Комната с видом на Неву

Вернувшись домой к Гину, я разулся, кинув куда-то в сторону свой худи, и направился на кухню. Сделать шарлотку — это была гениальная идея, тем более что Гин, как оказалось, без ума от яблок. Причём не просто яблок, а чёрт возьми, сорта «Голден», которые мы нашли только в «Пятёрочке». – Да они нормальные! Остальные — это просто картон, сам такие ешь, – делая противный голос, отстаивал свои вкусовые предпочтения Гин в магазине, уже заполняя второй прозрачный пакет, когда я подколол его за избирательность. Я же, напротив, яблоки в их естественном виде терпеть не мог. Это был какой-то странный загон, сродни моему отношению к малине. Я мог съесть её килограммами, но вот в качестве добавки, например, в тот же кисель, который обожал, она мне не шла. – Чего завис? – спрашивает мой синеволосый друг, засучив рукава и обнажив худые татуированные руки. За татуировками скрывались хаотичные шрамы, которые я заметил только сейчас, что удивительно, потому что такие рубцы сложно не заметить. Они были разбросаны по предплечью — толстые, глубокие, засевшие не только в коже, но и в памяти. Гин, видимо, заметив мой взгляд, вытянул мне руки, и я вдруг почувствовал, как дрогнул. Он хочет, чтобы я посмотрел? Я аккуратно берусь за запястье, осознавая, что это второй раз, когда я позволяю себе прикоснуться к нему. Первый был тогда, на мосту. Разворачиваю его руку к себе, и помимо забавных, порой глупых рисунков, вроде странных символов, единорогов с широкими зрачками и панковских лозунгов типа «система не изменится, если не изменишься ты» (с чем я невольно соглашался), я замечаю покрасневшие келоиды. Внутри становится невыносимо больно, и, не сдерживаясь, я касаюсь их большим пальцем. Руки у Гина тёплые и гладкие. Он молчит, позволяя мне прикоснуться к его истории, а я продолжаю изучать израненную кожу, замечая, что раны неровные, как будто от стекла. Он это сделал сам? Или кто-то это сделал? Оставив эти вопросы в своей голове, я поднимаю взгляд на парня, который уже хрустел яблоком. Видимо, для него эти шрамы уже ничего не значили, потому что на лице не было и следа сожаления. – Насмотрелся, гетеро? – с поддёвкой шепчет Гин, заметив, что я не смеюсь, качает головой и разворачивается, пододвигая ко мне пакет с продуктами. Он явно не хочет обсуждать это, значит, раны до сих пор болят. – Насмотрелся, Эпл Джек, – хмыкаю я, отгоняя дурные мысли и доставая из шкафа миску. – Эпл Джек? – вскидывает бровь Гин, удивлённый новым прозвищем. – Ага. Из десяти яблок семь оставил, я хуею, – отвлекаясь, говорю я, разбивая пару яиц в миску, под звонкий смех Эленберга, пока он, разрезая яблоки, закидывает ещё один кусочек в рот. – А тебе чё, жалко, Ромео?! На пирог-то всего четыре надо! Я смеюсь, оставляя его вопрос без ответа. Конечно, жалко мне не было, но подколоть приятеля хоть за что-то удавалось редко, а уж тем более кинуть прозвищем так же, как это делает он. Шарлотку пекли под громкие возгласы Уилли Диксона из Led Zeppelin. Гин, как всегда, знал каждую строчку любой старой песни, и я уже не удивлялся. – "I Can't Quit You Baby" — это, чёрт возьми, классика блюза! Это не просто песня, это основа жанра! А потом Led Zeppelin воткнули её в свой дебютный альбом. Это база, это знать надо! – возмущался Гин, запихивая в рот кусок, покрытый сахарной пудрой. – Подумать не мог, что ты в блюзе разбираешься, – невольно пожимаю плечами, наливая себе молоко в чай. Внезапно мне захотелось экспериментировать, и Гин вскинул брови. – Лирика про страсть и зависимость — это типично для блюза, но у Зеппелинов ещё и мощные гитарные рифы от Джимми Пейджа, и вокал Роберта Планта, который просто сносит крышу. Это не просто песня, это целая эпоха! Постыдился бы, – смеётся он, подкалывая меня за незнание. Я чувствую, как покраснел, хотя вряд ли он это заметил. Наутро я уже точно знал, что нужно углубиться в эти жанры, чтобы не выглядеть полным идиотом в его глазах. Нашей общей привычкой стало отправлять друг другу случайно найденные классные песни. Я даже добавил его в семейную подписку на Яндекс, потому что оказалось, что этот динозавр музыку через плеер слушает, приговаривая, что это его стиль. Плеер у него был действительно крутой — винтажный Sony Walkman WM-DC2. Когда я спросил, почему именно этот, он ответил, что в его любимом сериале главный герой слушал музыку именно через такой. Удивительно, насколько сентиментальным оказался этот синеволосый бес. Так к нашим кулинарным экспериментам и разговорам о том, как «Герника» Пикассо революционизировала искусство, присоединилась его музыка. Гин составил плейлист, и мы слушали его, подпевая уже знакомым произведениям, о которых мой приятель мог рассказать с лёгкостью. – На концерт идёшь? – спрашивает Гин, тыкая меня в бок. Я мычу, лежа лицом в стол, и киваю головой, показывая, что согласен. Лишь спустя несколько прикосновений поднимаю голову, фыркая, и утыкаюсь взглядом в стену. Удивительно. Я и не заметил, как моя скучная квартира в Мурино, которая когда-то напоминала больше психиатрическую палату, чем жильё художника, преобразилась. Как только Гин появился в моей серой, одинокой жизни, то через пару его визитов на стенах уже красовались искусственные плющи, плакаты с концертов, странные бумажные гирлянды и его забавные рисунки, которые я сохранил против его воли. Гин в искусстве разбирался, но в рисовании был… полный ноль. Это так забавляло, что мне постоянно приходилось искать повод, чтобы попросить его нарисовать что-то. Так на стене висел странный кот с кудрявыми усами, которого Гин попытался изобразить. Мы увидели его в дворе-колодце, сидя на корточках недалеко от Мариинской больницы. Усы у кота действительно были кудрявыми. – Да иду я, иду, – фырчу я снова, когда он меня тыкает в бок, а после, сонно наблюдая за Гином, который что-то печатает в телефоне с серьёзным видом, просыпаюсь с концами. Меня всегда удивляло, как быстро он может меняться с «дурачка-распиздяя» на «председателя колхоза Заря Ленинградского района». Отводя эту мысль, я едва сдерживаю смех. – Чё такой недовольный? Гаргамель весточку прислал? – подмечаю, что Гин в белоснежном худи напоминает Смурфетту, и вижу, как его лицо расслабляется, а он начинает смеяться. – Сегодня «Петля Пристрастия» выступают, тебе, думаю, понравится, – говорит он с небольшой неуверенностью, а я киваю, делая вид, что ничего не заметил в его тоне голоса. – Ко скольки пойдём? – шепчу, глядя на то, как его татуированная ладонь сжимается в кулак. Гин откидывается в кресле и прикрывает глаза. – К семи, в восемь концерт. Время… – он многозначительно смотрит на экран телефона, явно бегая глазами по сообщениям, потом блокирует его, глядя на меня, – …пять. Полчаса на сборы, Ромэо, и бегом-бегом, нам до бара из твоего Мухосранска на верблюдах добираться. Поднимай задницу! Я вскидываю брови. – Мухосранск? А ничего, что у метро стоит знак «Городское поселение», а? Мухосранск! – Городское поселение, не городское поселение — один хуй! Му-хо-сранск! Не сдерживаясь, хватаю яблоко и толкаю ему в рот. Не из злости, скорее играя в обиженного, чтобы не слышать этот бесконечный гундёж. Гин сопротивляется, начинает смеяться и уворачивается. – Ты на моё Мурино не пизди, Смурфетта! – говорю я, успешно воткнув ему в рот яблоко. На что он одним движением толкает его глубже и начинает пережёвывать. Я вскидываю брови, наблюдая за этим действием. – Ну Вы, Гин Викторович, проглот… – Курить пошли, проглот. Потом сборы, – проглотив остатки яблока, Гин хмыкает, поднимаясь с места, и направляется к выходу, засунув в карман зажигалку.  Настроение у него ни к черту, но он тщательно пытается не показывать этого. Я не собираюсь докапываться: за все эти месяцы у нас сложился такой уровень доверия, что любой из нас мог рассказать всё, что угодно, а другой не лез бы в душу. По крайней мере, я так думал. «Петля Пристрастия» показались мне довольно интересными исполнителями. Я сидел за кулисами и качал головой, наслаждаясь банкой незнакомого мне зарубежного пива, пока мой синеволосый друг ушёл куда-то в зал, видимо, по работе. Музыкальный вкус у него был специфичным, и если бы понятие «меломания» было человеком, то это был бы он. Начиная от Людмилы Зыкиной, пластинки которой лежали в шифоньере в доме Гина, по всей видимости, доставшиеся ему от какого-то родственника, заканчивая «Oomph!».  Он знал больше песен, чем было в «старом Лондоне» на Невском, куда мы периодически ходили слушать винил. А винила там, к слову, было безумное количество. Эленберг одинаково хорошо разбирался в любом жанре, после каждого концерта спрашивая, понравился ли мне тот или иной исполнитель, рассказывая его историю, будто он лично был знаком с каждым фронтменом. На удивление, каждый раз угадывал, когда говорил, что мне «обязательно понравится этот исполнитель». Было приятно, что мной кто-то интересуется, ощущение нужности до него покинуло моё тело уже года три как. Я сидел так практически до самого конца, слушая, как зал внимает Саше Ляпину. Имя я, конечно же, узнал от моего приятеля. Толпа ликовала, поднимала руки с «козой» и светила фонариками под разные композиции. Кто-то пел вместе с исполнителем, а кто-то просто наслаждался моментом, закрыв глаза и позволяя звукам унести себя в другой мир. Я чувствовал себя частью чего-то грандиозного, пожалуй, ощущая такую дикую атмосферу впервые в жизни. Это ощущение преследовало меня даже за кулисами, где я, по сути, сидел нелегально, «под чутким присмотром Викторовича», как сказал мне охранник, отчего я и представил «Викторовича» в форме заводчанина «силовых машин». Остальные сотрудники бара концертного менеджера называли по имени, и были очень приветливыми людьми, среди которых я ощущал себя как рыба в воде. Синеволосый буквально окунул меня в социум, вынуждая общаться, а я и не был против, когда послушно знакомился с каждым из них.  Особенно мне понравился бармен, Юра Пантелеев. Выглядел Юра как совершенно обычный парень: длинные русые волосы завивались в плавные волны, которые он собирал в кичку на затылке, зеленоватые глаза смотрели на меня будто бы немного с претензией, но со временем я понял, что он так смотрит на всех. Юра любил психологию, разбираясь в ней тщательно, и периодически делился своими знаниями со мной, чему я был рад где-то в глубине души: его слушать было интересно, и он мог объяснить любое человеческое действие при помощи психологии. Однажды на моих глазах произошла ситуация, когда стажёр Пантелеева разбил целую новую бутылку премиального «Monkey 47», и очень долго извинялся, на что Юра сказал: «Ну, слушай, поступок дерьмовый, да, но это не делает тебя плохим человеком». Тогда я опешил, смотря на пару с выпученными глазами, и подмечая, что Юра действительно прав. Эти слова настолько глубоко поселились в моей мозговой коре, что я взял их за правило. Неизменным было то, что у Юры было охуевшее чувство юмора, и он, слыша от меня очередной комплимент его шуткам, повторял лишь одно: «Без пережитой боли юмора не будет». И я вновь был с ним полностью согласен. До меня медленно доходят плавные звуки гитары, и я закрываю глаза, погружаясь в этот звук. Ритм песни не дает покоя. Он прямолинейный и жесткий, явно для того, чтобы создать ощущение внутреннего давления у таких же израненных душ, коим является сам вокалист. Каждая нота – выстрел, каждый удар по барабанам как громкое «нет» всему, что происходит вокруг. Мне явно нравится такая боль. Истощился запас умения брать верх над собой. Истощился запас умения брать верх над собой. Тянет внутри - несмертельно,  но и не смешно Тянет внутри, гнется дугой,  Тянет внутри, гнется дугой Из мыслей меня выдёргивает внезапно попавшийся на глаза Эленберг. Заметить его было трудно: он лежал в темноте, прислонившись к коробкам с реквизитом, и смотрел прямо перед собой, точно похожий на Сократа перед смертью, написанного рукой Жака Луи Дав... Тьфу ты, сплюнь! Откуда вообще такие ассоциации в моей голове? Я медленно поднимаюсь с места, подхожу ближе и опускаюсь перед ним на колени. На его лице мелькают еле заметные капли, то ли это пот, то ли слёзы, разобрать в темноте заведения такие мелочи довольно сложно. Внутри почему-то становится тяжко, и я хмурюсь, смахивая прилипшую ко лбу синюю прядь волос. Всё-таки пот. – Что с тобой? – говорю немыми губами, пока он медленно обхватывает мою руку, протискивая её через футболку и вжимая в собственное сердце, отчего я невольно становлюсь краснее солнца. Мой друг смотрит на меня такими глазами, словно он потерянный щенок, и я сглатываю, понимая, что сердце у него бьется с такой скоростью, будто вот-вот выпрыгнет из груди. – Гин, – убираю руку из-под одежды и кладу два пальца на запястье синеволосого, стараясь найти пульс. Чувствую, как под кожей бьется артерия, но что-то не так. Смотрю на наручные часы и начинаю считать. Один, два, три… Пульс слишком быстрый и нерегулярный. Четыре, пять… Я пытаюсь сосредоточиться, но его сердце стучит чересчур хаотично. Считаю в течение 15 секунд и умножаю на четыре, одновременно с этим ещё раз с благодарностью вспоминая своего деда, научившего меня этому занятию. Результат вызывает тревогу. – Это не нормально, – думаю я про себя, пока дрожащие пальцы обхватывают мои плечи, словно пытаясь найти утешение в моём хрупком теле. Ему страшно. И мне становится страшно вместе с ним. – Гин, пойдём, нужно встать... вставай, – осторожно подхватываю его под руку, помогая подняться, что даётся мне крайне трудно (всё-таки эта туша весит раза в два больше меня), и невольно вспоминаю тот день на мосту. Взгляд такой же пустой, а тело поддаётся мне, позволяя опереться на моё плечо и вместе выйти из бара. Уже на улице, стоя под квадратными окнами подле полуподвального помещения, я сажаю его на подоконник забитого досками окна, опускаясь на корточки перед ним. Гин смотрит рассеянно, а точнее, не смотрит никуда, и будто даже не слышит мой голос, когда я в очередной раз касаюсь его, измеряя пульс, зная, что он не изменился. – Мэл, – взгляд зелёных глаз с коричневым пятнышком на радужке сталкивается с моими, которые расширяются в мгновенье, и я сразу понимаю причину его неадекватного поведения. Зрачки этого синеволосого демона расширены до такой степени, что можно подумать, будто он носит склеры. Свежий воздух внезапно даёт мне пощёчину, я резким движением открываю его глаз двумя пальцами, пытаясь убедиться, что это правда. И это, чёрт возьми, правда. Гин под ёбанными наркотиками. Что мне теперь делать? Везти его в больницу? Нет, не вариант, от больницы до решётки в таком состоянии пара шагов. Блять, думай, думай, думай! Под громкие вопли моего разума Эленберга тошнит пустой желчью с пеной, отчего я в очередной раз убеждаюсь в своих догадках. – Домой, быстро, – он вновь будто меня не слышит. Хочу ему вмазать. Вмазать так, чтобы он протрезвел и сказал мне, что это неправда. С такой силой, чтобы я, чёрт возьми, смог сломать руку о его острые скулы. Какой же, блять, придурок. Холодная рука касается моей скулы. Я резко просыпаюсь, ощущая, как большим пальцем он стирает горячие слёзы с моих бледных щёк. Я плачу? – У тебя кровь, – шепчет, размазывая влажные капли вперемешку с алой жидкостью по моей скуле, и я замечаю, что у этого несчастного тоже кровь на лице, прямо алое пятно вокруг глаза, который я тщательно рассматривал. Снова хмурюсь, опуская глаза на свои руки, и замечаю, что мои пальцы в крови. Внутри всё замирает, когда я перевожу взгляд на худые, татуированные руки, исполосованные почти до костей.