Он не ослеплял, не согревал, просто был — напоминанием о том, что ночь не вечна. Лучи скользили по влажной траве, зажигая в каждой капле крошечные огоньки. Ветер, обычно резкий и колючий, сейчас мягко покачивал кривые ветви деревьев. Бродяга наблюдал, как облака расходятся, обнажая один за другим слои неба — серые, сизые; и, наконец, как там, в самой глубине, появляется чистая, вымытая дождём голубизна. Она была такой далёкой, что казалась почти невозможной. Но была — и Бродяга видел её. Последняя туча уходила на восток, и на её месте тоже открывалось небо — высокое и бескрайнее. Бродяга глубоко вдохнул и воздух, который до разговора с Серпом казался тяжёлым, теперь был чистым, пахнущим мокрой землёй и горьковатым июльским цветением полыни, донника, зверобоя и других трав. Он смотрел на небо, и ему казалось, что сама Зона, необузданная, такая же, как он сам — непонятая, глядит на него в ответ, спокойно, без осуждения. Просто смотрит, как смотрят на то, что всегда было, есть и будет. «Всё лишь меняет форму» — в этом был убеждён Фауст. И сейчас, стоя уже перед дверью Убежища, Бродяга впервые почувствовал, что понял эти слова — местом в груди под самым сердцем, где боль неохотно уступала место чему-то другому. Горечь утрат не растворялась в росе и не уплывала за горизонт наперегонки с облаками, но воспоминания о тех, кто ушёл, теперь не жгли, а грели, как остывающие угли. — Бродяга! Воодушевлённый Хорс чуть не сшиб Бродягу железной дверью. Он был в приподнятом настроении, словно в Убежище наконец случилось что-то хорошее. — Мы изъяли все «усилки» у братьев, я разобрался в принципе их работы и понял, почему Луч медленно сходил с ума, а потом... — техник замялся, опасаясь реакции Бродяги. — Теперь мы все в безопасности, Бродяга. Но Бродяга считал важным разобраться в том, что чуть не погубило многих. — Расскажи мне всё, Хорс, я готов тебя выслушать, — ответил он. Хорс часто закивал и пригласил Бродягу в свою мастерскую, на ходу начиная делиться наблюдениями и домыслами. — ...знаешь, я как с Фаустом сблизился, сам не свой стал. Всё как в тумане, фоновый шум в голове, в висках вечное давление. Не спал почти, и каждое утро хотелось голову размозжить о стену, — он поморщился, вспомнив болезненные ощущения. — Другие братья тогда тоже начинали жаловаться на из ниоткуда взявшуюся боль. Я не мог сопротивляться мороку, пока ты не уничтожил излучатель в коллекторе — в этот момент меня словно отключило от какой-то системы, что ли. Что-то неведомое влияло на меня, я слабо себя контролировал. Сейчас я разобрался, Бродяга, я осознал, что Фауст хотел всех нас... вернуть. Бродяга всё знал, у него не было вопросов. Хорс показал ему восемь небольших устройств, два из которых были разобраны на детали. Он объяснил, что эти передатчики захватывали пси-сигнал излучателя и направляли его на носителя, постепенно подтачивая сознание — подавляя чувства и волю. Избежать большей трагедии удалось из-за их несовершенства — они способны формировать направленный «пучок» на не слишком большом расстоянии от излучателя. — Значит, если бы не излучатель, они были бы бесполезны? — уточнил Бродяга. — Да, — Хорс прикрыл глаза. — Сами по себе эти штуки только усиливают то, что уже есть, они не создают сигнал. А в связке с излучателем… — Хорс помедлил, подбирая слова попроще. — Представь, что каждый из нас — приёмник. Мы все настроены на одну волну, потому что в «Монолите» нас сделали одинаковыми. Но после «перехода» начался разлад, каждый перешёл на свою частоту. Фауст хотел вернуть нас к общему знаменателю. Его излучатель задавал основную волну, а «усилки» подстраивали под неё носителей. Хорс взял в руки одно из ещё нетронутых устройств и покрутил его, показывая Бродяге с разных сторон, потом положил на место и растерянно посмотрел на командира. — Это я во всём виноват, — прошептал он, готовый вот-вот расплакаться. Бродяга знал, что Хорс, который всё ещё не до конца понимал, как устроена обычная жизнь, и радовался порой элементарным вещам, никогда бы не стал намеренно вредить близким. — Нет, — качнул головой Бродяга. — Не трави себя за мои ошибки, Хорс, очень тебя прошу. Всё произошло по моей вине. Я не хочу, чтобы братья сомневались в себе, так не должно быть. — Но я стал... сообщником, — Хорс поёжился, говоря это. Теперь он выглядел совсем беззащитным. — Это я настроил передатчик, чтобы излучатель заработал, я отладил усилители, чтобы те, кому я доверяю больше всего в жизни, начали сходить с ума. Это из-за меня Луча с нами больше нет, Бродяга. Он хотел говорить ещё и ещё, но Бродяга мягко взял его за плечи. Он не знал, как ещё можно утешить человека, который нёс тяжесть, предназначенную не для него. Хорс не поднимал головы, смотрел вниз, на свои руки, которые помнили, как делали то, что потом убивало — ещё тогда, в монолитовском прошлом. Бродяга притянул Хорса к себе, и тот не сопротивлялся — упал в его объятия, ища в них спасение. Бродяга чувствовал, как намокает ткань футболки на его плече, там, куда Хорс уткнулся лицом, как он пытается удержать слёзы, чтобы командир не признал его слабым. — Я не хотел, — сбивчиво, почти неслышно шептал Хорс. Бродяга держал его, не думая отпускать. — Как я смогу жить дальше, Бродяга, смотреть в глаза Молоту и другим? — Я не знаю, Хорс, — смиренно ответил он, потому что правда не знал. — Но тебе придётся жить дальше, как и всем нам. И даже Фаусту придётся. — Ты разрешил ему остаться? — спросил Хорс, медленно выпутываясь из надёжных Бродягиных объятий. — Я не мог поступить по-другому, — Бродяга сглотнул, предполагая, что Хорс — один из братьев, несогласных с его решением. — Дикий остров стал для него пристанищем, а сам он стал одним из нас. И даже после того, что он сделал, я не смогу прогнать его прочь, он погибнет без нашей помощи. Хорс, утирая рукавом последние слёзы, присел на табурет позади себя. Бродяга опустился перед ним на корточки. — Я понимаю тебя, — ответил техник и хотел сказать что-то ещё, но его прервал подошедший Фома. — Удивительно, что совесть тебя не мучает, — Фома обращался к Бродяге, сверля его мрачным, почти злым взглядом. — Тебе ещё и хватило духу публично обвинить всех нас, вместо того, чтобы признать собственный промах. Бродяга медленно поднялся и встал перед полденцем. Хорс, не успев успокоиться, схватился руками за голову, предчувствуя скандал. — Я не обвинял вас, — голос Бродяги был ровным, хотя внутри всё сжалось от взгляда Фомы. — Я сказал правду, которую все должны были услышать. — Правду? — Фома шагнул вперёд, и в этом шаге было что-то угрожающее, но Бродяга не отступил. — Ты привёл в Убежище человека, который чуть не уничтожил нас всех. Ты закрывал глаза на то, что он делает. А когда всё рухнуло, ты вышел к братьям и сказал, что это они выбрали не ту дорогу. Где здесь правда, Бродяга? — Я не говорил, что они выбрали не ту дорогу, — ответил Бродяга, и в его голосе проступила усталость, которую он обычно скрывал. — Я сказал, что они вольны выбирать любой путь, и даже тот, что ведёт в прошлое, при условии, что не будут вредить остальным. Но я не мог позволить им идти по нему, не предупредив о том, куда они придут. Фома подошёл почти вплотную, и Бродяга почувствовал его дыхание, сбитое и горячее: — Скажи мне, Бродяга, ты веришь в то, что спасаешь нас? Бродяга не отводил от него взгляда. Хорс вжался в табурет позади братьев, глядя то на одного, то на другого. Он молчал, не находя смелости вмешаться в разговор, который должен был состояться ещё несколько дней назад. — Да, я промахнулся, Фома. Я видел, что он делает в коллекторе. Но я не узнал, почему он проводит столько времени с Лучом. Не спросил, о чём они говорят. Не обратил внимания на то, чем занят Хорс. Я был… слеп, как и сам Фауст. Фома замер, словно это признание было тем, что он очень долго хотел услышать. В мастерской стало тихо, так, что Бродяга уловил, как в вентиляции шумит ветер, как Хорс затаил дыхание, ожидая, чем закончится их разговор. — Ты позволил ему остаться, — сказал Фома. — Да. — После того, что он чуть не сделал с нами, ты позволил ему остаться. — Да, — невозмутимо повторил Бродяга. — Почему? — в голосе Фомы уже не было злости, только недоумение и боль, которую он носил в себе и не мог выплеснуть, потому что не знал, как. — Почему ты не выгнал его? Почему не убил? Почему ты не отомстил?.. — Потому что он тоже ошибся, — ответил Бродяга. — Фауст думал, что спасает братьев. Фома, вспомни, что некоторые из нас поначалу тоже не знали, как можно жить иначе. Прошло время и они научились. — И это его оправдывает? — проскрежетал Фома. — Не ожидал, что в твоём мире всё настолько просто. — Ты никогда не был в его шкуре, Фома, не тебе судить, как он это всё переживает, — робко встрял в разговор Хорс, поднимаясь с места. Бродяга повернул к нему голову, а потом снова перевёл взгляд на Фому. — Не только ты потерял брата. Фома поджал губы, отрезвлённый словами Хорса, и тупо смотрел на Бродягу, не зная, что ещё сказать. Потому что Хорс был прав, и Фома действительно не представлял, что испытывал Бродяга каждый день, когда видел, как полденцы, которых он годами вызволял из разных передряг, обходят друг друга стороной, как боятся ночью закрыть глаза от страха, что кто-то из близких захочет их убить. — Всё не настолько очевидно, Фома, — Бродяга слабо улыбнулся, протягивая ему руку. Но Фома, видя этот жест, всё равно перевёл внимание на Хорса. — Ты тоже защищаешь Фауста? — спросил у него Фома. — Я не защищаю, — Хорс покачал головой, и в этом движении была та самая неловкая искренность, которая делала его таким, какой он есть. — Но я устал злиться и бояться. Я только хочу, чтобы мы… чтобы мы были вместе, как раньше, и чтобы всё было в порядке. Он замолчал, опустив глаза в пол. — Я тоже этого хочу, — согласился Фома. — Проблема в том, что мне становится легче, когда есть тот, кого можно презирать. Он тяжело вздохнул и с опаской протянул командиру свою руку, но тот с удовольствием пожал её в знак примирения и принятия его позиции. Да, Бродяга искренне не хотел, чтобы братья испытывали друг к другу подобные чувства, но не мог им этого запретить. — Если бы с нами был Доктор, он бы сказал, что нужно уметь прощать друг друга и, извлекая опыт из любых ситуаций, идти дальше, — напоследок произнёс Бродяга и уже приготовился оставить их с Хорсом наедине, но со стороны столовой донёсся гитарный перебор.

🗡️

Неизведанное пугало всегда. А неизведанное в Зоне пугало втройне. Только группу Бродяги, немногочисленную, но сплотившуюся за минувшие месяцы, сейчас было не остановить. Бродяга шёл во главе, держа наготове винтовку, хотя Шустрый заверил, что на Диком острове безопасно. Позади в тумане, цепью растянувшись по размокшей тропе, брели остальные. Броня, оступившись, глухо ругнулся, когда увяз в трясине и зачерпнул сапогом прелую воду. Серп нёс на плече бесчувственного Рябчика, которого пару дней назад потрепала пси-собака, за ними следовали другие полденцы, таща узлы с тем немногим, что удалось нажить. Липа и Пятый замыкали шествие. Дубный шёл сразу за Бродягой, увлечённо напевая что-то себе под нос. Они дошли до железной решётки туннеля, ведущего к сердцу острова, и остановились. Все, кто шёл впереди, приблизились к Бродяге, дожидаясь остальных. Кто-то шумно опустил связки с пожитками на землю. Камни на берегу реки были выворочены аномалиями, кое-где торчали погнутые железные прутья, копны наполовину сгнившей травы клонились к земле. Всё вокруг выглядело пустым и забытым. Позади послышались тяжёлые шаги. Бродяга обернулся. В какой-то момент Доктор отделился от группы, а сейчас остановился в нескольких метрах от людей, жмущихся друг к другу на пороге будущего. Его лицо, покрытое морщинами, было спокойным, но Бродяга, научившийся различать настроения старика, уловил едва заметное напряжение. — Ну, вот и пришли, — сказал Доктор почти отрешённо. Братья, враз почуяв неладное, начали оборачиваться. Броня замер, переступив с ноги на ногу. Серп осторожно опустил Рябчика на землю, прислонив спиной к стене. Липа и Пятый переглянулись. — Дом — здесь, — продолжал Доктор. Он медленно обводил взглядом лица бывших монолитовцев, останавливаясь на каждом. — Стены крепкие. Вода рядом. Антенна — хороший ориентир. Сюда никто не сунется, здесь вы будете в безопасности. — Ты не идёшь с нами, — понял Бродяга. Доктор покачал головой. В его глазах Бродяга увидел то, что не позволял себе разглядеть все эти месяцы: усталость человека, который слишком долго нёс ответственность за чужие жизни. — Мне не место здесь, Бродяга. Я не из «Монолита», я никогда не был вашим братом в том смысле, в каком вы теперь, до самого конца, будете братьями друг другу, — Доктор сделал шаг назад. — Я нужен тем, кто потерялся. Вам я помог обрести свой дом, пришла пора жить дальше самостоятельно. — Ты нас спас, — голос Брони прозвучал хрипло. Он шагнул навстречу старику. — Ты имеешь право остаться. Доктор посмотрел на него тёплым взглядом. — Я знаю, Броня, и благодарен тебе и всем остальным за доверие. Но вы, дети мои, уже выросли. Пора прощаться. Серп, обычно молчаливый и державшийся в тени, тоже вышел из толпы. Его руки, привыкшие к тяжелой работе, безвольно висели вдоль тела: — А если мы не справимся? — спросил он. Вопрос прозвучал наивно, и Серп сам это почувствовал — потупил взгляд, отвернулся. Доктор усмехнулся: — Вы пережили худшее время. Теперь для вас опасна только Зона, но с ней вы умеете договариваться лучше многих. Липа, не выдержав, всхлипнул. Пятый молча сжал его плечо. Очнувшийся Рябчик открыл глаза, обвёл собравшихся мутным взглядом и тихо спросил: — Мы дома? Ему не ответили. Бродяга почувствовал, как что-то оборвалось внутри. Он шагнул к Доктору, сам не понимая, зачем. Что он хотел сделать? Остановить? Умолять остаться? Или обнять его в последний раз? Доктор перехватил его движение — выставил ладонь перед собой, но не останавливая, а, скорее, обозначая невидимую черту. — Не надо, Бродяга. — Я… — голос сел. Бродяга кашлянул, прочищая горло. — Я не знаю, что делать дальше. Ты стал для нас всем. — Нет, — Доктор покачал головой. — Это вы выбрали жизнь, а не смерть, свободу, а не оковы. И именно вы стали всем друг для друга. Старик окинул взглядом полденцев, сбившихся в тесную группу на пороге старого, забытого и людьми, и, казалось, самой Зоной, убежища. Бродяга смотрел на него и понимал: сейчас, в эту минуту, Доктор уходит из их жизни так же, как когда-то вошёл — тихо, без лишних слов, оставляя после себя пустоту, которую им ещё предстоит заполнить. — Ты придёшь? — неуверенно спросил Дубный. — Когда-нибудь? Доктор помолчал. Посмотрел высоко вверх, на самый пик возвышающейся над островом антенны, словно искал там ответ для Семёна. — Может быть, — сказал он наконец. — Зона опасная, а я — старый. Я буду знать, что вы здесь, а этого уже достаточно. Он развернулся, сделал шаг, второй. Его фигура, сутулая, в потрёпанном плаще, начала исчезать в клубящемся тумане. — Доктор! — крик вырвался сам собой. Бродяга не узнал свой голос — он был чужим, срывающимся, полным отчаяния, которое он старательно глушил. Бродяга рванулся следом, но рука Дубного, надёжная и крепкая, удержала его. — Так нужно, — тихо сказал Семён. — Ему пора. Бродяга видел, как тает фигура Доктора, становясь частью хмурого утра, частью Зоны, которая когда-то подарила его им, а теперь забирала назад. С каждым мгновением расстояние между ними становилось всё больше. Полденцы смотрели Доктору вслед, и каждый понимал, что сегодня в очередной главе их жизни поставлена точка. — Братья, — голос Дубного прозвучал непривычно мягко. — Идём. Посмотрим, что там, внутри. Они двинулись дальше, не оглядываясь. Только Фома, пропуская всех вперёд, задержался на мгновение, посмотрел в сторону, где исчез Доктор, и что-то вкрадчиво прошептал. Бродяга вошёл в Убежище последним. «Ты сказал, что мы свободны, — подумал он. — Но я не представляю, как идти дальше без тебя».

🗡️

Бродяга, Фома и Хорс направились в столовую, куда уже подтягивались братья. Липа, бесцеремонный, живой, всегда готовый к смеху и творчеству, уже сидел за столом напротив Дубного, держа в руках гитару, и смотрел на него так, будто от песни зависело всё. Не дожидаясь всех, он заиграл мелодию, которую пытался поймать для Семёна все эти дни. «Да будет день, да будет свет, Я проживу эоны лет, Пока пойму, что у меня Есть только вы, и только я. Что мир лишь сон, где мы не спим, Познаем страх и вместе с ним Шагнем в огонь, напьёмся слёз И повернём земную ось... Мы как вода в море, Кровь в жилах, Боль в сердце, Нож в спину. Братья как крылья, Сон в руку, Миг счастья, Жизнь в муках. Не хочу другой судьбы, Где есть не я, где есть не вы. Благодарю сейчас и здесь За всё, что нет, и всё, что есть. Мы как вода в море, Кровь в жилах, Боль в сердце, Нож в спину. Братья как крылья, Сон в руку, Миг счастья, Жизнь в муках. В море... В жилах... В сердце... Как вода... Кровь... Боль...» Поначалу голос Дубного был тихим и неуверенным, но уже вскоре, когда рядом возникла дюжина фигур, стал намного громче. Молот присоединился к остальным, когда песня уже подходила к концу. Он встал поодаль у стены, скрестив руки на груди, и Бродяга видел, как напряжены его плечи, как он смотрит в пол, не поднимая глаз. Но он стоял среди братьев, и его присутствие говорило о многом. Дубный замолчал, и в столовой стало тихо, только это была уже другая тишина, не та, что поселилась в Убежище несколько дней назад. — Это для вас, — устало, но удовлетворённо сказал Семён. — Для всех, кто пришёл, и тех, кого сейчас нет рядом. Я сочинял песню несколько дней, чтобы напомнить вам, что вы друг для друга по-прежнему самые близкие люди. Что бы ни случилось, с какой бы бедой мы ни столкнулись, для меня, да и, думаю, для многих из вас, важно, что мы остаёмся вместе. Мы проживаем нелёгкую жизнь, каждый день боремся с опасностями, таящимися как вокруг, так и внутри нас, и не имеем права сдаваться. Братья! Я вижу, как вам сейчас тяжело, но я не хочу разлада в «Полудне». Не предавайте друг друга. Никогда. Семён притих. Молчание после его небольшой, но такой необходимой речи висело недолго — кто-то захлопал, кто-то свистнул, кто-то одобрительно заголосил. Помещение наполнилось гомоном полденцев, которым удалось вновь ощутить захватывающий дух единства. Все они знали, что мир невозможно собрать заново одной лишь песней, однако так хотели в это верить, что это стало реальностью. Но среди них оставался тот, кто не разделял этой радости. Бродяга всё это время видел его, стоящего вдалеке на границе света и тени. Фауст не хмурился, не улыбался, не уходил, но и не приближался, оставаясь неподвижной частью общего фона, сливаясь с Убежищем. Руки его висели вдоль тела, пальцы чуть шевелились, перебирая что-то невидимое, и Бродяга вдруг понял, что Фауст повторяет движение струн, которые только что трогал Липа. Никто, кроме Бродяги, его не замечал. Он выскользнул из толпы и подошёл ближе. — Почему ты не с ними? — негромко спросил Бродяга. Ему показалось, что вопрос утонул в нарастающем гуле, потому что Фауст не повернул головы, но он всё слышал. Он всегда его слышал. — Я не должен быть среди них, — безразлично ответил Фауст. — Я — часть того, что вы пытаетесь забыть. Ты говорил, что вы не отрекаетесь от прошлого, но в песне Дубного не нашлось ему места, а я не могу не оглядываться назад. Бродяга вздохнул. Фауст всегда говорил об одном и том же, и невозможно было его переубедить. Но однажды Доктор поделился с Бродягой пословицей: «вода камень точит», и сейчас он подумал, что, возможно, рано или поздно уговоры сработают. — Монолит мёртв, но зато жив ты, — невозмутимо произнёс Бродяга. — Понимаешь? — Не могу смириться, — Фауст пожал плечами. Бродяга почувствовал, как в груди резко защемило сердце. За спиной раздался чей-то громкий смех, а он приблизился к Фаусту на два шага, почти вплотную, так, что почувствовал его дыхание на своём лице. Тот никак не отреагировал на вторжение, только медленно, словно каждое движение причиняло боль, нащупал Бродягину руку и прикоснулся к ней слишком холодными для живого человека пальцами. Бродяга осторожно перехватил его ладонь. — Я не могу стать тем, кем ты хочешь, — вдруг прошептал Фауст, не сопротивляясь Бродяге, который повёл его за угол, чуть выше на лестнице помог присесть на ступеньку, и сам аккуратно опустился рядом. — Меня создали для другого. Бродяга притянул Фауста к себе и прижался лбом к его лбу, чувствуя, как всё, что происходит вокруг, становится ему безразлично. — Я хочу, — начал он, едва ли не касаясь своими губами его губ, — чтобы ты всегда оставался собой. Хочу, чтобы ты, когда пытаешься разглядеть в темноте свет своего Монолита, помнил обо мне, чтобы ты оставался рядом, даже если это невыносимо больно для нас обоих. Я хочу, Фауст, чтобы ты понимал: однажды я выбрал тебя и никогда, слышишь, никогда не выберу кого-то другого. Фауст долго молчал, прежде чем что-то ответить. — Ты сказал, что я хуже чудовища. — Да, — не стал отпираться Бродяга, — я сказал это, потому что злился. Я и сейчас злюсь, но стоит мне посмотреть в твои глаза, как всё проходит. Как ты это делаешь, Фауст? Он хмыкнул и коротко ответил: — Остаюсь собой. Бродяга закрыл глаза, заключая Фауста в крепкие объятия. Он окончательно запутался и в себе, и во всём происходящем, однако совсем этого не осознавал. В присутствии Фауста он ощущал умиротворение, которого никогда не было раньше. Сейчас он надеялся, что самое ужасное осталось позади, что страх, пропитавший стены Убежища, исчез сегодня, и сердца братьев больше не полнятся недоверием. Фауст же чувствовал, с какой ненавистью Дубный, идущий на склад отходов, смотрит в их сторону, прямо на него.