Презумпция виновности

Нил уже две недели как вернулся в компанию. За это время он не сказал Эндрю ни слова. Кажется, даже ни разу не взглянул. По крайней мере, пока на него смотрел сам Эндрю, а он едва ли отводил глаза. Это мучительно, если говорить откровенно. Когда он настолько близко, всего лишь на другом конце комнаты. Эндрю слышит его голос, пусть не может разобрать слов, видит его улыбку, а смех Нила и вовсе ощущается ударом: каждый вдох — отведенный кулак. Он с замахом вылетает из диафрагмы, и выдох с тихим смешком становится выпадом, неизбежно бьющим Эндрю прямо под дых. Он близко, но между ними даже не стекло, даже не стена. Между ними — крепости и форты, бойницы со стрелками, рвы полные воды, баррикады и двери, обернутые цепями с десятками замков. Это почти похоже на пытку — видеть его и не иметь возможности не то что прикоснуться, даже обменяться парой слов или взглядов. Будто руки у Эндрю связаны, шею обвивает петля, и он едва касается тонкой опоры под ногами, стоит на мысках, борясь за каждый судорожный вдох, и, если честно, проще уже сдаться, чем пытаться устоять на этой шаткой балке. Проще прыгнуть и молиться, чтобы сломались позвонки, подарив безболезненную смерть, не позволив змее удавки еще несколько минут душить, заставляя ослабевшее тело биться в конвульсиях. Было бы лучше, если бы Нил его ненавидел. Если бы он показательно кривился каждый раз, стоит Эндрю зайти в комнату. Если бы перебивал в те редкие разы, когда Эндрю открывает рот. Если бы любыми способами пытался испортить жизнь. Было бы лучше, если бы Нил его хотя бы избегал. Выскальзывал тенью, едва завидев его на пороге квартиры Рене. Если бы намеренно садился как можно дальше за столом. Если бы всегда смотрел в другую сторону. Нил же попросту его игнорирует, и это самое жестокое, что он мог бы сделать. Если не считать, конечно, его путешествий по чужим штанам и юбкам. Порой он и правда заставляет Эндрю сомневаться в собственном существовании. Иногда кажется, кто-то скажет Нилу: «А ты знаешь, что Эндрю…», а Нил удивленно округлит глаза и переспросит: «Кто-кто? Никогда о таком не слышал». Было бы странно сказать, что Нил как-то поменялся. Что глобального могло произойти за эти восемь недель, что они не общаются? Однако еще более странно было бы сказать, что Нил остался прежним. Уж Эндрю-то знает. Заметили ли остальные? Смотрели ли на Нила так же пристально? Медленно, но верно Нил переходит на более крепкий алкоголь, хотя раньше предпочитал горькие или кислые коктейли по типу Гарибальди и Паломы. Сейчас он все чаще глушит едва разбавленный тоником джин. Он перестал курить. По крайней мере, на тусовках. Эндрю, на самом деле, ожидал, что они будут хотя бы пересекаться на балконе за сигаретой, но Нил не покидает объятий своих друзей. Он всегда где-то с ними, неважно что происходит: играют ли они в настолки, зависают у кого-то в квартире или сидят после пар в кафе. Нил просто от них не отлипает. Будто не может остаться один ни на миг. Поразительно, что Бойд не сопровождает его в туалет, словно нянька. Вот и сейчас. Нил ворует у Элисон одноразку и корчит рожу, когда густые облака пара столпами вырываются из его рта и носа. Дэн смеется и передает Нилу трубку от кальяна. Это тоже приблуда Элисон: видимо, сигареты для ее имиджа не подходят, зато разноцветные яркие палки и шумная колба с водой и дымом — вполне. Нил раньше к нему даже не прикасался. Эндрю искренне удивился, когда он впервые попросил кальянную трубку у кого-то из девчонок и затянулся, поморщившись от вкуса и обилия дыма. И только через пару дней Эндрю заметил под воротом свободной футболки Нила квадратный пластырь. Прямо под ключицей. Никотиновый. Он пытался бросить. Это, блять, было просто смешно. Всего пару месяцев назад они вдвоем рассуждали, что пластыри для тех дураков, кто либо слишком слабоволен, чтобы бросить без помощи, либо слишком наивен, чтобы здраво оценивать силу зависимости. И вот, где они оказались. Нил просит Элисон научить его пускать дым колечками. Послушно складывает губы, скашивает глаза к переносице, чтобы видеть, получается ли. Элисон смеется, толкает его в бок, и все попытки Нила вылетают изо рта вихрастыми медузами, рассыпаются прямо в воздухе и медленно скользят, пока не растворяются окончательно. Нил обиженно бурчит, пробует еще раз. В первое крошечное удачное кольцо Элисон довольно продевает палец, и оно расслаивается, распадается у ее рук. Дэн радостно аплодирует. — Еще один навык для соблазнения, Нил? — смеется она чуть пьяно. Они все уже навеселе. — Точно, — фыркает Элисон. — Будешь во Флориде окучивать туристов? Где-то в груди Эндрю, подпитываясь выпитым пивом, в ответ на ее слова разрастается острой, шипящей вспышкой злоба. Нил же растекается по дивану угрюмой лужицей. — Для этого нужно сначала сдать экзамены. Но, эй! — Он прищуривает на Элисон глаза. — Мне не нужно изъебываться, чтобы с кем-то познакомиться. Элисон ласково треплет его по макушке. — Ага. Кто устоит перед твоей улыбкой? Нил в ответ и правда улыбается. И, Эндрю никогда не соглашается с Элисон, но сейчас она права. Кто устоит? Эндрю вот не смог. Гнев тут же затухает, уступая место привычной горькой тоске, такой, что хоть приходи под двери Нила и скули, как побитая собака, получившая взбучку от хозяина, но все равно влюбленно виляющая хвостом. Приходи и вой, скребись в двери, чтобы получить внимание. Хоть полный отвращения взгляд, хоть пинок. Хоть что-нибудь. Дэн по другую сторону от Нила тычет ему пальцем в ребра. — Эй, никаких заваленных экзаменов, Нил! Я не прощу, если ты пропустишь наше с Мэттом свадебное путешествие. Нил еще больше стекает по дивану, кладет голову ей на плечо. — Предсвадебное, — поправляет он. — Я все сдам. Дай подраматизировать немного. Давай еще раз: я скажу, что я, бедный-несчастный, прогулял почти половину пар по риторике, и теперь без понятия, как сдавать. Ты сделаешь понимающее лицо, покиваешь, а потом скажешь, какой я способный и умный, и обязательно все сдам. Дэн закусывает губу, скрывая улыбку, и следует указаниям Нила, участливо мотая головой. — Ты, конечно, способный и умный, но почему ты вообще взял риторику? Зачем она на математическом? О, Эндрю знает, зачем Нилу риторика на математическом. Затем же, зачем она Эндрю на юрфаке. Это одна из тех дисциплин, что они выбирали для совместного посещения. Брали что-то легкое, что вписывалось в расписание и не требовало полной отдачи. Вот только Нил почти перестал посещать эти пары после того, как они все закончили. Его не было ровно шесть недель. Последние же два занятия он послушно проскальзывал на первые ряды аудитории. Эндрю видел — сам сидел на последних. Нил безразлично пожимает плечами, а Элисон лениво отмахивается. — Если проблемы только с риторикой, то вообще забей. Кто-кто, а ты кого угодно можешь научить ораторскому искусству. Заговоришь даже препода. Нил хитро улыбается. — Не только ораторскому искусству, но и ораль… ой! — он прерывается, когда Элисон отвешивает ему подзатыльник. — Больно! — Никаких пошлых шуток при друзьях, Нил! Не с твоей репутацией. Кто превратил тебя в это похабное существо? Я не знаю, я восхищаюсь этим человеком или боюсь его. Усмешка Нила не гаснет ни на секунду. Будто эти слова ничего не значат. Будто перед мысленным взором не возникает образ человека, который прижимал его к закрывшейся двери и целовал до тех пор, пока в голове не заканчивались мысли. — Может я всегда таким был. Просто скрывал от вас. И вообще: у меня есть принципы. Я не сплю с друзьями. Эндрю хочет ударить кулаком по столу. Так, чтобы громко, чтобы зазвенели бутылки пива, чтобы опрокинулись коробки с китайской едой. Так, чтобы Нил на него наконец посмотрел. Потому что с каких это пор Нил не спит с друзьями? С каких пор стал таким принципиальным? Или забыл, как выстанывал имя Эндрю, как в полубреду возил по подушке разметавшимися кудрями, закусывал губы и заглядывал в глаза, пока Эндрю показывал ему, как может быть хорошо? Потому что Эндрю помнит. Помнит, как переплетал над головой Нила их пальцы, помнит, как бесстыдно Нил стаскивал с него одежду, как шептал о том, что никогда ему не было лучше. Эндрю, блять, помнит. Он больше не может этого выносить. Ему похуй, как это выглядит, что может подумать Нил или остальные. Он встает из-за стола и идет на балкон. Аарон следует за ним тихой тенью. Вечерняя весенняя прохлада чуть отрезвляет от ярости и алкоголя, и Эндрю делает глубокий вдох. Пахнет свежестью, липким соком распускающихся почек откуда-то снизу, цветочной сладостью от букета сирени, что стоит на подоконнике. От громкой радости и смеха комнаты Эндрю отрезает щелчок закрывшейся балконной двери. Он поджигает сигарету. Какая ирония, что его любимая зажигалка так и осталась у Нила — еще одна из десятка их дурацких, притягательных игр. Нил подарил ему эту зажигалку на День рождения еще два с половиной года назад. Они передавали ее из рук в руки каждый раз, когда выходили покурить. Она кочевала по карманам туда и обратно. Глупая мелочь, снова делающая из их дружбы что-то особенное. А Нил теперь даже не курит. Выбросил ли он эту зажигалку, чтобы не видеть и не вспоминать? Забросил ли куда-то в коробку к старым учебникам и джойстикам? Подкуривал ли ею сигарету новому одноразовому увлечению? Спасительная отрава первой затяжки чуть приглушает нервный гул в голове. — Ты поедешь? — спрашивает Аарон. Не нужно уточнять, о чем он. О предсвадебном путешествии Мэтта и Дэн. Это подарок на свадьбу от Элисон — оплата поездки для всей их компании во Флориду. Приятный бонус к окончанию учебного года и мотивация не сдохнуть от перенапряжения во время сдачи экзаменов. Роспись назначена на конец мая, поездка — на двадцатые числа. Эндрю помнит, как они с Нилом обсуждали зимой, что точно заселятся в один номер. Нил говорил, как хорошо будет иметь возможность провести вместе время без оглядки на домашку, без того, чтобы как можно незаметнее улизнуть от других. О том, что будет так просто сказать остальным, что они отправляются спать пораньше, а самим нацепить на дверную ручку табличку «не беспокоить». Шутил, что все, что от них требуется, — просто вести себя потише. Нил рассуждал, а Эндрю думал о том, что это уже невыносимо. Все это. Что они вертятся на этом аттракционе так долго, что Эндрю уже тошнит. Ему ебано настолько, что он готов отстегнуть ремень и вылететь нахуй куда-нибудь в стену ближайшего здания. А Нил смеется и только крепче сжимает его руку. Все, что осталось, — чувство безысходности. Понимание, что всей дружбе, доверию между ними, пришел конец. Что они оба разрушили до основания самое крепкое, что было в этом мире. А потом еще и фундамент подорвали, чтобы наверняка. А Нил будто не понимал, будто не видел, что все плохо. Может, потому что изначально относился к сексу как к развлечению, незамысловатому способу получить удовольствие. Может, он реально не видел никакой проблемы. Нила почему-то подзадоривала эта секретность. Эндрю не был уверен, знал ли Нил о том, что Аарон и Кевин в курсе. Понял ли, что давно догадалась Рене. Но от своих друзей Нил скрывал. Он не говорил об этом, а Эндрю не спрашивал просто потому, что не хотел знать ответа. Казалось, лучше было и дальше просто гадать, откуда у Нила эта тяга к хранению тайн, чем узнать, что Нил не рассказал друзьям, потому что Элисон стала бы его убеждать, что ему не стоит размениваться на секс без обязательств или еще какая херь. И сейчас, если честно, Эндрю бы хотелось им рассказать. Просто чтобы посмотреть на реакцию. На то, как удлинится в недоумении лицо Элисон, на то, как поперхнется содовой Дэн, как Бойд неверяще уставится на Нила. Потому что, конечно, они знали, понимали, видели, как Эндрю смотрит на Нила. Они были знакомы с Эндрю дольше, чем с ним, и было лишь вопросом времени, когда до них дойдет, почему он относится к Нилу иначе. И все равно просто смешно, насколько они оказались слепы. Они настолько верили в благоразумие Нила, настолько не верили в шансы Эндрю, что глупо упустили момент, когда Эндрю перестал исчезать из клуба с каким-нибудь незнакомцем, зато начал исчезать с Нилом. И после тоже — когда с незнакомцами стал исчезать Нил, а Эндрю оставался на месте, истекая бессильной злобой. Что они себе думают? Что это просто зависть? Куда там, это самая настоящая ревность, и ревность оправданная. Потому что раньше Нил был его. Только его и ничей больше. — Так ты поедешь? — нетерпеливо переспрашивает Аарон после затянувшегося молчания. Эндрю, только чтобы немного его позлить, делает еще одну длинную затяжку. Такую, что обжигает легкие. Тупая боль помогает, и дышать становится легче. — А почему я не должен? Аарон приподнимает брови. — Ты мазохист? Скажи честно. Тебе по кайфу будет смотреть, как Нил с кем-то сосется, а потом хлопает глазками и просит соседей не возвращаться в номер еще часок? Эндрю молчит. Что ему сказать? Что ему хуево смотреть на Нила, но хуево ему уже давно, так какая разница? Отчасти гнев и горечь от того, что он видит Нила с кем-то другим, заглушают агонию от того, как Эндрю испортил свою жизнь. Это как сломать себе вторую ногу, чтобы меньше болела первая, которую он сломал два дня назад. Да, теперь нестерпимо болят обе, но одна боль временно притупляла другую. — Я понимаю Нила, — продолжает Аарон. — Я не знаю, попустило его или нет, но это его друзья. Ясно, что он не станет, да и не должен, избегать встреч с ними только потому, что здесь появляешься ты. А у тебя какое оправдание? Эндрю хочется затушить сигарету о его футболку. Но он хороший брат, поэтому использует пепельницу, только представляя, как сигарета прожигает ткань, и Аарон оглушающе орет, наконец заполняя уши Эндрю бессвязным криком, а не бесконечными нотациями. — Это и мои друзья тоже, — напоминает он. — Да ну? — скептически переспрашивает брат. — Они же все тебя бесят и раздражают. — Да, — соглашается Эндрю. — Меня все бесят и раздражают. Ты тоже. Но от этого ты, к сожалению, не перестаешь быть моим братом. Здесь то же самое. Он даже не лукавит. Нил приучил его к этим людям. Заманил в свою компанию, сделал ее общей. Более того, пусть Эндрю и не скажет об этом Аарону, находиться в одиночестве ему до сих пор невмоготу. Как только стихает гул голосов и смеха, как только выветриваются из головы алкогольные пары и табачный дым, приходят мысли. Убежать от себя невозможно, но Эндрю пытается изо всех сил. У него почти получается. Может, скоро не надо будет даже включать на ночь подкасты о конспирологии, чтобы хоть что-то бубнело в голове, не позволяя думать. Эндрю смотрит через балконную дверь на Нила. Все уже пересели на пол, и Нил, высунув от усердия язык, вытаскивает брусок из башни «Дженги». Башня шатается, но стоит на месте, и Нил победоносно вскидывает руки, растягивая губы в довольной усмешке. Он сейчас похож на себя из прошлого. Если не обращать внимания на засосы на шее. Эндрю возвращается в комнату и хлопает дверью так сильно, что от вибрации все еще покачивающаяся башня с грохотом рушится на пол. Улыбка наконец сползает с лица Нила, хоть он все еще не поднимает глаз, сверлит рассыпавшиеся бруски пустым взглядом. Эндрю так похуй. Ему не впервые что-то ломать. А потом он видит, как Нил сжимает челюсть, как белеют костяшки пальцев, когда он стискивает в ладони тот самый вытащенный с таким трудом брусок. И тогда на короткую секунду внутри отвратительными щупальцами шевелится торжество, липкое и мерзкое, почти самоуничижительное. Потому что наконец, наконец, Нил почувствовал по отношению к нему хоть что-то.

***

Кевин с неодобрением косится на карамельный попкорн Эндрю, но один тычок под ребра от Аарона заставляет его захлопнуть уже раскрывшийся рот. Эндрю тоже есть что сказать на злаковые чипсы Кевина. Это что за попытка мимикрировать под адекватного человека? Еще бы колу зеро взял вместо своей здоровой бурды в стакане, и вообще не узнать. Сегодня очередь Нила организовывать их досуг. Тот решил не париться и купил билеты в кино. Ясное дело, что в такой разношерстной компании сложно угодить всем, так что Нил, судя по всему, просто выбрал самый абсурдно звучащий сюжет. Он обычно именно так и делает, а потом сопит большую часть сеанса на ближайшем плече. — Ты забронировал нам площадку на игру? — тихо спрашивает у Кевина Аарон, пока девушка у входа в зал просматривает переданные Нилом билеты и пересчитывает их компанию по головам. — На субботу, — кивает Кевин. — На два часа полигон наш. — Вы о чем? — интересуется Эндрю. Вернее, не то чтобы в самом деле интересуется. Он смотрит как девушка возвращает Нилу билеты, якобы случайно задевая его пальцы своими, а затем заправляет за ухо прядь длинных каштановых волос и улыбается в ответ на слова, которые Эндрю не слышит из-за расстояния и увлеченной болтовни остальных. Ее рот выкрашен во что-то, что должно называться как-то кричаще. Бургунди или еще какая херобора. — Пойдем играть в пейнтбол, — поясняет Кевин. — В следующий раз моя очередь придумывать, чем заняться. Нил стоит к нему спиной, но Эндрю легко может вообразить его выражение лица: чуть прищуренные глаза, едва заметный изгиб губ. Сама невинность. Он кивает девушке и чуть наклоняется к ней. Явно, сука, без надобности. Эндрю как раз думает над тем, чтобы пихнуть Дэн — та налетит точно на Нила и толкнет его ровнехонько в двери зала, — когда встречается глазами с Рене. Ей даже говорить ничего не нужно, она, кажется, понимает все по его лицу, потому что тут же хватает Нила под локоть, увлеченно расспрашивая про ряд и места, и утаскивает его в зияющий провал дверей. Девчонка еще секунду удивленно смотрит им вслед, а затем снова растягивает губы в улыбке и жестом приглашает пройти в зал. Они занимают почти весь ряд. Между Эндрю и Нилом два места, где расположились Аарон и Мэтт. В мягком кресле наконец расслабляется спина, и Эндрю на секунду прикрывает глаза, вдыхая прохладный кондиционированный воздух, напитанный ненавязчивым запахом пластмассы от обилия новой техники и жарковатым, сладким ароматом попкорна. Рядом шепотом переговариваются друзья, и это все легко и знакомо, как дюжину раз до этого. Эндрю едва обращает внимание на происходящее на экране. Там очередная муть по типу той, на которую Нил притащил их прошлый раз, еще до того, как Эндрю все закончил. Тогда было что-то постапокалиптическое с подковерными шпионскими играми, предательствами, драками и смертью главного героя. Все бы ничего, если бы в последние пять минут фильма не выяснилось, что все происходящее было всего лишь компьютерной игрой. Нил остался в восторге от того, как подан троп ненадежного рассказчика. Или его хорошему настроению поспособствовал минет, на который Эндрю вытащил его в туалет во время двадцатиминутного показа трейлеров перед фильмом. Аарон нагибается через Эндрю, чтобы выхватить из пачки Кевина горсть его злаковой мерзости, и они довольно жуют ему в оба уха. — Эй, Нил, — зовет Аарон и передает ему пару этих отвратительных штук, которые и чипсами-то назвать нельзя, — попробуй, тебе понравится. Нил, потому что он извращенец, восторженно мычит, и Кевин, показательно закатывая глаза, передает ему еще одну пачку в обмен на сырный попкорн для Аарона. По итогу четверть стаканчика своего карамельного попкорна Эндрю меняет на фруктовый Рене, а четверть — на кислый мармелад Дэн. Нил даже ворует одного червячка из рук Мэтта, когда тот передает Эндрю целую горсть, и кривится от вкуса. — Кислятина. Эндрю закусывает язык, чтобы не спиздануть ничего, не напомнить, как пару месяцев назад Нил в очередной раз выиграл у него в восьмой Tekken, а потом в качестве извинения вылизывал изо рта кисло-сладкий вкус мармелада. Точно, блять, такого же. И снова, снова это так похоже на то, что было раньше. Даже не на то время, когда Эндрю поддался искушению и почти на полгода забрал Нила себе, но на те беззаботные годы обычной дружбы, не омраченной тягостными мыслями и горько-сладкими секретами. Годы, наполненные шутливыми перепалками, ничего не значащими подколами и долгими разговорами обо всем. До тех пор, пока Нил не выскальзывает из зала. Эндрю провожает его утопленную в тенях фигуру взглядом. — Он сказал Мэтту, что в туалет, — едва слышно отчитывается Аарон. Эндрю кивает. Но то ли у Нила диарея, раз уж он пропадает из зала на добрые полчаса, то ли решил свалить домой, оставив свои вещи, то ли еще что-то, о чем Эндрю не хочется думать. Нил возвращается так же тихо. Настолько, что Эндрю наверняка не заметил бы, если бы не следил, если бы не предчувствовал его появление самим своим нутром, как и всегда. И пусть Эндрю намеренно старается на него не смотреть, громкий, искренне пораженный смешок Мэтта игнорировать попросту не выходит. — Ебать, ты бы хоть в зеркало глянул перед тем, как прийти. Словно намеренно, экран во вспышке взрыва, такого же всепоглощающего, как у Эндрю в груди, вскипает яростным, белым светом. Эндрю примерно знает, что увидит, когда обернется. И все равно оказывается не готов. Он наблюдает за тем, как Нил поспешно стирает пальцами с губ и горла что-то. Что-то такого цвета, что должно называться как-то кричаще. Типа ебаного бургунди. Аарон, будто чувствуя, насколько близок Эндрю к насилию, хватает его за ткань футболки на плече, не прикасаясь к коже. — Успокойся, — шипит он. О, Эндрю спокоен. Почти. Вот сейчас разъебет что-нибудь и успокоится окончательно. Одной рукой он сжимает подлокотник кресла с такой силой, что болят не то что пальцы, даже ногти. В другой сминает картонный стакан, и попкорн сыплется через край, липкий и сладкий, падает на его колени. Эндрю стискивает челюсть так, что, кажется, сейчас раскрошатся зубы. Даже здесь. Даже сейчас. Нил снова это делает. Самое смешное — это, судя по всему, отнюдь не намеренный перформанс, иначе глаза Нила не метались бы в панике, пока Дэн, неодобрительно покачивая головой, стирает влажной салфеткой с его щеки отпечатки губной помады. Даже Элисон укоризненно приподнимает брови, перегибаясь через подругу, и тон ее — смесь упрека и недоверия. — Реально, Нил? В кино, когда ты с друзьями? Меня начинает пугать твой запоздалый спермотоксикоз. Эндрю хочется подорваться с кресла первым, когда через несколько минут на экране начинают мелькать титры. Ему хочется сорваться с места, вылететь из зала и сделать кому-нибудь больно. Нарваться на драку. Пожалуй, хорошо, что Аарон мольбами и угрозами заставляет его оставлять ножи дома всякий раз, когда в поле зрения может возникнуть Нил. Иначе Эндрю бы уже сидел где-нибудь, и хорошо, если под домашним арестом. Он выходит из зала чуть позднее остальных из их компании, и только Аарон, видимо, волнующийся, остается рядом. На билетерше, все еще дежурно улыбающейся каждому, кто проходит мимо, помада уже идеально наложена. Свежая, яркая, почти вульгарная. Эндрю в ответ на ее радушно растянутые губы бросает смятый стакан с остатками попкорна прямо ей под ноги. Рассыпавшиеся зерна отскакивают от ее туфель, разлетаются по алому ковру разноцветными пятнами. Эндрю вырывает из рук застывшего Аарона стакан колы и бросает его следом. Он уходит, почти наслаждаясь возмущенным визгом этой девчонки, пусть даже подошвы ботинок с тошнотворным ощущением липнут от размоченного колой попкорна при каждом шаге. Аарону хватает ума, ну, или страха, промолчать.

***

На полигон для пейнтбола в субботу они добираются по отдельности. Эндрю плетется с парковки к главному зданию за Кевином и Аароном, которые увлеченно обсуждают тактику будущей игры. Это — последние спокойные выходные перед двумя неделями финальных экзаменов, но, вместо того, чтобы готовиться, они решили отдохнуть так, будто завтра не наступит. Последние дни уже совсем теплые, почти жаркие, и Эндрю просто чувствует, что что-то не так. Это сложно объяснить — постоянное ощущение тотальной неправильности происходящего, да такое, что выворачивает кости. Все будто бы ровно так, как и всегда, но при этом по-другому. Словно чего-то не хватает. Запоздало Эндрю понимает — все просто донельзя. Не хватает Нила. Пусть он понемногу свыкается с тем, что как раньше уже не будет, да и Нил продолжает притворяться, что Эндрю не существует, все произошедшее было там — в самом конце промозглого февраля. Там оно и осталось: в стынущих лужах, покрытых хрустяще-скрипящей коркой льда, в облачках пара, вылетающих при дыхании, в покрасневших от холода руках и карманах теплых курток. Это все навечно закрепилось за холодными месяцами и студеными ночами. Там Эндрю Нила и оставил. Но весна — это другое. Весной все было в порядке. Прошлый апрель, напитавший солнцем распустившиеся листья и согревший землю, Эндрю провел в компании Нила, в сплетении их тесной, но не теснящей дружбы. И где-то в самой его сути все осталось так, будто мозг привык к постоянству последних лет, а теперь неизменно натыкался на ошибку в отлаженной системе и раз за разом пытался перезагрузиться. Эндрю в тех же кроссовках, что и в прошлом году, с теми же повязками и на той же машине. В квартире все так же: громкие споры насчет ужина, бесконечно игнорируемые будильники Кевина по утрам, горы домашки Аарона на кухонном столе. За пределами квартиры тоже ничего глобально не изменилось: встречи по выходным, универ по будням, полубессонные бесконечные ночи и калейдоскоп ничем не отличающихся дней. В масштабах целой жизни практически все осталось, как и было. За исключением того, что одну из важнейших частей этой самой жизни выдрали без анестезии под вопли боли и хруст ломающихся костей. Порванные нервы трепыхались, как выброшенные на пристань рыбы, с ошметков мяса стекала бурая венозная кровь, а мышцы сокращались по чистой инерции. Рану не прижгли даже. Так — дали тряпку, чтобы замаскировать кровопролитие хоть ненадолго. Отсутствие настолько близкого человека в жизни ощущается как его гибель. Номинальное же присутствие — как издевка. Это тот же Нил, но другой совершенно. Просто зеркальная копия, отражение. А раз отражение, то в корне неверное. Неверное в самой своей сути, путающее право и лево, правду и ложь, жмущее на педаль газа, когда стоило бы притормозить. Или же неправильным и отраженным оказался сам Эндрю? Неспособный вынести потерю, виновником которой ненамеренно стал. Ебаный Нил. Вечно от него одни проблемы. Зенитное солнце жадно сжирает тени, раскаляет рассудок на манер плавильной печи. Океан света на асфальте яркий настолько, что каждая крохотная лужа тени кажется бесконечным чернильным провалом, бездной, ведущей куда-то в центр планеты. Одна такая стелется прямо под ногами, следует за каждым шагом, почти дарит ощущение полета, а чувствуется падением. Этот эффект усиливается, когда он замечает остальных. Нил выделяется и здесь — а когда Эндрю не выделял его из толпы? Обычно волосы Нила — просто каштановые с небольшим отливом меди, но в режущем глаза свете вспыхивают ржавым гало, падают на лицо нитями накаленного вольфрама, что на секунду даже пугает: не разгорится ли он от шкалящего вольтажа как спичка? Эндрю отгоняет подальше полубредовые мысли на грани теплового удара. Элисон в приветствии виснет у Кевина на плечах с деловым предложением взять ее в свою команду. Это резонно: их восемь человек, а значит в командах будет по четверо. Кевин, Эндрю и Аарон — уже трое, а значит остается одно вакантное место. В отличие от остальных, Кевин уже играл в пейнтбол раньше, к тому же, проигравшие оплачивают ужин, так что нет ничего удивительного в том, что Элисон хочет к ним. Если думать логически, то нужно брать либо Нила, либо Рене. Первый — шустрый, хитрый и быстро соображает в опасных ситуациях. Вторая — меткая, юркая и умеет просчитывать наперед. Но Кевин, конечно, не тупой, так что точно не выберет Нила — их с Эндрю динамика навсегда похоронена где-то очень глубоко под землей, а рисковать игрой Кевин попросту не станет. Значит, Рене. Инструктор рассказывает им правила: маску не снимать, маркер вертикально не держать, шарики с краской с земли не поднимать и не стрелять в противников с расстояния ближе, чем три метра. Наскоро им показывают полигон — муляж разрушенного города из каркасов сгоревших машин, невысоких остовов-стен и двух заброшенных зданий. Инструктор обещает, что за ними будет следить несколько человек, и настоятельно просит обойтись без глупостей и соблюдать правила. Они оставляют вещи в раздевалке, натягивают поверх одежды защиту, камуфляж и кроссовки, помогают друг другу с масками. Кевину и Мэтту, как капитанам, раздают красные и синие повязки, чтобы нацепить их на рукава сокомандников. Когда капитаны начинают набирать команды, Кевин первым называет Эндрю. Это одновременно ожидаемо и удивительно — ясно, что они играли бы вместе, но странно, что Кевин не назвал первым Аарона. Они же ходят друг за другом как привязанные. Свое недоумение он выражает приподнятой бровью. Кевин делает вид, что ничего не замечает, и молча повязывает красную ленту ткани Эндрю на плечо. Мэтт закономерно выбирает в свою команду Дэн, а затем снова приходит очередь Кевина. И в этот момент Эндрю понимает причину, по которой тот так мудрил. Потому что Кевин говорит: — Нил. Секундная мертвая тишина разрывается недоуменным возмущением Мэтта и разгневанными криками Элисон и Дэн. — Эй, может мы не будем заострять конфликт? — Стоп-стоп! Так не пойдет. — Что за приколы? Ты вообще нормальный? Эндрю молчит. Рене тоже, но он по взгляду понимает, что и она не в восторге от этой затеи. Аарон выглядит умиротворенным — они с Кевином явно договорились заранее, как две сплетницы-сводницы. Нил же… стоит. Абсолютно безмятежный, пока Мэтт успокаивающе гладит плюющуюся Дэн по плечу, а Рене в предупреждении сжимает руку у Элисон на предплечье. — Нил, ну хоть ты скажи! — в отчаянии обращается к нему Дэн. — Да! — подхватывает Элисон. — Давай, чего молчишь? Нил обводит их взглядом, но на Кевина и Эндрю даже не смотрит. — Все в порядке, — говорит он равнодушно. — Не понимаю, чего вы все всполошились. Или боитесь оказаться со мной в разных командах, потому что я вас уделаю? Мэтт предотвращает дальнейшие споры недовольных девушек нарочито громким смешком. — Не-а, Нил, наоборот. Боимся, что ты настолько нас любишь, что просто не сможешь выстрелить, а это будет нечестно. Потому что я с удовольствием вмажу тебе прямо в голову. Нил притворно тяжело вздыхает. — Ах, мне придется так сложно. Ночью буду рыдать в подушку от разбитого сердца. — А у тебя оно есть? — пытается подхватить их легкий настрой Элисон, но тут же с досадой закусывает губу. Потому что Нил, улыбаясь, говорит: — Я так не думаю. И, что же, в этом есть смысл. Аарон перестает ломать комедию и вслед за Нилом направляется к Кевину, который помогает им с повязками. Эндрю сверлит брата взглядом, пока тот возится с лентой ткани у Кевина на плече, а Аарон просто мимоходом с вызовом поднимает глаза. И Эндрю сказал бы ему пару ласковых на немецком, но Нил тоже его знает, так что убедительную просьбу-угрозу оставить Эндрю в покое и не лезть в его дела приходится отложить до вечера. Нил выглядит пиздецки горячо. Сквозь вентиляционные отверстия маски видны его поджатые губы, а глаза за стеклами визора чрезвычайно серьезны. Он с щелчком открывает фидер, ловкими длинными пальцами в обрезанных перчатках засыпает желтые шарики, и те падают внутрь с тихим стуком, словно взрывающийся попкорн. Оружие смотрится органично в его руках, и Нил выглядит так, будто каждую субботу проводит на полигоне. Его цепкий взгляд уже обводит площадку: Нил явно прикидывает, откуда открывается лучший обзор или где удобнее укрыться. Первые полчаса проходят спокойно. У них нет цели захватить флаг или просто безжалостно перестрелять противников. После каждой смерти игрок с поднятым оружием возвращается на точку респавна, где инструкторы смывают краску, проверяют заполненность фидера и уровень давления в воздушном баллоне. Эндрю уже успешно расстрелял Элисон и Дэн, один раз увернулся от прицельного выстрела Мэтта, зато Рене измазала его в синей краске уже дважды. Еще и довольно смеялась, когда угодила ровно в визор, почти полностью перекрыв обзор. В следующий раз он успевает снять Рене первым. Она прикладывает пальцы к маске и посылает ему издевательский воздушный поцелуй — обещание возмездия, не иначе. В маске жарко, тело нещадно потеет под слоями защиты и плотного камуфляжа. Кажется, вымокла уже не только бандана, не позволяющая волосам лезть в лицо, но и фиксирующие ремни на затылке. Эндрю едва успевает перевести дыхание после схватки с Рене, когда мимо него в тень укрытия скользит Нил. Он едва мажет по Эндрю взглядом, но тут же взводит маркер, целясь ему за спину. Спустя долгую секунду до Эндрю доходит, что это может значить, и он оборачивается с оружием наготове. Вот только шарик краски уже больно врезается в ребра, заставляя резко вдохнуть. Элисон тут же переводит маркер на Нила, но выстрелить не успевает — по ее плечу уже расползается желтая клякса. Элисон машет средним пальцем в сторону Нила и тихо матерится. Эндрю же делает глубокий вдох. Этот сученыш прекрасно видел ее, и мало того, что не предупредил Эндрю, так еще и намеренно ждал, пока она в него выстрелит, хотя точно мог снять ее первым. А еще сказал, что не видит никаких проблем. Конечно. Мстительный мелкий ублюдок. Подосрал даже в такой мелочи. Все же плохо, что они в одной команде. Эндрю бы с удовольствием открыл охоту на одного придурка. В следующий раз он пересекается с Нилом в здании. Эндрю шагает бесшумно, только мелкие камни хрустят под подошвой, но за углом явно слышатся шаги, гулко отбивающиеся от стен. Эндрю ныряет в ближайший дверной проем, замирает, готовый выстрелить, когда улавливает за грудой мешков шевеление. Он тут же наводит маркер, но вовремя замечает край алой повязки. На секунду шум за стеной замирает, а затем шорох шагов становится все тише, удаляясь. Кто бы то ни был, он явно развернулся и пошел в другую сторону. Еще мгновение стоит тишина, и Эндрю слышит только собственное тяжелое дыхание, от которого потеет визор. Щекочущая капля стекает по виску, ниже, к шее, а в нос ударяет запах пота и пыли. Из-за мешков выныривает Нил. Конечно, не говорит ни слова, но Эндрю, сука, так зол, что не прочь заговорить первым. — Ты в курсе, что мы в одной команде? — спрашивает он, и голос от долгого молчания звучит так хрипло, что хочется прочистить горло. Ожидаемо Нил продолжает игру в молчанку. Пытается пройти к двери, но Эндрю загораживает проход, вынуждая остановиться. — Куда-то спешишь? — интересуется он. Он знает, что ведет себя по-уебански. Под стать Нилу. Но его, если честно, пиздец заебал этот абсолютный игнор. Тотальный настолько, что иногда почти кажется, что они и правда не были друзьями, что все их знакомство — не более, чем конфабуляция, выдумка его воспаленного сознания. Нил поднимает взгляд и впервые за долгое время смотрит прямо Эндрю в глаза. Несмотря на гневно нахмуренные брови и искривленные в досаде губы Нила, все, что чувствует Эндрю — триумф. Такой, что ноющие мышцы на секунду перестают болеть, а кровь начинает стучать в висках еще сильнее. А затем Нил наставляет маркер прямо ему в грудь. Эндрю делает шаг вперед, и дуло упирается ему ровно в солнечное сплетение. — Давай, — говорит он тихо, — стреляй. Не ближе, чем три метра, помнишь? Он почти уверен, что Нила не остановят эти правила. На них защита, да и не сможет маркер нанести серьезных увечий, максимум — болезненный, бордово-синюшный кровоподтек и ушиб. Но Нил опускает оружие и разворачивается, уверенно шагая в сторону окна, явно собираясь выбраться наружу оттуда. Эндрю может его не останавливать. Они все равно на первом этаже. Но не один Нил здесь умеет нажимать на курок. Эндрю стреляет немного левее его головы, и желтый шарик уродливой кляксой раскрашивает забор за окном. Нил оборачивается. — Даже нет времени поболтать со старыми друзьями? — елейно спрашивает Эндрю. — Дай угадаю, нужно смотаться в уборную на полчаса? Тут, конечно, нет билетерш, но инструктор вполне себе ничего. Нил задирает подбородок, и вся его поза кричит об оборонительной злобе. — Отъебись уже от меня, — шипит он. Это почти непривычно — слышать голос Нила, когда тот обращается именно к Эндрю. Еще непривычнее этот вызверенный, желчный тон. — Я сплю, с кем хочу, а вот тебя это ебать точно не должно. Вот только все равно ебет. — Похуй мне, с кем ты спишь, — лжет Эндрю. — Мне не похуй, что из-за всей этой поебени ты решил, что наша дружба нихера не стоит. Нил выдавливает смешок, и звучит он судорожно и неверяще. — Поебень? Так ты это называешь? Знаешь, что, Эндрю? А иди-ка ты на хуй. Как же меня заебало, что ты считаешь, будто все обязаны плясать под твою дудку, а на остальных тебе похуй! Истеричка ебучая! Эндрю стреляет ему в ногу. Нил пошатывается, задыхается вдохом, на секунду сгибаясь и сквозь зубы выдавливая проклятия, а затем вскидывает маркер, и выстрел приходится Эндрю прямо в плечо, едва не выбивая оружие из рук. Они успевают засадить друг в друга еще по несколько снарядов, гневных, полных досады и ненависти, вместе со злыми словами и яростными выкриками, пока появившийся инструктор вместе с Мэттом не оттаскивают их в разные стороны. Нил весь в пятнах краски: грудь, ноги, маска. Эндрю выглядит не лучше, перчатками смазывает с визора желтые кляксы. Сердце бешено барабанит где-то в горле, а руки почти дрожат от приступа злобы. Нил снова замолкает, только отмахивается от Мэтта и, потирая бедро в том месте, куда пришелся первый выстрел, плетется в точку респавна. На оставшееся время Нил и Рене меняются командами. Но пока остальные играют, Эндрю и Нил остервенело охотятся друг на друга. Каждый успевает убить другого трижды. Ничья эта, душащая и злая, ощущается как проигрыш. Команда Кевина выигрывает на несколько очков, но все прикидываются уставшими и решают отложить ужин на другой день. Это, конечно, никого не обманывает. Эндрю наблюдает, как мрачный силуэт Нила исчезает в тачке, и он срывается с места даже не прогреваясь, как мажористый долбаеб, который понятия не имеет, как обращаться с хорошей машиной. Эндрю выкуривает сигарету. А потом еще одну. А когда успокоиться не получается, передает ключи от машины Аарону. Если за рулем будет Эндрю, то они точно поймают пару штрафов за превышение, а Кевин подарит ему еще одну брошюру об угрозах опасного вождения. Эндрю этого не нужно. Он и так на грани насилия — беспощадного и едва ли имеющего смысл.