Красная пыль

      Потолок в обезьяннике давит вниз, а стены — внутрь. Сижу с ощущением, что меня вывернули наизнанку и забыли сложить обратно. Воздух липкий, с привкусом немытого железа и ночных вздохов.       Старик на лавке всё ещё спит, укутавшись в пуховик, в волосах у него какие-то крошки, лицо в глубоких складках. Сопит очень глухо, забытый здесь прошедшим веком.       А я сижу, смотрю на решётку и понимаю, что не могу сделать вдох.       Это накатывает не сразу, а ползёт откуда-то снизу, как если бы меня медленно затягивало в пустой колодец. Сначала просто тяжесть в груди, потом руки немеют, потом перед глазами идёт рябь. Голова в панцире. Затем уже ноги немеют, ступни колет. Весь мир сжимается до узкой полоски света.       Минувший кошмар ещё сидит во мне, как инородное тело, как недоразложившийся труп в воде. Всё ещё ощущаю его скользкие руки, голос, этот омерзительный тон, которым говорил: «Пашенька». Всё, что во мне есть, хочется вывернуть наружу, лишь бы избавиться от этого морока.       Слышу, как в коридоре гремит металл.       — Пошёл! — орёт кто-то.       Раздаётся глухой удар, шаги, возня, и в следующий миг в камеру заваливается Костя.       Он почти падает, ловится за стену. Сутулится так, словно позвоночник у него сейчас просто сложится, как фанерка. Лицо в потёках грязи, гематома набухает под глазом, губа разбита. Хромает, больше на левую ногу.       Менты закрывают за ним решётку, уходят.       Костя медленно поднимает голову. Видит меня. И тут же, не говоря ни слова, валится мне на плечо, обнимает.       — Тебя трясёт, как суку на морозе, — голос у Кости сиплый.       — Ты себя видел? — шепчу.       — Ну, бывает. Дело просто стало толще. Теперь в картотеке есть весёлые картинки.       Отстраняюсь, смотрю Косте в лицо. В его глазах — всё та же странная пустота, однако теперь к ней примешивается усталость. Улыбается, как человек, которому только что сказали, что у него четвёртая стадия рака, а его волнует, что подорожал «Доширак».       — Ты сам-то как? — спрашивает, щурясь.       — Опять прогулялся по своему кошмару.       Костя коротко и нервно смеётся, но тут же морщится от боли, осторожно опускается на лавку. Старик во сне что-то шепчет себе под нос, вздрагивает, потом снова уходит в темноту своих сноведений.       Всё гляжу на Костю. На подбородке засохшая кровь, правая рука слегка подрагивает. Сжимаю кулаки.       — Эти твари…       — Спокойно, мой отважный мститель. Меня не убили — уже хорошо.       Я молчу. Потому что знаю: для Кости это правда.       И тут резко просыпается старик, будто в него только что ударил разряд. Рывком садится, шея его поскрипывает, седые волосы торчат клочьями, глаза — две жёлтые лужицы. Смотрит на нас и ухмыляется беззубым ртом.       — О-о-о! Два петушка на жердочке, оба с характером! Один хромой, другой блёклый! Ой, шут мой Костя, и Гоша-бродяга, скоро вас встретит безрукий Ганя, с крысой на палке и в рясе из грязи, крылышки вам обрежет, проказники!       Костя усмехается, тут же скрипя зубами.       — Безрукий Ганя? Он меня пиздить будет одним локтем, что ли?       — Не-е, тебе-то он вообще золотую клетку предложит. Бархатную. За стеклом поставит, глазеть будет! А ты ведь согласишься! А Гоша твой…       Старик наклоняется вперёд, щерится:       — А Гоша — сгинет. В темноте. Вон там.       Кивает куда-то в сторону угла камеры, туда, где проступает облезшая стена, вся в засохших разводах. Меня передёргивает.       — Старик, а чего ты в цирке не работаешь? — хрипло бросает Костя.       — А я там и был! С 75-го по 83-й. Только у меня цирк имелся другой! Лепил штуки, которые вашим художникам и не снились! А теперь — иконы пишу. Сам не знаю, для кого.       Щёлкает пальцами, хохочет.       — Иконы. Дикие, бешеные! «Святой Апостол с консервной банкой». «Страсти Христовы на улице Правды». «Тайная вечеря в гастрономе». У меня там Иуда не с мешочком серебра, а с карточкой «Сбербанка».       Старик подмигивает и шепчет так, что у меня по спине бегут мурашки:       — Потому что искусство — это вам не для живых, пацаны. Оно — для мёртвых.       Костя щурится:       — А ты ещё жив?       — Живее всех живых! — опять хохочет старик и бьёт себя кулаком в грудь. — Вот вы с Гошкой да, вы как призраки. А я? Я — это Иона, который в китовой пасти!       Он начинает медленно качаться взад-вперёд, слушая шаманскую музыку, которую никто из нас не слышит.       Я ощущаю, как позвоночник сам по себе двигает меня ближе к Косте, включается инстинкт самосохранения. Костя чувствует это, глазеет с улыбкой, но ничего не говорит.       Старик щёлкает языком:       — Запомни, Гошка, ты своё уже оставил. Теперь тебя только забрать осталось.       И вдруг снова заваливается на лавку, переворачивается к нам спиной и затихает, словно всё, что только что было, просто отключилось.       Я сглатываю. Костя медленно поворачивается ко мне.       — Я, конечно, всегда знал, что в ментовке можно словить пророка, но не думал, что он будет так хуёво рифмовать.       Мне же не до смеха.       Милиционер появляется в дверях камеры неожиданней некуда. Глаза заспанные, рубашка мятой тряпкой болтается на пузе. Тяжело выдыхает:       — Ну, клоуны, на выход.       Мы с Костей смотрим на него, не двигаясь.       — Что, не поняли? Пора домой. На волю, так сказать, с чистой совестью. Хотя…       Он устало трёт лицо рукой.       — Куда вам воля. В следующий раз опять полезете. Дурачки.       Поднимаюсь первым, Костя хромает за мной. Проходя мимо милиционера, слышу его ворчание:       — Ну вот чего вам не сиделось? Заняться нечем? Вон, НТВ, что ль, посмотрите, а лучше бы девчонок себе нашли. А не вот это всё…       Я нервно усмехаюсь.       Снаружи воздух кажется спёртым, как в запертой кладовке. Глоток — и лёгкие скрипят. Смог, серый, густой, облепляет улицы, растекается по брусчатке. Густой московский ад, подарочек этого лета.       Костя морщится, дышит через зубы.       — Москва горит, Гошан. Это огненный геенский смог.       — Ну, учитывая, где мы провели ночь, не удивительно, что нас сразу в чистилище выплюнуло.       Я перехватываю его под локоть, Костя не вырывается.       На дороге таксисты крутятся мухами над разлитым пивом. Ловлю одного. Машина старая, с проваленным сиденьем и ароматизатором «ваниль», который пахнет так, будто кто-то вывалил крем для ног в бутылку самого дешёвого одеколона.       Таксист — уставший мужик лет пятидесяти, со щетиной, похожей на вспаханное поле, и золотым зубом, который поблескивает каждый раз, когда он открывает рот.       — Ну чё, ребятишки, погнали?       Врубает музыку. Из колонок начинает орать:       — Я — твой мочевой пузырь! Я — твой мочевой пузырь! Наполню бокал — опустошу его вновь!       Костя стонет.       — Господи, за что…       — Вы чего включили? — выдаю я.       Таксист подмигивает в зеркало.       — «Золотые простаты»! Новая волна панк-шансона! Дерьмо, но со смыслом.       Костя прижимает ладонь к лицу.       — Ты же понимаешь, что в этом и есть главный кошмар нашей жизни, Гошан? Мы сбежали из ментовки, чтобы вляпаться в это.       Таксист вдруг наклоняется вперёд, заговорщически.       — А хотите историю?       Молчим. Таксисту этого достаточно.       — Короче. У меня был клиент один. Программист. Такой весь тихий. Сидит, пялится в ноут. Ну я ему и говорю, мол, работать нельзя, пока везут! А он такой: «Я не работаю, я с тёлкой общаюсь». Ну я думаю, ладно. А потом он мне, сука, признаётся: тёлка у него, это… Компьютерная, робот, короче! Он ей «Как день, любимая?» а она ему «Хорошо, родной, как твои дела?» И знаешь, что самое страшное? Она его при мне бросила.       Мы с Костей синхронно поднимаем головы.       — Как это — бросила?       Таксист довольно ухмыляется.       — Да вот так! Прожужжала ему что-то типа «Извини, ты мне больше не интересен». И всё. Депрессия, водка, слёзы. Бросил работу, потом, говорят, начал бомжевать.       Мы с Костей переглядываемся. Костя качает головой.       — Гошан, знаешь, я думал, что мы на самом дне. Но оказывается, под нами целый слоёный пирог из таких вот типов.       Машина едет сквозь серый, душный московский смог. Время суток угадывается только по часам. Где-то далеко визжат тормоза, сигналят озверевшие водители. Мир горит, а мы спешим домой.

***

      Костя почти вырубается на пороге. Доволакиваю его до кровати, на которую падает мешком.       Рыщу в аптечке, нахожу эластичный бинт. В голове всплывают кадры из передачи, где я в светлом костюмчике показывал, как правильно накладывать повязку при растяжении связок. Закадровый голос бодро вещал, что в жизни каждого мальчика и девочки могут случиться травмы, но не стоит паниковать. Тогда сам ещё верил в этот оптимизм.       Пока бинтую Косте ногу, он нервно ворочается.       — Ты осознаёшь, что сейчас меня эмоционально опекаешь?       — Я что делаю?       — Ну, как в театре, когда один актёр слишком заботится о другом, и это мешает разыграть конфликт.       — Кость, просто лежи.       — Принесёшь мне энергетиков, пока я тут страдаю?       — А ты будешь соблюдать постельный режим?       — Буду. Тогда лучше тащи ещё и шоколадные батончики. Глюкоза ускоряет заживление.       Лицо у Кости опухшее, щека совсем посинела. Открываю тюбик «Бепантена», выдавливаю на палец, начинаю размазывать по его коже. Вдруг Костя вырывает у меня тюбик.       — Сам справлюсь.       Лениво растирая мазь по лицу, довольно фыркает:       — Но ты молодец, Гошан. Классный ты. Если когда-нибудь буду писать мемуары, главу про тебя назову «Последний хороший человек на земле».       Закатываю глаза.       — Учитывая твой стиль, там будет одна строка: «А потом я встретил Гошу. Он был хорошим. Дальше я бухал».       Костя театрально вскидывает руки, ухмыляется.       — Вот, видишь? Уже отличный текст!       Вскоре он засыпает, разметавшись на постели. Резкие, как осколки, скулы. Нос точёный и узкий. Лоб высокий, чуть надменный, словно у античных статуй, только заляпанный пятнами ночного пота. Губы — узкая линия между иронией и грустью. Повернись он под другим углом — и мог бы сойти за барельеф с древнегреческой амфоры, только с гематомой на полщеки.       Повезло ему с предками. Хороший генофонд.       Перевожу взгляд на свои руки. Длинные пальцы, кожа тонкая, венозная. Как у пианиста, которому сломали обе кисти за неудачно сыгранный аккорд. Мне с родичами не так повезло. Они не плохие, нет. Просто не такие… статуарные.       Я закрываю глаза.

***

      До одиннадцати лет у меня вообще была другая жизнь. Мы жили в Москве, в обычной «трёшке» с видом на серые пятиэтажки. Отец работал на телевидении осветителем, и я чувствовал себя особенным. Не то чтобы звёздным ребёнком, но, знаете, гордился.       Папа рассказывал о работе: как в студии снимают кулинарные передачи, как ведущие за сценой наяривают самогон.       — Понимаешь, Гоша, телевидение — это будто портал в другой мир.       Я не понимал, но кивал.       По выходным мы шли в парк Горького. Кормили уток кусками булки. Я бегал по аллеям, а затем, устав, садился с ним на лавку. Папа пил кофе из пластикового стаканчика, я грыз сухарики, которые перед этим купил в ларьке.       А после школы обыкновенно возвращался домой, кидал рюкзак в угол и сразу врубал телек.       СТС. «Зачарованные». Пайпер взрывает демонов, Фиби скачет по комнатам, Лео — какой-то странный бессмертный сантехник.       Я смотрел, хрустел сухариками, думал, что магия — это круто.       А потом передача «Познавай-ка» закрылась. Папа сказал, что телевидение — портал в ад, и мы переехали в Коломну.       Где магии уже не было.       Я давно их простил. Маму с папой. Они просто хотели, чтобы у меня было будущее, чтобы я прославился, чтобы в телевизоре крутили не только других детей, но и меня — их Гошу, который мог стоять перед камерой и говорить внятно, без «эээ» и «ммм».       В школе я участвовал во всех утренниках. Вставал в первом ряду, улыбался, делал нелепые жесты руками, изображая, допустим, северный ветер или танец дружбы народов.       — Гоша, тебе на сцену надо! — повторяли учителя, потому что кого ещё ставить на новогодние концерты, как не меня — мальчика, который умел в интонации и всегда доносил текст с выражением.       Я ходил в театральный кружок, в шахматный клуб, даже пытался заниматься танцами, пока не понял, что у меня нет ни координации, ни чувства ритма.       Мама гордилась. Папа улыбался и гладил меня по голове.

***

      Однажды, когда мне было шестнадцать, в один из дней съёмки «Познавай-ки» резко отменили.       Я уже в студии, загримированный, мне на голову водрузили дурацкую кепку. Всё как обычно: суета, камеры, взрослые бегали, махали руками, кто-то объяснял, где стоять, как поворачиваться к объективу, что говорить.       И тут началась странная пауза. Всех позвали за кулисы. Шёпот. Разговоры, что стали перерастать в громкие обсуждения.       — Передачу отменяют.       — Чего?       — Ельцин умер.       — Ну и что?       — Как это «ну и что»? Все развлекательные передачи снимают с эфира. Гош, иди домой.       Я молча снял кепку, вытер грим салфеткой и глазел на взрослых, которые продолжали заполошно носиться по студии.       Пошёл домой. Дождь. Пальцы сжаты в кулак. Ключ повернулся два раза в замочной скважине, я бросил рюкзак у двери, врубил телек.       По всем каналам одно и то же: кадры архивной хроники, как Ельцин машет рукой, как невнятно что-то говорит, как целует кого-то на сцене, как дирижирует оркестром.       Переключил. СТС. «Ловушка для кошек».       И тут почти сразу ощутил, как меня накрывает. Где-то глубоко в животе начался гул, поднимался выше, к груди, к горлу, к голове, я хватал воздух ртом, а воздуха не было, сердце долбило, как сумасшедший барабанщик, руки ледяные, тело вспотело, телевизор кричал, там венгерские рисованные коты с кривыми улыбками, но я уже их не видел, потому как разваливался, исчезал, растворялся в собственном ужасе.       Мама!       Она выбежала из кухни, схватила меня за руки.       — Гошенька, что с тобой?!       Ничего не мог сказать, только задыхался.       — Дыши, Гоша, дыши!       Принесла стакан воды, поднесла мне ко рту. Вода проливалась, я дрожал, мне было страшно, так страшно, что думал, мол, умираю.       — Всё-всё, всё пройдёт… Тише-тише, Гошенька…       Но ничего не менялось. В тот момент я узнал, что такое паническая атака.

***

      — Гошенька, ты уверен, что у тебя всё в порядке?       Мамин голос мягкий, но в глазах тревога. Она сидела рядом на диване, чуть повернувшись ко мне. В руках скомканная салфетка, потому что, пока я приходил в себя, она плакала.       Кивнул.       — Да, просто… устал, наверное.       Она гладила меня по голове.       — А Валерий Евгеньевич… он… ну, не обижает тебя?       Чувствовал, как внутри что-то обрывается.       Валерий Евгеньевич.       Я старался не моргнуть, не вздрогнуть, не выдать ничего лишнего.       — Нет. Всё нормально.       Мама смотрела пристально, слишком долго, но потом всё-таки облегчённо вздохнула.       — Ну хорошо. Если что, ты мне скажи.       Кивнул снова. А мог бы рассказать.       Как на прошлой неделе, после съёмок, он завёл меня в свою гримёрку.       — Ты сегодня молодец, Пашенька.       Мудровед улыбался. В комнате полумрак, тёплый свет лампы делал его лицо мягче, но губы кривились так, что от этого тепла внутри становилось холодно.       — Садись.       Я сел. Мудровед налил в бокал коньяк.       — Ты ведь уже взрослый. Шестнадцать лет. Взрослый. Успешный. Телезвезда.       Пододвинул бокал ко мне. Я молчал.       — Ну давай же. Чуть-чуть. За успех.       А я лишь хотел уйти. Но ноги не двигались, Мудровед подсел ближе.       — Ты же мой любимчик, Пашенька. Ты лучший.       Гладил по спине, по шее. Я вдохнул резко, и воздух застрял в горле куском стекла.       — Ты же знаешь, что можешь мне доверять.       Рука чуть сильнее сжала плечо. Опустевший бокал стоял передо мной. Комната закручивалась в спираль. Хотелось удрать, но я не мог шевельнуться. Секунда. Две. В голове звон.       Ощущал, как пальцы дрожат, как липкие капли пота сбегают по спине.       Потом темнота.       Я пришёл в себя в машине. За окном была ночь. Голова гудела, во рту оставался привкус чего-то сладкого и приторного, как дешёвые конфеты с ликёром. Руки ватные.       Вновь силился пошевелиться, а тело не слушалось.       — Тише, тише, Пашенька. Всё в порядке.       Голос рядом. Мудровед.       Я помутнённо глядел на него, а в его улыбке не было ни капли тревоги. Только доброжелательность, как у учителя, который поймал тебя на двоечке, но решил не ставить в дневник.       — Ты просто перенервничал, мой хороший. Устал. Всё хорошо. Я уже везу тебя домой.       Я закрыл глаза.       Дома топтался на пороге. Мама встревоженно встретила меня, потом глянула на Мудроведа.       — Где он был?       — Съёмки затянулись. Гоша волновался, у него голова разболелась. Но ничего страшного, правда?       Я молчал под его пристальным взглядом.       — Правда, Гоша?       Кивнул. Мама расслабилась.       — Ну ладно… Спасибо вам, Валерий Евгеньевич.       — Да что вы, это моя забота. Гоша — замечательный мальчик.       Он легко улыбнулся мне. Мама тоже улыбалась.       Только я стоял в коридоре, слушал, как кровь стучит в висках, и чувствовал, что в животе скручивается что-то холодное, комками, липкое, застарелый жир на сковороде.

***

      С тех пор я всегда ненавидел алкоголь.       Не в смысле «ой, я не пью, не уважаю». Я физически не мог переносить его запах. Этот густой, противный, липкий шлейф, который остаётся на губах, в воздухе, в постели. В чужих руках. В чужих словах, которые ты вспомнишь лишь в кошмарах.       В универе, когда все шли бухать в общагу или за гаражи, я оставался дома. Учился, грыз шариковую ручку, читал.       Не скажу, что мне нравилось, но я сознательно выбрал что-то далёкое от детского телевидения, шоу-бизнеса, камер, фальшивых улыбок. «Международные отношения», это звучало серьёзно, словно в дальнейшем буду ходить в костюме, сидеть в правительстве и решать судьбы. На самом деле я просто писал рефераты, вставал в шесть утра на первую пару и пялился в потолок, когда однокурсники в перерывах обсуждали, кто как нажрался на выходных.       — Гоша, ты, как всегда, не пойдёшь с нами?       — Нет.       — Тебе что, не нравится веселиться?       Я мог бы сказать «мне противно», только то был бы слишком абстрактный ответ. Я ведь реально не любил пить. Не любил шум, не любил хаос, не любил утро после.       В детстве такого не было.       В детстве я просыпался в доме у бабушки с дедушкой, куда приезжал на каникулы. Ранним летним утром. Лёгкие занавески колыхались от ветра. Я лежал под огромным ватным одеялом, из которого вылезал с наступлением рассвета, когда солнце ещё не нагрело комнату.       Перемешивал в складках одеяла солдатиков и динозавров. Запускал туда руку, рылся, пытался вспомнить, кого куда засунул.       Зелёный велоцираптор с откушенной лапой. Пластиковый рыцарь с золотым мечом. Бежевый солдатик в каске, застывший в атакующей позе, как будто штурмует неизвестную крепость. Я находил их, раскладывал по краю подушки. И снова закапывал, чтобы искать заново.       Потом бабушка звала меня завтракать. На кухне пахло оладьями. Горячие, только со сковороды. Я макал их в густую сметану, ел, не боясь обляпаться. Бабушка немного ругалась, но всегда посмеивалась.       Ещё абрикосовое варенье текло по тарелке липкими дорожками, я вытирал его пальцами и облизывал, а потом пил сладкий чай с молоком и думал, что буду жить в этом утре вечно.

***

      «Сны — это просто ошибки нейронов. Или их признания».       Мне шестнадцать, и я иду по городу под дождём. Толстовка тянет вниз карманом, где лежит нож. Не лезвие — чистая возможность. Лужи на асфальте похожи на разлитый нефильтрованный чай, в фонарях дрожат капли. Все вывески кажутся злыми. «24 ЧАСА», «ВСЁ ДЛЯ ВАС», «КРЕДИТЫ». Словно это не магазины и банки, а пророчества.       Я захожу к Мудроведу.       Он в розовом махровом халате. Волосы жирные, лицо в оспинах. Сигарета прилипла к нижней губе, как пиявка.       — Пашенька, ты промок. Раздевайся, мой хороший.       Я не Пашенька. Я Гоша.       На стенах висят фотографии детей. Только лица. Только глаза.       — Проходи, милый. Я чайник поставил.       Комната — как желудок. Красный свет, стены в мокрых тенях. Под ногами засаленный ковёр.       Держу руку в кармане. Нож внутри — тяжёлый, острый.       — Я ждал тебя, Пашенька.       Он приближается.       — Соскучился.       Дотрагивается до моего плеча.       — Ну же.       Что-то происходит со мной. Тело не слушается. Меня и нет вовсе, есть только этот взгляд, прибитый к стене засохшим комком насекомых.       Рот Мудроведа растягивается, готовый заглотить добычу. Из его халата ползут руки. Нет, не руки — какие-то обрубки, обросшие детскими игрушками.       Нож в кармане нагревается.       Мои ноги разъезжаются, я падаю на ковёр, и он влажно засасывает меня в ворсистое нутро.       — Не бойся, Пашенька. Всё хорошо. Всё правильно.       Тени на стенах двигаются, смыкаются, и Мудровед теперь везде. Он говорит во мне. Он говорит мной.       — Я всегда с тобой.

***

      Открываю глаза, кричу.       — Гошан, спокойно.       Костя тут. Его рука на моём плече. Я весь в поту, воздуха не хватает. В висках бьётся что-то чёрное.       Костя смотрит на меня из темноты.       — Гошан, блядь. Это был просто сон.       Не могу дышать. Костя тяжело опускается рядом.       — Однажды ты мне всё расскажешь.       Молчу.       Костя вздыхает и прислоняется ко мне плечом, тёплым и живым.

***

      Утром я делаю то, что обещал. Сгребаю в пакет продукты, которые могли бы вдохновить умирающего на ещё один день жизни: пакетики с лапшой, пару энергетиков, банан (непонятно, зачем, но пусть будет), бутылку воды и шоколадку «Альпен Голд».       Костя приподнимается на локте, молча глядит на меня, вновь щуря опухший глаз.       Кидаю ему банан. Ловит, чистит, смакуя паузу, затем вдруг задумчиво говорит:       — Паспорт хочу восстановить.       — Ты издеваешься?       — Ну, хочу. Родаков навестить, давно в Твери не был.       Поднимаю брови. Мысли о родителях Кости в этом пространстве мне кажутся чем-то запредельным, будто он сейчас сказал, что хочет в храме свечку поставить.       — Ты же говорил, они тебя за акции, ну… отчитывают.       — Это так, чисто символически. Их в девяностые самих с рейвов ментура таскала.       Вспоминаю, как Костя показывал мне их старые фотки. Худые, в клёшах, с пластмассовыми очками цвета радиационного апельсина. Где-то на вписке, у кого-то на плечах, в дыму и стробоскопах. Смешно, что у них тогда уже Костя был, не младенец, поди, а теперь вот ворчат, когда сын снова валяется в автозаках.       — Ты же понимаешь, что в паспортном столе тебе будут не рады?       Костя кивает, жуёт банан.       — Но ты пойдёшь со мной, правда?       — Конечно. Без меня же ты в очереди умрёшь.       Он улыбается, потирает подбородок.       — Вот и договорились.       У меня тоже прорезается улыбка на губах. Впервые за долгое время. Солнце слепит через стекло, и в комнате пахнет оладьями с абрикосовым вареньем.