Красная пыль

      Костя в бешенстве.       Сидит за столом, рубит ногтем крышку банки с энергетиком, отрывает её и заливает в себя едкую химическую дрянь, которая, кажется, светится в темноте. Глотает, давится, сморщивается, а продолжает пить. Лоб вспотел, скулы сжаты, голые ключицы — острым углом в растянутом вороте, а в глазах — холодная, рафинированная ярость.       Гляжу на него и понимаю, что в следующую минуту что-то сломается. Стул, банка, он сам — тут шансы равны.       Комната в свинарнике: валяются немытая тарелка с засохшими макаронами, гора несданного белья в углу, футболка с застывшим на ней следом соевого соуса висит на спинке стула знаменем поражения. Ну да, Ганя нас кинул. Денег нет.       — Этот гандон просто испарился! — Костя с силой нажимает на клавиатуру, пальцы пляшут по буквам: — Георгий Краузе+развод+мошенник…       Обновляет страницу. Гугл выдаёт ничего. Абсолютное, вселенское ничего.       Никаких разоблачений, никакого праведного гнева от обманутых жертв. Только короткое интервью про «новый виток современного искусства» и «трансгрессию», какая-то статья в «Афише», где Ганю называют «самым эксцентричным аукционистом поколения». Фотки, где он улыбается: высокий лоб, аккуратные щёки, уверенный взгляд — словно и не мошенник, а автор методички «Как изящно всех наебать и уйти».       — Ну и где справедливость? — Костя раз за разом перезагружает страницу, цепляется за клавишу Enter так, что на суставе набухает вена.       Я жую повисшее в воздухе молчание. Оно кислое и неприятное, забытая во рту жвачка.       — Может, он сам пешка? — вновь предполагаю.       Костя хмыкает.       — Пешка в чём?       — В чём-то большем. В схеме, в заговоре, в «матрице», в системе, — указываю на экран. — Он слишком чистый. Безупречный образ для человека, который всех кинул.       — То есть ты думаешь, что его просто используют?       — Ага. По Паланиковской логике, Ганька уже должен был утонуть в разоблачениях. Ан-нет. Значит, кто-то его прикрывает.       Костя нервно качает ногой. Ладонь сжимает пустую банку, сминает тонкую жесть так, что та хрипит, как умирающий зверёк.       — Меня не ебут его заговоры, — швыряет банку в угол. — Мне нужен адреналин.       Говорит это так, будто его ломает, будто без следующей дозы он просто развалится на куски. И внезапно замирает с этой своей оскаленной, безумной улыбкой — без страха, без сомнений, с дьявольской уверенностью в собственной гениальности.       Лично меня Ганя не бесит. Ну, то есть не так, как Костю. Костя весь клокочет, а я, наоборот, ещё чувствую странное облегчение. Картина продана. Всё. Её больше нет.       На экране ноутбука Костя продолжает долбить по поисковику, но Гугл — мраморная сука, цифровая блондинка с памятью рыбки — отказывается выдавать хоть что-то полезное.       — Краузе — жулик, — бормочет Костя. — Краузе — мошенник, Краузе — аферист, Краузе — ни-ху-я.       Пауза. Костя качает головой. Лицо мёртвое, вены на руках натянуты.       — Ладно. Пусть так. Значит, не его ебать будем.       Костя хрустит суставами пальцев, откидывается назад и сощуривается.       — Министр культуры.       — Чего?       — Он открывает выставку у ГУМа в понедельник.       — И?       Костя в который раз загадочно улыбается. Глазами. Скалится радужкой, а не зубами. Это стрёмнее, чем если бы он реально зарычал.       — «Россия — Великая держава искусства».       Я киваю. Слышал. Государственная выставка, блестящая, как лакированный гроб, созданная, чтобы показать Западу «величие российской культуры».       — Туда послов пришлют, знаешь? Немцев, французов, может, даже американцев.       — И что?       — А то, что это идеальное место для акции.       У меня внутри всё холодеет.       — Давай напустим на него голубей с краской.       Я моргаю.       — Ты серьёзно?       — Более чем.       — Ты в своём уме?       — Никогда в жизни не был в нём так крепко.       — Голуби?       — Да.       — С краской?       — Агась.       — На министра культуры?       — Именно, Гошан. На его костюм и плешь.       Не знаю, в какой момент у Кости поехала крыша. Может, когда начал пить энергетики литрами? Может, когда осознал, что даже если громче всех кричать «мошенник!», никто не услышит?       Но у Кости в глазах сейчас что-то не то.       — Это возмездие, Гошан.       — За что?       — За всё.       Машет рукой. Как фокусник. «Всё» для Кости — это нечто маленькое и весёлое, его можно достать из рукава.       — Это из-за Гани ты так?       — Да хуй с ним, с Ганей. Я не Ганю хочу ёбнуть, а всю систему.       Я закрываю глаза. Всё понятно.       — Ну и удачи, — встаю. — Только без меня.       — Чего?       — Не хочу участвовать в этом.       — Гошан…       — Кость, завали.       Смотрим друг на друга, Костя сверлит меня взглядом, а я вздыхаю.       — Ты сошёл с ума.       — Это и есть искусство.       — Нет. Это хуйня.       Костя застывает. На секунду кажется, что сейчас вцепится в меня, но он просто дёргает уголком рта, отворачивается.       — Ладно. Без тебя так без тебя.       Ухожу на кухню, встаю у окна. На проводах сидят голуби. Им, в отличие от Кости, не надо придумывать, на кого насрать.

***

      Вечер. В квартире душно, лампа у кровати даёт жёлтый огонёк, желты и разводы на потолке от старой протечки. Сижу на подоконнике, окна открывать не стал — зачем слушать, как пьяные малолетки внизу дерутся из-за скутера.       Костя пялится в ноутбук. Читает, ухмыляется.       Этот взгляд. Я его знаю — наждачка по нервам, разогретая ложка, которой медленно водят по коже. Тот самый Костя, который может сказать нечто больно бьющее, потому как интересно посмотреть, что будет.       — Ты вообще слышал?       Голос у него ленивый, растянутый. Я не реагирую.       — Министр культуры оставил звание этому твоему Мудозвону.       Сразу понимаю, о ком речь. Валерий Евгеньевич Сыромятин. Сердце ёкает.       — Да ну? — ровно, нарочно безразлично.       Костя кивает, поворачивает экран. Сухая заметка в новостях годичной давности. «Министерство культуры подтвердило, что заслуженный артист РФ, актёр театра и кино Валерий Сыромятин, осуждённый на десять лет строгого режима, не лишается государственных наград и званий».       Всё.       Просто строчка. В ней нет ничего особенного. Как если бы писали, что дождь идёт, или что завтра подорожает проезд.       Отталкиваюсь от подоконника, рывком забегаю в ванную. Не хочу это обсуждать, не хочу думать. Закрыть дверь, включить воду, выключить голову.       Но Костя не отступает.       — А знаешь, почему?       Я стою, спиной к двери. Молчу.       — Потому что им плевать.       Слышно, как он делает глоток энергетика.       — Им плевать на таких, как ты. Власть покрывает их. Дают им мизерные сроки, а тебе, как жертве, просто не повезло.       Выдыхаю. Закрываю глаза. В голове хруст костей, и я не знаю, настоящий он или воспоминание. Вода шумит в трубах, залипаю полуслепо на себя в мутное зеркало над раковиной. Глаза красные, из носа немного течёт.       Костя не спешит разжимать зубы.       — Это даже не про него, а про систему, — продолжает он. — Ты хочешь смириться? Чтобы этот Мудозвон сидел там, на зоне, в своей удобной камере, где ему, небось, приносят кофе по утрам, и знал, что всё за него решено? Что он — артист, а ты — жертва без имени?       Резко подставляю лицо под кран, вода ледяная.       — Тебе не кажется, что это бред? — вырывается с бульканием.       — Бред? — Костя усмехается. — Что бред? То, что ты до сих пор ничего не сделал? Или то, что думаешь, мол, есть выбор?       Вытираюсь полотенцем.       — Голуби с краской — бред.       — А у тебя есть вариант получше?       Если скажу «нет», значит смирился, признал, что он — заслуженный артист, а я — никто, что я проиграл в суде, что никогда нигде не выиграю. Из этого боя мне не выйти победителем законно или там, медийно, однако есть возможность хоть как-то выразить протест. Хоть что-то.       — Ты реально думаешь, что министр культуры виноват? — спрашиваю.       Костя хлюпает энергетиком.       — Но он символ.       Раздумываю. Не уверен, хочу ли наказывать министра, но мне нужно стереть из памяти каждую секунду, когда чувствовал себя беспомощным, каждый раз, когда в кошмарах являлся Мудровед. Он живёт дальше, а я?       Выдыхаю.       — Хорошо. Голуби так голуби.       Когда выхожу из ванной, Костя уже на кровати, лежит на спине, раскинув руки. Лицо всё ещё подсвечено синим светом ноутбука.       — Иди сюда, — тянет он и хлопает ладонью по матрасу. — Утро вечера мудренее, как говорится, Гошан.       Я закатываю глаза.       — Это ты мудрёный, а утро ничего не изменит.       — Тем более, ложись.       Он сдвигается, освобождая место, но не слишком. Либо я лягу плотно, либо не лягу вовсе.       Идея всё равно неосуществимая, Костя и сам это понимает, ну, или поймёт утром. А если нет — его должен кто-то проконтролировать. Например, я.       Но сейчас мы выключаем свет. Темнота не мягкая, не уютная, а такая, как в подземном переходе, когда перегорела лампа.       Спустя минуту Костя лезет ближе, его ладонь скользит по моему боку, дыхание щекочет ухо. Это тоже часть ритуала перед чем-то важным — перед дракой, перед побегом, перед делом, которое нам может стоить всего. Костя всегда так делает, хочет оставить след. Типа если план пойдёт не так, я буду помнить не провал, не провокацию, не Костины безумные идеи, а это. Эту ночь.       Я не сопротивляюсь. Костя двигается быстро, грубо, позволяю. Уже без предупреждения, без фальшивых пауз, без «можно?». Его дыхание на шее, его пальцы, скользящие по спине, его вес. Целуемся беспорядочно — щёки, мочки ушей, ключицы, грудь, живот, на понижение. Затем всё становится резче, глубже, в какой-то момент мне больно, а даже не собираюсь жаловаться. Потому что я в деле, мы вместе угодили в этот омут.       Когда всё заканчивается, Костя быстро засыпает. Выбираюсь из его объятий. Быстро так не засну. Устраиваюсь рядом, лицом к нему, коротко касаюсь его носа своим. Костя не чувствует, дышит ровно, во сне он не солдат, не мститель, не человек, который утром потащит меня в новое безумие. Сейчас он просто спит.

***

      Просыпаюсь с каким-то необычным ощущением, что-то поменялось, но не в мире — во мне. Костя ещё дрыхнет рядом. Гляжу на его левую руку со шрамом на кисти. Шрам узкий, кривой, будто его чертили, спотыкаясь. Осторожно касаюсь Костиных волос, провожу пальцами по жёсткому ёжику. Костя вздрагивает, бормочет:       — Что ты там, Гошан?       — Ничего.       Не открывает глаза, но ухмыляется.       — Ночью ты не был таким нежным.       — Ночью я был другим человеком.       Костя зарывается лицом в подушку.       — Так что, мне идти искать того, кто со мной спал?       — Не стоит, я оставил за него залог.       — Хм.       Мы молчим, но не потому что неловко, пауза приятная. Замираю, уставившись в потолок. Вчера это было правильно, сегодня — обыкновенный факт.       — Было немного больно, — признаюсь наконец.       Костя приоткрывает один глаз, смотрит на меня, приценивается.       — Оу.       — Да не парься.       — Я не парюсь, просто я не садист.       — Ты же порезал себя канцелярским ножом.       — Так это я над собой…       Костя тянется, вздыхает, сжимает кулак, разминая пальцы.       — Знаешь… когда-то давным-давно я экспериментировал с одним чуваком под грибами.       — Где?       — В Беларуси, на пленэре, недалеко от Припяти.       Я ржу.       — Теперь понятно, почему у тебя светится жопа.       Костя тоже хохочет, обнимает меня, целует в волосы.       — Ты чудовище.       — Знаю.       Мы лежим так ещё немного, и я думаю, что сейчас мне нормально. Но что-то внутри не отпускает.       Завтракаем мы чем-то непотребным. Костя отрезает от вчерашней шавухи кусок с уже подсохшим соусом.       — Думаю, «Пыль» нас поддержит.       Ставлю кружку с чересчур сладким кофе на стол.       — Они же только залегли на дно.       — Ну, Гадкий бы точно не помешал.       — Гадкий… — я улыбаюсь. — Ты хочешь, чтобы он напихал в голубей ЛСД?       — Не ЛСД. Что-нибудь помощнее.       — Пентаэрит… Блин, как же там… тетранитрат?       Костя ржёт, давится шавухой, пьёт прямо из-под крана.       — А ты опасный тип, Гошан.       — Не, я просто знаю, что если голубь взорвётся на министре культуры, мы перепишем учебники истории.       Костя ставит кружку на стол, как бы всерьёз задумывается.       — Ладно, но голуби нам всё равно нужны. Где их взять?       — Ну, можно как в «Симпсонах», просто прикормить их в парке.       — Это мы их проспонсируем. А где взять по подписке?       Смеюсь, втыкаю вилку в остатки холодной лапши.       — Голуби по подписке. Выходит новый тариф: «Боевое крыло».       — Ну тогда всё равно поедем в Ховринку, голубей там дохрена.       — Бля, какая же ты тварь.       Быстро собираемся. Я натягиваю худи, проверяю карманы. Костя роется в поисках нормальных носков — находит пару, но на одном дыра неприличных размеров.       — Похуй, — бурчит, натягивая их.       В метро невыносимо душно, Костя говорит что-то, но я уже врубил наушники.       «Я на тебе, как на войне…»       Чёрт, ну вот же оно, про нашу тупую, бессмысленную, ни к чему не ведущую войну друг с другом и со всем миром. Про то, что я всё равно возьму портвейн и пойду домой, хоть и не пью. Только домой, к Косте, больше некуда.

***

      Ховринка — опухоль Москвы, которая никак не лопнет. С Костей идём вдоль облупленных стен, на которых уже ничего нового не нарисуешь — краска держится слоями, горная порода из надписей и тегов.       — Думаешь, они ещё здесь?       Костя стряхивает с плеча птичье дерьмо, как оскорбление.       — Уверен. Шельма бы не слилась просто так.       Спускаемся в подвал через пролом в стене, который пахнет застоявшейся водой и спёртым дымом. На входе нас встречает долговязый пацан с самодельными билетами. На них нарисовано что-то, что должно быть глазом, вытекающим из головы, но выглядит скорее как яйцо-пашот на фоне ядерного взрыва.       — Двести рублей.       Костя моргает.       — Серьёзно?       — Ну, мы типа… арт-пространство.       — Да вы, блядь, кооператив «Пыль», а не Третьяковка, — фыркаю.— Я с тобой жопу гипсовую сюда вёз, забыл?       Парень кривится, но денег не берёт.       Внутри тихо, а в воздухе висит что-то живое. Стены завешаны тряпками с расплывшимися пятнами краски, на полу лежит макет человеческого сердца, вылепленный из чего-то тёмного и глянцевого. На потолке качается люстра, к которой примотаны фальшивые руки, сделанные из колготок и монтажной пены.       И вот Шельма выходит из тени.       — Гоша.       Она улыбается мне, словно всё это время ждала. Чувствую её тонкие пальцы на своей руке, короткое касание.       — Давно не виделись, — говорю.       — Как ты?       — Как на войне.       Она прыскает, затем долго глядит на Костю. В карих глазах нет осуждения, но взгляд достаточно многозначительный, чтобы Костя сделал вид, что ему похуй.       — Значит, вам что-то нужно.       — Голуби, — говорю.       Шельма моргает.       — Голуби?       Костя усмехается.       — Не спрашивай.       Шельма качает головой, но смеётся.       — Вам везёт, у нас тут экспериментальная серия «Фауна протеста».       Она жестом зовёт за собой, и мы идём вглубь этого погребального искусства.

***

      — Голуби с краской.       Костя сидит на деревянном ящике, вытянув ноги вперёд.       — Министр культуры. Открытие выставки перед международной аудиторией. Мы выпускаем голубей, и они делают… ну, то, что голуби делают. Только с краской.       В темноте заброшенной больницы лицо Шельмы выглядит каменнотёсным, но губы дрожат — не от нервов, а от раздражения.       — Ты же понимаешь, что это заведомо проигрышная хуйня? — спокойно спрашивает она.       — Почему?       — Потому что их хватит через две минуты, а потом вся пресса будет обсуждать, как радикальные долбоёбы разбрасывали краску на уважаемых людей.       Костя ухмыляется.       — Нам по-любому нужно эхо.       — Да какое эхо, Костя? Это цирк. Не акция, не перфоманс — цирк с голубями. Вас размажут.       — Ну да, вам же теперь удобнее зарабатывать на билетиках по двести рублей, чем делать хоть что-то.       — А тебе удобнее подставлять всех подряд.       — Что, страшно?       Шельма поворачивается к нему.       — Нет. Мне просто не нравится сливать себя в унитаз.       На секунду кажется, что она врежет ему по лицу, а вместо этого делает шаг назад и вздыхает.       — Уходите.       Костя долго смотрит на неё, потом рывком встаёт.       — Охуенно. Чего я и ожидал.       Скрывается за проёмом первым, резко, а я медлю. Шельма трогает меня за запястье.       — Гоша.       Её голос — мягкий утренний туман, глаза в глаза.       — Ты умный парень. Но Костя тебя погубит.       Её слова проникают в меня холодной водой. Ничего не отвечаю, молчу, пока она не отпускает моё запястье. Лишь на выходе, уже во мраке коридора, вдруг бросаю через плечо:       — Я знаю.

***

      Шельма права.       Это первая мысль, которая застревает у меня в голове, пока мы поднимаемся из подвала.       Костя меня погубит.       Но я не хочу сегодня об этом думать. Я хочу спать спокойно, без кошмаров, без того, как Мудровед снова и снова сжимает мне плечо своей волосатой лапищей, шепчет на ухо мерзости.       Просто заснуть рядом с Костей, ощущать его кожу, его дыхание, утонуть в этом чувстве, как в воде — без сопротивления, просто лечь на спину и дать телу провалиться в глубину.       На выходе мы замечаем Гадкого: стоит в стороне, курит.       — Нахуя ты на меня так смотришь, Костян? — лениво спрашивает, не вынимая сигарету из зубов.       — Нам нужны птицы, ты же слышал.       — Чего?       Костя кратко пересказывает план. Гадкий снимает сигарету с губ, выдыхает и морщит лоб.       — Бля… С этим сложно, но… — он хмурится. — Хотя… У кореша есть знакомый аниматор, у него голуби для праздников.       — Праздников? — переспрашиваю я.       — Ну, типа, птички на свадьбы, на ёбаные корпоративы, чтобы всем было красиво.       Обмениваюсь взглядом с Костей.       — Так он их дрессирует?       — Ага. Они даже траекторию меняют по определённому свистку.       — Идеально, — Костя щёлкает пальцами.       — Ну, не знаю… — Гадкий стряхивает пепел на разбитый асфальт. — Вроде, если закрепить капсулу с краской на лапках, она будет вытекать медленно, как песочные часы.       Костя светится от восторга.       — Ты в деле?       Гадкий затягивается и усмехается.       — Я в деле.       Я же смотрю на них двоих и думаю: можно воплотить любую хрень. Но вопрос — зачем?       Снова слышу голос Шельмы:       «Костя тебя погубит».       Но, чёрт возьми, как же иногда хочется просто наблюдать, что будет дальше.

***

      Десять голубей — два дня переговоров, пять тысяч рублей и уйма Гадкого пиздежа.       — Ну, суки, не подвели! — Гадкий открывает багажник раздолбанной «восьмёрки», и оттуда сразу доносится тихое гурр-гурр-гурр.       Клетка стоит в тени, голуби белоснежные, театральный реквизит. В идеальном мире они должны взлетать в небо под звуки скрипки, а не разносить краску на лапах, как ангелы радиационного апокалипсиса.       — Какие же красивые, — присаживаюсь рядом.       — Да, жалко их, конечно, — Костя курит и ухмыляется. — Но это в первый раз, потом привыкнешь.       Гадкий уже возится с капсулами.       — Открывать прямо перед запуском, иначе краска начнёт вытекать раньше времени.       Щёлкает пальцем по тонкой пластиковой оболочке.       — Как в песочных часах.       Я сглатываю.       Раннее утро, пустырь близ Ховринки, брошенные бетонные блоки и вселенская бессмысленность всего этого.       Гадкий достаёт свисток.       — Смотри, как работает.       Дует. Голуби должны полететь наискосок, но начинается трэш. Один бьётся о верх клетки, другой разворачивается не в ту сторону, третий вообще садится обратно и начинает чистить перья.       — Ёбаная зоопсихология, — Костя мотает головой.       Гадкий не сдаётся, свистит ещё раз. Всё повторяется.       — Может, хрен с ними, берём дрон? — предлагаю.       — Да ты что, хуйню несёшь? — Костя вскидывается. — Дрон могут сбить, а голубей — хуй докажешь!       Я опять смотрю на птиц. Белоснежные, чистые, не понимают, зачем они здесь. Как и мы.       — Пошло! — внезапно кричит Гадкий.       И действительно: голуби, наконец, двигаются как надо. Две минуты назад Костя, покрытый разводами красной краски, угрожал их зажарить, а теперь прыгает на месте и хлопает в ладоши.       — Да, сука, да! — орёт в небо, на котором разводы утреннего смога.       Гадкий свистит снова, голуби заходят на второй круг. Один из них, правда, теряет ориентацию, влетает в Костю и оставляет на его футболке фантастический красный след, словно кто-то запустил в него помидор с размаху.       Я уже не злюсь.

***

      Дома в ванной стираю футболку и джинсы прямо на себе. Вода превращается в грязно-розовую. Руки уже не отмываются, под ногтями разводы как у клоуна после работы.       И тут вальяжно заявляется Костя.       — Освободи место, а? — сам весь в краске, даже волосы.       — Да иди ты нахер.       — Мне надо постирать.       — Моя ванна.       Он не уходит. Начинается шуточная борьба, Костя пихает меня, пытается втиснуться, но я удерживаю его за плечи. Костя скользит, руки мокрые, мы упираемся лбами.       — Так не пойдёт.       Хватает меня за шею и тянет вниз. Вода хлюпает, краска размывается по коже, и я уже не думаю о стирке.

***

      Наступает день акции. Просыпаюсь с мыслью, что жизнь налаживается. Тупенькие, но дела, Костя со мной, никакого Мудроведа-Мудозвона в кошмарах.       Завтрак — остывший чай и яйца, которые мы забыли в кастрюле. Они переварились в резину, но кого волнует?       Костя сосредоточен, ещё раз проговаривает план:       — Гадкий с голубями ждёт за ГУМом, во дворе Ветошного переулка.       — Министр выходит в полдень к стендам у центрального входа.       — Мы снимаем всё действо из туалета второго этажа на хрен знает где добытую Костей камеру.       — Потом валим.       Костя говорит автоматически, как робот из старого советского кукольного мультика, и в конце поднимает взгляд:       — Ты понял?       Глотаю чай, тот обжигает глотку.       А прямо перед выходом из квартиры я окончательно пасую и вдруг говорю:       — Кость, пойми правильно… Я всё же не хочу в этом участвовать.       Костя моргает.       — Что?       — Это бессмысленно. Это, сука, бред.       Костя кладёт руки на бёдра, наклоняет голову, глядит на меня, как на дебила, который сейчас спросил, можно ли заряжать айфон в микроволновке.       — Ты серьёзно?       — Серьёзно.       — Ты не можешь так просто…       — Могу.       Хочет схватить меня за плечи, но я отступаю, чувствую жар от его пальцев, от злости.       — Знаешь, кто радуется, когда ты отступаешь?       Уже понятно, к чему ведёт.       — Мудозвон. Он же этого хочет.       — Гонишь.       — Он сидит там, в твоей голове, и…       — Заткнись.       Костя замолкает. На секунду на кухне тишина, в которой слышно одно наше дыхание. Затем он снова пытается схватить меня. Я выворачиваюсь и быстро запираюсь в комнате.       Костя стучится, но не открываю, сижу на кровати, размышляя, что если сейчас разобьёт что-нибудь, значит, он меня ненавидит. Но Костя не разбивает, просто выходит из квартиры и хлопает дверью.

***

      Я один. Смотрю на дверь, где ещё вибрирует остаточное эхо хлопка, и тут оно накрывает.       Зал суда. Тяжёлый воздух, люди переговариваются, кто-то пьёт растворимый кофе из автомата. Я сижу на жёстком деревянном стуле, кулаки сжаты, ногти врезаются в ладонь.       Мудровед стоит за решёткой, держится за прутья, вещает ласково, как всегда.       — Гоша — хороший мальчик.       Судья отмахивается.       — Гоша мне как сын.       Прокурор недовольно кашляет.       — Гоша, скажи, я когда-нибудь делал тебе плохо?       Немею, хочу сказать что-то, но не могу, потому как язык — расплавленный свинец.       Тёплый голос.       — Я бы никогда…       С силой закрываю глаза. Нет, только не сейчас. Дыхание сбивается, передо мной размазываются разводы света, будто в детстве слишком долго смотрел на лампу.       И тут я вижу Костю. В мясо. Голова — разбитый арбуз, губы распухшие, под глазом синяк, глаз — скисшее молоко. Костя валяется на грязном полу. И это я его убил.       — Нет, нет, нет, НЕТ.       Вскакиваю, комната качается, как вагон метро.       Метро.       Бросаюсь в подъезд, соседи с пятого этажа оборачиваются, но мне плевать. Футболка наизнанку, я несусь по лестнице, спотыкаюсь на первом пролёте, почти лечу вниз, но успеваю ухватиться за перила.       На улице жаркий ветер хлещет по лицу, я петляю между людьми, кто-то ругается вслед.       Метро.       Моё спасение.       Залетаю внутрь, спускаюсь на эскалаторе, сердце — молот, мозг — шлак, руки дрожат. В вагоне мне хочется блевать. Костя. Где Костя.       ГУМ.       ГУМ.       ГУМ.

***

      А у ГУМа уже хаос. Голуби летят не туда. Абсолютно не туда. Вместо того чтобы пересечь Красную площадь, они срываются к туристам, к тётке с мороженым, к мужику в кепке «Сочи-2014». Кто-то визжит, кто-то отмахивается от птиц, словно это чумные летучие мыши, капли краски разбрызгиваются в воздухе, разлетаются по одежде, волосам, лицам. Один голубь садится на голову крохотному китайскому деду, а тот издаёт звук, похожий на детский крик.       Костя должен быть где-то внутри, и я бегу внутрь вылизанного до блеска ГУМа. Туалет на втором этаже. Заполошно открываю дверцы кабинок, одна за другой — пусто, пусто, пусто… И вдруг рывок. Меня втягивают внутрь, закрывают задвижку.       — Ты ёбаный непостоянный мудак, Гошан, знаешь это? — Костя шипит мне в ухо.       Не успеваю ничего ответить — он впечатывает меня в стенку, впивается в губы. Горячо, больно, мокро. Ощущаю его руки, ощущаю колено между моих ног, его бешеное сердце — через слои одежды, через слои страха и злости.       — Ты здесь. Значит, ты всё равно со мной.       Отталкиваю его, задыхаюсь, а Костя лишь усмехается.       — Теперь только разбегаться. По одному.       Внезапно входная дверь трещит, за ней — наверняка, милиция. Костя обнимает меня, а я знаю, что сейчас сбежит, и ищи ветра в поле.       — Ты справишься, — говорит, мягко, спешно, небо падает, но это не важно.       Я киваю. Костя взбирается на раковину, цепляется за подоконник, вытягивает ноги. В последнюю секунду хватаюсь за створку и захлопываю окно.       Бам.       Дверь срывают с петель. Четверо, чёрные штурмовые маски, острые взгляды в прорезях.       — Руки за голову.       Я молчу, не сопротивляюсь. Костя ушёл, и это главное. Меня заламывают, шарят по карманам, пальцы выуживают нечто маленькое, тяжёлое.       Милиционер хмурится.       — Это что?       Опускаю взгляд — чёрная японская зажигалка в форме гроба. Костина. Я не брал её. Как?..       Сердце колотится, кружится голова, пот льётся по спине.       Паника.       Мир сужается до чёрных пятен перед глазами, дыхание рвётся, где-то голос, хриплый, чужой, не мой:       — Сука, его сейчас вырубит!       Руки скользят по моим плечам, держат, тащат. Я проваливаюсь в темноту.