Комната с видом на Неву

Гин остался со мной на ночь. Мы тогда знатно напились, и отпускать пьяного парня в метро, да еще и в такой ливень, было непостижимо для моего воспитания. Поэтому я настоял на том, чтобы он остался, заверив его, что спать на одном диване — это совершенно нормально и меня это нисколько не смущает. Хотя, признаться, после пива мы зашли в «Дикси» за более крепким алкоголем. Еле успели купить его за пять минут до десяти вечера, уговорив людей в очереди пропустить нас с двумя бутылками «белой смерти» и литром кока-колы. Это было так странно и так смешно одновременно — мы явно выглядели как школьники, прячущиеся от родителей. Гин убрал бутылки за пазуху своего «адика», а я то и дело подкалывал его, называя «синяком» и прочими уничижительными словечками. Он только смеялся в ответ. — Почему Ромэо? — мельком спрашиваю я, сидя на лавочке у своего подъезда и прикуривая сигарету, терпеливо дожидаясь ответа. Гин делает затяжку, смотрит куда-то вдаль и пожимает плечами, переводя взгляд в мои чертовски пьяные глаза. — Ромэо Монтекки на протяжении всего произведения действовал на эмоциях, он не думал о последствиях. Тогда ты мне показался таким же,— вновь пожимает плечами Гин, выдыхая прогорклый дым куда-то в сторону. И я с ним согласен: ни на секунду не задумался о том, как дёрнул его за себя, отчего мы чуть не свалились на трассу. Двойное самоубийство — конечно, идея не самая заманчивая. В ту ночь я спал спокойно, если не считать того, что Гин то и дело пытался зарядить мне рукой по лицу в полудрёме — за что пару раз отхватил подушкой. А утром, за сделанными на скорую руку бутербродами, я смотрел на него и размышлял.  Не могу. Ну правда, не могу поверить, что тот парень, который половину вечера танцевал под песни 90-х годов и обсуждал гениальность Эдварда Дэга (что меня знатно удивило — я даже не догадывался о причастности моего приятеля к искусству), пытался покончить с собой. Гин был идейным. Идейным, начитанным, очень умным и приятным парнем. Он разбирался во всём: в литературе, музыке и искусстве; мог с лёгкостью указать на здание и рассказать его историю. Я был поражён этим ещё при первой встрече: когда мы пили чай на его кухне, он показывал мне старые петербургские дома и делился их историями. Это было удивительно... И так больно. Я искренне не понимал причины его состояния; казалось бы, это синеволосое существо даже не планировало делиться своими переживаниями. Он делал вид, что всё в порядке — будто забыл об этом через пару минут. Я не знал его настолько хорошо, чтобы ставить диагнозы или лезть в душу; но где-то внутри меня росло беспокойство: а вдруг это повторится? — Тебя действительно зовут Гин? — внезапно спрашиваю я, склонив голову набок. Мой друг уплетает очередной бутерброд и хмыкает. Он нагибается — видимо осознавший, что с набитым ртом говорить неприлично — выуживает из рюкзака с нашивками паспорт и протягивает мне. Я считаю это справедливым: в конце концов не одному мне страшной фотографией на документе светить. Открываю страницы ярко-красной обложки и невольно ловлю себя на мысли: даже на фотографии Гин вышел безумно хорошо — аж бесит! На ламинированных страницах черным по белому написано «Эленберг Гин Викторович». — Гин Викторович значит? А фамилия-то какая! — делаю удивлённое лицо как у Багса Банни из гуляющего по интернету мема; слышу смех в ответ и получаю подзатыльник. — Немец наполовину,— отвечает он на мой немой вопрос отпивая чай с молоком; я многозначительно вздыхаю и возвращаю паспорт. — Судя по тому что ты пьёшь чай с молоком — ты британец. — Или татарин,— пожимает плечами Гин; я хмыкаю в ответ и отпиваю свой уже остывший чай. С того самого дня моя тревожность отступила полностью. Наконец-то у нас хватило ума обменяться контактами; теперь каждому из нас уже не нужно было переться через половину города — чему я был безмерно рад. У Гина почти не было друзей — только редкие знакомые. Как и родственников тоже. Жил он совсем один; по соседству на лестничной проживала только баба Нина — та самая бабушка, что нашла мой утерянный документ. К слову сказать: нужно ей торт купить! А то оставлять старушку без благодарности воспитание не позволит. Спустя месяц каждый из нас мог спокойно завалиться к другому домой; настолько много времени мы проводили вместе. Мы даже не искали себе досуг — будто бы он сам находил нас в виде долгих разговоров о музыке, искусстве или различных рецептах... И даже о медицине. Как оказалось у нас есть толика общего: Гин оказался врачом-психиатром с незаконченным высшим образованием! Этого я никак не ожидал сидя на бортике ванной пока он подкрашивает корни волос; слушая его нелёгкую историю о том, что «в меде все гандоны», которые только и хотят завалить да взятками покрыться... Кроме Михаила Кирилловича! Святой мужик! Упоминание Михаила Кирилловича каждый раз заставляло меня открывать рот: Гин рассказывал о нём с таким уважением. Мне отчасти стало завидно: расскажет ли он когда-нибудь так обо мне? Отсюда собственно вопрос: откуда же я знаю о медицине? Всё просто: мой любимый дедушка Максим Алексеевич (в честь которого меня собственно и назвали) работал неврологом. С самого раннего детства он рассказывал мне о том как функционирует центральная и периферическая нервная система; о нейронах их роли в передаче электрических импульсов; о синапсах и нейротрансмиттерах таких как дофамин и серотонин которые влияют на наше настроение и поведение... Он объяснял как пластичность мозга позволяет людям адаптироваться к новым условиям восстанавливаться после травм; а также о том как различные факторы включая стресс окружающую среду могут влиять на нейрогенез развитие когнитивных функций... Его увлечение нейробиологией вдохновляло меня. Я изучал это снова и снова... Даже хотел поступать в мед, но меня вовремя отговорил мой бывший друг Слава Итанковский (или как иначе сказать – Итан). От него наша любовь к сокращениям-то пошла. Я из Макса резво превратился в Мэла... Я чувствовал себя даже безопаснее каждый раз представляясь своим «вымышленным» именем; это уже стало частью моей личности. Работал Гин менеджером; организовывал концерты в различных питерских барах! Это тоже меня удивило… И стало спокойнее, когда я понял причину его периодического дневного сна. Режим у Эленберга был такой, что мне (его уже утвердившемуся другу) было больно смотреть. График ненормированный… Но он практически клялся, говоря, что ему так комфортно. Лезть я к сожалению права не имел, хоть отчасти волновался за него. В очередной из дней, когда мой синеволосый друг уже закончил работу, я ждал его у входа в бар, сонно потирая глаза. Он хмыкнул, похлопав меня по плечу. Сегодня ночую на Дворцовой. Домой после концерта неизвестного мне исполнителя, на который приятель заботливо достал пригласительные, переться совсем не хочется. Слишком далеко, мои ноги не дотерпят топать 15 минут до метро. Тем более что время уже около 12 ночи — я бы чисто физически не успел. — Мне понравился концерт, — откровенничаю, смахивая торчащую бледно-розовую прядь с лица. Краска уже заметно смылась, нужно обновить. — Ага, — кивает Гин, забирая у меня тяжёлый рюкзак с купленными на шарлотку продуктами. Я недовольно вскидываю бровь, будто сам понести не могу, — Творожное озеро. — Творожное озеро, — повторяю, будто пытаясь впечатать в свою память этот почему-то важный для меня момент. Несмотря на то что там было ещё несколько исполнителей, песни Творожного озера стали для меня каким-то особенным открытием. От них веяло чем-то настолько родным, тёплым и домашним, что у меня при прослушивании возникало ощущение, словно я голый. Настолько они выворачивали душу наизнанку. — Какая тебе больше всех понравилась? Запомнил? — спрашивает Гин, замечая, что я задумался. — Я названий не знаю, — пожимаю плечами, отводя взгляд куда-то вдаль. На улице уже темно и не так много людей; мы подходим к Троицкому. — Напой. Собираюсь с мыслями, пытаясь заставить свой мозг думать и подобрать необходимый мотив. А после выдаю тихо и неуверенно мелодию, которую Гин подхватывает, добавляя слова. Влажные звуки твоей тихой речи Мутные воды в сонных глазах Держи мою руку, сожми её крепче И я научусь держать тебя на руках