Красная пыль

      Аська горит тускло-зелёным, списки контактов — кладбище никнеймов, большинство в офлайне. Костя онлайн. У него статус: «Вступайте в нашу секту, у нас горячий чай и сильный дух».       Я пишу первым:       — Ты серьёзно про секту?       — Ага. Ты будешь пророком, я — мучеником. У нас нет правил, лишь чистое, нефильтрованное искусство.       — А кто тогда последователи?       — Случайные люди, которые глянут на нас в метро и испугаются.       Мне смешно, но не совсем. Тот случай, когда непонятно, шутит Костя или нет.       — Что делаешь?       — Фотошоплю плакат для будущей акции. Смотри.       Кидает картинку: фон — жёлтый, в центре нарисованная жирным маркером мышь с человеческими глазами, подпись: «КРЫСЫ ВЫХОДЯТ ИЗ ТЕНИ».       — Символично.       — Завтра приеду, замутим что-нибудь.       — Во сколько?       — Утром, может. Не знаю. Как всегда.       Это значит «когда вздумается».       Захлопываю ноутбук, думаю, что уже поздно. Поворачиваюсь к потолку. Надо бы позвонить маме. Берусь за телефон. Длинный гудок. Берёт трубку после третьего.       — Ой, Гошенька, привет! Ты как там?       Мягкость в голосе, без подозрений.       — Да нормально, практику вот прохожу. От факультета.       Ложь скользит легко, как мыло в мокрых руках.       — Ой, молодец, молодец, — радуется. — Куда-то ездите или в офисе сидишь?       — В офисе. Бумажки перекладываю, пишу отчёты. Ничего интересного.       Мама вздыхает с небольшой грустью. Ей бы хотелось, конечно, чтоб у меня было что-то интересное. Знала бы она…       — Главное — опыт, сынок. Ты хоть нормально ешь?       — Конечно, — вру снова.       Нахлынувшая память даёт по затылку. 2000-й год, я малой, смотрю «Зов джунглей» по телеку, мама стрижёт мне ногти, я верчусь. На кухне варятся пельмени, какие-то триста секунд ожидания. Едим их с майонезом, а мама рассказывает, как в моём возрасте тоже играла в «шпионов» во дворе, а дальше мой дедушка звал её домой, и мир снова становился маленьким и уютным.       Прикрываю глаза, в груди — тёплая пустота.       — Ну ладно, мам, я спать, — говорю.       — Спокойной ночи, Гошенька. Ты звони, не теряйся.       Кладу трубку и смотрю в потолок. Секунду тянет чувство, будто я ребёнок, которому разрешили чуть дольше не ложиться спать. Вот только проходит это слишком быстро.

***

      Мне снится, что я вновь в костюме. В этом дурацком, плюшевом, потном наряде, в котором когда-то скакал перед камерами. Но теперь это не передача. Это акция.       Вокруг — какие-то заброшенные склады, граффити, мусор, шорохи в темноте. Мудровед рядом, тоже в костюме — только теперь у него на голове морщинистая резиновая маска старого пеликана, глаза в прорезях чёрные, пустые.       Мы держим огромные картонные вилы, на которых написано красной краской: «ПРИШЛО ВРЕМЯ».       Из складов выходят люди — все в одинаковых серых балахонах, медленно идут на нас. Мудровед поднимает вилы над головой, задирает клюв в небо и орёт:       — ВСЁ, ЧТО БЫЛО, ОТКРОЕТСЯ!       Толпа замирает на миг, а затем со всех сторон летят грязь, камни, бутылки, мокрые тряпки. Вижу, как Мудроведа валят на землю. Маска съезжает, и под ней — гладкое, мясное, склизкое, как у рыбы, лицо. Понимаю, что это он настоящий. Что он всегда был таким.       Открываю рот, чтобы закричать.

***

      Вскакиваю. За окном темно, пол сразу неприятно холодит ноги. Стою у кровати, не дыша, пот липкий, сердце колотится.       Кухня. Глотаю воду, ощущая, как проходит по горлу, заливает пустоту. Руки дрожат.       И тут вспоминаю последний раз, когда видел Мудроведа.       Пальцы вплелись в металлические прутья. Узловатые сучья, сухие, белёсые. Я не мог заставить себя смотреть ему в глаза.       Но в какой-то момент всё ж посмотрел. Чёрные. Пустые. Ни тени раскаяния. Ни злости. Одна лишь чёрная воронка, которая засасывает, затягивает, тянет тебя в себя, пока ты сам не превращаешься в ничто. Он даже не моргнул.

***

      Утро вязкое, холодный кисель. Небо затянуло выцветшей калькой, машины нервно гудят, люди шаркают ногами по раскалённому тротуару. Еду к вокзалу, руки в карманах, наушники в ушах. В голове звучит: «Nothing is real, and nothing to get hung about».       Костя внезапно приезжает ровно в назначенное время. Замечаю его первым — идёт в мою сторону, чёрная куртка, небрежно расстёгнутая, сумка через плечо. Улыбается, будто мы не виделись год, а не пару дней.       — Гошан! — окликает меня.       Подхожу, и он сразу же тянет меня в объятия. Тепло. И самое странное — я не напрягаюсь, руки сами собой обхватывают его в ответ. Без страха, без оцепенения. Просто… нормально.       Костя тут же делает шаг назад, хватает меня за плечи и поднимает брови:       — Тебя не подменили? Где мой нервный, вечно зажатый друган, а? Кто ты и что ты сделал с Гошаном?       Я хмыкаю, отвожу взгляд.       — Погоди… — вдруг прищуривается, замечая мои волосы. — Это что, это что, я правильно вижу? Фиолетовый? Слышь, ну так тебя в эмо примут. Или в панки. Или в тех, кто не определился и теперь страдает. Прям идеально.       — Спасибо за поддержку.       — Всегда пожалуйста.       Мы загружаемся в метро. Костя скидывает свою сумку на пол между сидений, смотрит на меня, потом на людей вокруг и вдыхает:       — Московский запах… Я скучал.       Вынимаю телефон, вставляю распутанные наушники. Гремит «Only happy when it rains» голосом Ширли Мэнсон.       А над землёй Москва всё горит. Дышать получается через раз, Костины сигареты даже на вид противно прилипают к пальцам, и если не смотреть под ноги, можно забыть, что идёшь по асфальту, а не по выжженной пустыне.       Дома мы с Костей, как те бабки из Перми, едва ль не дерёмся за единственный вентилятор. Отламываю себе виноград «дамские пальчики» с кислой кожурой, а Костя всё не может дозвониться до Гани, который попросил SMS-кой звякнуть ему, пока ехали в подземке.       — Где его, блядь, носит? — Костя выдыхает, втыкает пяткой кроссовки в ножку стула.       — Деньги не делают вещи ценными, ценность делает вещи деньгами, — задумчиво замечаю я.       — Ага, ты как будто Ричарда Брэнсона перечитал.       — Кость, а ты как будто мне не друг, а пьяный отчим, который в жизни ничего не добился.       Смеёмся, и в это же время у Кости оживает телефон.       — Блядь, Ганька, ты чего такой медленный, как кусок говна в проруби? В смысле, сдаваться? Я тебе что, лошок с Маросейки, чтобы такие схемы с ходу обстряпывать?       У меня почти вянут уши, очень внятно представляю, как Ганя на том конце раздражённо вздыхает.       — Так дела не делаются. Нам нужен запал. Всё, жди.       Костя бросает трубку и поворачивается ко мне.       — Совсем охренел.       На самом деле Костя прав. Мне кажется, что я умер пару лет назад, просто тело продолжает двигаться. Всё это — разговоры, сделки, искусство, наши ночные шатания по Москве — запала лишено начисто.       Вдруг уже у меня в кармане дрожит телефон.       Шельма [20:36]: Гошан, если ты не совсем овощ, бери Костю и приезжай к нам на цеха. К десяти. Намечается кое-что интересное.       Гляжу на Костю. Он в этот момент ковыряет пяткой уже кусок облупившегося линолеума.       — Поехали к «Пыли».       — Шельма зовёт?       Киваю.       — Ну наконец-то что-то нормальное.       Вскоре ныряем в метро, и в вагоне, пока колёса под нами гремят, закрываю глаза. Слушаю в наушниках Interpol — Lights. Там поётся: «All that I can see — a gold mystic spree».       И мне на секунду кажется, что у этого мира ещё есть смысл.

***

      В этот раз мы с Костей приходим к цехам Кооператива «Пыль», как к родному дому. Сырой бетон, пахнущий ржавчиной воздух, стены, исписанные граффити от Лайки, среди которых попадаются «Смерть элитам» и «Едим своих».       На подходе нас встречают. Шельма, как всегда, безупречная в своей лохматой хаотичности, в той же серой худи, с распущенным каре, скользит по мне внимательным взглядом, улыбается. Бес стоит рядом, сложив руки на груди — жёсткий, хмурый, с тёмными кругами под глазами, в растянутой футболке «War Stories».       Костя ёрничает:       — Надо же, на этот раз на подступах нас не попытались убить шестёрки из вашего Кооператива. Прогресс.       — Ты просто научился ходить быстро и незаметно, — Шельма чуть склоняет голову и обращается уже ко мне: — Хороший же у тебя причесон, Гош.       Дёргаю уголком губ, а Костя цокает языком.       — Шельм, ты же не ради обсуждения парикмахерского искусства нас сюда притащила?       Шельма делает вид, что не слышит:       — Перед началом дела предлагаю сыграть в «Угадай, кто я?» или в «стикеры».       Бес морщится.       — Это что, детский сад? Или офисный тимбилдинг?       — Это весело, — Шельма разводит руками. — К тому же, у нас ещё есть время.       Уже понимаю, что нас не спросят. Шельма делает приглашающий жест, и мы входим в здание бывшего склада.       Там ещё больше ящиков, чем в первый наш визит, запылённых, старых. Двери с облупившейся краской ведут вглубь помещения, где тени прячутся под потолком, остатки прошлого, которое здесь пытались стереть.       — Ну что, товарищи? — Шельма хлопает в ладоши. — Приступим?       Раздаёт нам клочки липкой бумаги.       — Не подглядывайте только.       Костя возмущённо фыркает, но послушно клеит стикер себе на лоб. Я тоже. Повторяю за всеми, как идиот в компании идиотов.       Мы сидим в кругу — я, Костя, Лайка, Бес, Шельма, Гадкий и Толстый. Водка стоит в центре, как священный артефакт. Томатный сок ждёт меня отдельно, на ящике.       Ещё не знаю, что у меня написано на лбу. Зато вижу надписи на чужих. Какие-то мне ничего особо не говорят. Какие-то наоборот — говорят слишком многое, но мозг отказывается это пока осознавать.       Шельма глядит на всех поверх своего стикера:       — Ну, поехали. Первый вопрос. Кто начнёт?       Костя первый. Конечно. Он бы и в камеру смертников залез, лишь бы первым проверить, что там внутри. Опирается локтем на колено, делает умное лицо:       — Я человек?       Лайка, свесив голову, заливается хохотом.       — В биологическом смысле — да.       Толстый не спеша открывает бутылку, замечает философски:       — У тебя были периоды в жизни, когда ты выдавал себя за собаку.       — Я шо, из Кащенко сбежал?       Мы с Шельмой синхронно киваем.       — Блядь!       Костя на секунду задумывается, а потом торжествующе бьёт кулаком по столу:       — Я Кулик!       Аплодисменты. Костя победно стягивает стикер и швыряет его на стол.       Лайка поправляет свой на лбу.       — Я, эээ… я анархист?       Толстый задумчиво трёт щетину.       — Скорее… стратег.       — Я баба?       — Нет.       — Ну слава богу, я не Йоко Оно.       Шельма закатывает глаза.       — Тогда я Воронов? — продолжает гадать Лайка.       — Воронов тихий.       Бес тяжело вздыхает. Играет с нами, потому как выбора у него особо нет.       — Я случайно никого не убил?       Мы переглядываемся.       — Наверное…       — Всё ещё не успокаивает.       Гадкий хрустит пальцами, закидывая ноги на ящик.       — Я психопат?       — О да.       — Отлично.       Толстый долго молчит и, наконец, спрашивает:       — А меня… уважали?       Все затихают. Гадкий скалится.       — Очень специфический круг людей.       — Понял. Хуже некуда.       Теперь мой ход. Чувствую, как стикер липнет ко лбу.       — Меня когда-нибудь били в лицо?       Толстый откашливается.       — Тебя били… тебя ещё как били.       Шельма наклоняется вперёд, чуть щурясь.       — Но ты при этом делал вид, что тебе норм.       Прикусываю губу. Костя ухмыляется.       — Уже начинаешь что-то подозревать?       Мыслей пока что ноль. Вот и Лайка не выдерживает первой, хлопает себя по лбу и срывает стикер.       — Да ладно, серьёзно?!       Она ржёт, трясёт бумажкой перед нами.       «Александр Бренер».       — Ебать, а мне нравится.       Костя закидывает руки за голову:       — Ну хоть не Йоко, да?       Толстый задумчиво кивает.       — У Бренера были принципы. Наверное, это и делает вас похожими, Лаечка.       Лайка выдыхает, бросает бумажку в ящик.       Бес смотрит в потолок.       — Я… я когда-нибудь жёг свои картины?       Шельма нетерпеливо вертит стикер в пальцах.       — Ты жёг не только их.       — Отто Мюль.       Отдирает бумажку, хмыкает.       — Неудивительно.       Гадкий хлопает себя по колену.       — Ну всё, понеслась, я уже устал.       Дёргает стикер с головы, заглядывает.       «Рудольф Шварцкоглер».       Все дружно сдыхают.       — Чё, удивлён?       Гадкий ухмыляется.       — Вообще нет.       Толстый потирает подбородок.       — А я кто?       Шельма и Бес переглядываются.       — У тебя неоднозначная репутация, — осторожно говорю я.       — В отличие от всех остальных, да?       — Ну, ты… любишь работать с властью.       — Это все любят, — хмыкает Толстый.       — В прямом смысле, — уточняет Шельма.       — У меня была серия перформансов, где я докапывался до людей?       — Бинго!       Толстый задумывается, потом медленно срывает стикер со лба.       — Охренеть. Я ЧТО, ТЕСАК?!       Костя наигранно хватается за голову.       — Этот-то как сюда затесался?! Шельма?..       А та вопрос игнорирует вплотную и просто щёлкает пальцами:       — Ну давайте уже, что я там. Мой персонаж работал с партнёром?       Все дружно кивают.       — Абрамович?       Шельма довольно отдирает бумажку, смотрит.       — Это было легко. Бес, ты же написал?       Бес задирает подбородок.       — Какой стикер, такой и человек.       Все смеются, кроме меня. Всё ещё сижу с бумажкой на лбу. Шельма опирается на ящик:       — Ну, Гоша, ты остался один.       — Класс, значит, теперь вы коллективно надо мной стебётесь.       Лайка кивает:       — Конечно. Это же самое приятное — чувствовать себя последним долбоёбом.       Костя наклоняется ко мне ближе:       — Давай, что там по ощущениям?       Трогаю стикер кончиками пальцев.       — Я хоть жив?       Шельма, не раздумывая:       — Физически да.       Гадкий:       — А морально… ну, это сложный вопрос.       — Я из России?       Толстый щурится:       — О-о-очень из России.       — Меня знают?       Бес машет рукой:       — О да.       — Меня ненавидят?       Все хором:       — Конечно!       Сердце стучит где-то в горле.       — Я хоть что-то полезное сделал?       Шельма качает головой:       — Это зависит от угла обзора.       — Я случайно не продюсировал что-нибудь одиозное?       Толстый громко прыскает, и тут меня осеняет.       — Мавроматти, что ль? Бля-я-я…       Медленно отклеиваю бумажку, читаю. Так и есть. Костя расплывается в широкой усмешечке:       — Ну вот, теперь ты тоже в нашей секте.       — Добро пожаловать, Гоша, — пожимает мне руку Лайка.       Гляжу на бумажку в пальцах, чувствую, как липкий клей стикера остаётся на коже. Томатный сок в стакане кажется тягучей кровью, и почему-то мне не по себе.       А потом Костя ведёт меня через пустой цех, и я не сразу понимаю, зачем. Проходим между ветхих стеллажей, среди железных шкафов с выбитыми дверцами, где на пыльном бетоне вкраплениями застыли осколки зелёного стекла и пережёванные временем огрызки фанеры. Это какой-то боковой ангар, со слабым привкусом мокрого цемента, сюда, наверное, несколько лет назад заливали воду и забыли насухо вытереть.       Костя несёт с собой бокал для шампанского, наполненный водкой, я — свой пакет томатного сока. Оба выглядим так, словно решили устроить новогоднюю ночь в промышленной зоне, только в августе.       — Ты же это, удалишь все свои переписки, на случай, если схватят? — спрашивает Костя, прислоняясь к железной колонне и делая глоток.       — Конечно.       Конечно, ни хрена. Вся аська в забавных статусах, в смайликах «: Р» и «(о_О)», в чатах, где Костя шлёт мне «песни» от Masonna, а я — абстрактные сообщения типа «мыши существуют» и «хлеб слишком вежливый». Там ещё MMS-ки от мамы: открытки с белочками и ангелочками в формате 240×320, подписанные текстами вроде «Люблю тебя, сынок!». Удалить всё это — как ампутировать часть мозга.       — Не забудешь в этот раз? — уточняет, глядя мне прямо в глаза.       Я киваю.       Костя вздыхает, чувствует наверняка же, что вру, однако решает оставить это на моей совести.       — Слушай, Гошан, — делает ещё один глоток. — Мы делаем это не потому, что можем. А потому, что если не мы, то никто.       С таким лицом произносит, будто исповедует.       Не знаю, что ответить. С одной стороны, да, он прав. С другой — кто сказал, что это вообще кому-то нужно? Может, искусство давно умерло, и мы просто вонзаем нож в пустую оболочку?       Костя тянется ко мне и одной ладонью проводит по покрашенной фиолетовой макушке.       — А тебе всё ж идёт.       Костя сейчас совсем рядом. Не так, как обычно — не в дымном угаре, не в хаосе радикальных идей, не в вечной провокации. А просто рядом. И в этом пустом цехе, среди ржавчины и пыли, на секунду всё становится очень тихо.       Слышу, как где-то в другом ангаре Лайка ржёт над чем-то, как Шельма бросает «завалите, сейчас начнём». Но здесь — только мы.       Костя глазеет впритык на меня, я — на него.       — Ты готов? — спрашивает.       К чему же именно? Хочу сказать что-то умное, но в этот момент дверь в ангаре скрипит, и внутрь входит Шельма, тащит с собой пластиковый стакан, в который доливает сок из моего пакета, прямо в водку.       — Эх, «Кровавую Мэри» не пила с тех пор, как была студенткой, — протягивает задумчиво. — Правда, тогда в каком-нибудь «Кризисе жанра» под «АукцЫон».       Делает глоток, не морщится.       — Ну что, товарищи, шестёрки докуривают план, и мы стартуем.       Указывает на Костю:       — Ты с ними, Лайкой, Бесом и Гадким.       А затем на меня:       — А мы с Толстым поедем по другому адреску.       Чувствую лёгкий выброс адреналина. Где-то глубоко внутри, под страхом, под странным желанием не быть здесь и не быть нигде, разливается предвкушение.       Крысы действительно выходят из тени.