Комната с видом на Неву

На моих руках он потерял сознание, чуть не впечатавшись лицом в закиданный бычками асфальт. Я не знаю, откуда у меня в тот момент появилось столько сил, но я сел на землю, заставив его облокотиться о своё тело. Исполосованные руки пропитали мои джинсы кровью настолько, что те стали прилипать к ногам, а я дрожал, прижимая его к себе с таким ужасом на лице, что сам себе напоминал Ивана Грозного с умирающим на руках сыном. Скажу откровенно: мне никогда не было настолько страшно. К тому времени охранник, что вышел проведать нас на улицу, заметив, как я тащу практически двухметровый баул на своих хрупких плечах, вызвал скорую помощь, и, даже собрав вещи, загрузил нас с Гином в машину с мигалками. Даже там я не отпускал его, вцепившись в холодеющую руку с такой силой, что медики качали головой, уверяя, что помощь больше нужна мне, а не ему. Почему мне не хватило сил помочь ему? – А ты бы смог? Что бы ты сделал? – уверял сам себя я, наблюдая за тем, как человека, ставшего для меня всем, увозят на носилках, а я остаюсь в регистратуре Мариинской больницы, в своих пропитанных кровью джинсах с дырявыми коленями. – Молодой человек, идите домой. Разберёмся мы с Вашим другом, – выдыхает высокий, седоволосый мужчина лет шестидесяти. На нём белоснежный, идеально выглаженный халат, серые брюки в коричневую клеточку и начищенные туфли. Небольшой карман белоснежного халата украшен металлическим значком. Знак медицины, который часто называют "Кадуцей". Я вновь начинаю дрожать от мысли о том, что там происходит с «моим другом», как замечаю рядом со значком на халате белоснежный бейджик, оповещающий меня о том, что честь имею с Шевченко Михаилом Кирилловичем. «Михаил Кириллович – святой мужик» внезапно проскальзывает в моей опустевшей от шока голове, и я вскакиваю, смотря на него. – Михаил Кириллович? Вы в первом меде преподавали? – моргаю ресницами, безумно надеясь на то, что это действительно окажется тот самый Михаил Кириллович, на что получаю многозначительный кивок головой, и продолжаю, – Гин у Вас… студентом был…Эленберг Гин Викторович, первый мед, кафедра психиатрии и наркологии. – А, я-то думаю, что лицо знакомое. Не признал с волосами-то такими, – внезапно хмурится преподаватель, отводя взгляд в сторону, а я сжимаю руки в кулаки. Я не знаю, зачем я это спрашиваю, возможно, чтобы заручиться поддержкой уважаемого психиатра и уговорить его не класть моего приятеля в психиатрию или наркологию, что звучит до ужаса сомнительно. – Он в порядке? – Ну, смотря что Вы имеете в виду под «в порядке». Жить да, будет, руки зашьём, но третья попытка самоубийства, извольте… абсурд. Вот же Эскулап херов, Смурфетта. Третья попытка самоубийства? Считается ли та, что была на Троицком? Или же это только известные им? Как часто этот синеволосый комок боли, а иначе я его сейчас назвать не могу, пытается убить себя? Краем глаза подметив, как неловко теребит пальцами врач-психиатр выглянувшую пачку сигарет в кармане, сглатываю, поднимая на него глаза. – Курите? – Курю. – Пойдёмте покурим. Такой наглости Михаил Кириллович вряд ли ожидал, тем не менее кивнул, разворачиваясь и направляясь на улицу, в отдалённый уголок. – Честно сказать, информация конфиденциальная, но я вижу, что за пять лет никаких изменений не наблюдается, поэтому скажу честно, по-мужски. Только обещайте мне, что это только между нами, я вижу, что человек он Вам не чужой, – отвечает мне лекарь, втискивая тонкую LD с кнопкой меж зубов и делая затяжку, – спасать его нужно немедленно. Иначе ещё разок не прокатит, Уважаемый, стоять у могилы будете, а не в регистратуре. Я сглатываю, вспоминая лекцию Гина о том, что он предпочитает кремацию, но киваю, отметая от себя подобные мысли. На дворе ёбаных четыре часа утра, а я курю на улице с каким-то еле знакомым мне врачом. – Как Вас зовут? – М..Мэл… блять, Максим, – на сонную голову даже собственное имя назвать кажется испытанием. Врач кивает мне, видимо, понимая обстоятельства. – Так вот, Максим. Коль друга своего на принудительное лечение не вытяните, так всё, ждите беды. Я не говорю о том, что его в Кащенко везти нужно на всех порах, но проблемы будут явные. Во-первых, пациент в состоянии явного наркотического опьянения, во-вторых, суставы с такой хирургической точностью разрезаны, что очевидно - друг Ваш делал это очень медленно и тщательно выбирал место. От этой информации я жмурюсь, еле сдерживая тошноту. Мне больно слышать это до такой степени, что пробивает на слёзы, и я ловлю себя на мысли, что совсем его не знаю. – Мне нужна Ваша помощь, – дрожащей рукой сжимаю сигарету, делая затяжку через силу, – его в наркологию упекут? Проблемы будут с этим? Я никогда не был в такой ситуации. – Об этом не беспокойтесь, – выдерживая паузу, отвечает мне усатый мужчина, а я киваю головой, почему-то доверяясь ему. Он ведь даже не обещал, что всё действительно будет хорошо и Гина не упекут в ту же психиатрическую клинику, но сейчас мне правда было слишком тяжело, чтобы я мог раздумывать хоть о чём-то таком. Пока в моей голове лишь подтвердились слова Гина. Михаил Кириллович действительно святой мужик. Из Мариинской меня погнали практически сразу после операции, заверив, что с Гином действительно всё в порядке и они сделают всё возможное для его скорейшей реабилитации, и я искренне в коем-то веке мысленно поблагодарил российскую медицину. Собрав себя в кучу, я вышел на улицу. В голове было пусто, пусто настолько, что ноги передвигались через силу, и я плёлся по улице, встречая Петербургский рассвет. Каждый шаг сопровождался мыслью о том, что мне нужно домой. И я шёл по знакомым мне улицам, ненароком ловя неприятные взгляды прохожих. Да, выглядел я явно отвратительно. Не спавший сутки, голодный, измазанный кровью парень с красными волосами. Вот я прохожу мимо Штиглица, куда ходил на рисование, которое со временем успешно забросил, ведь в моей жизни появилось что-то более интересное, а точнее, появилась сама жизнь. Рисовать хорошо у меня всегда получалось лишь из боли. Из огромной боли, что цепкими когтистыми пальцами впилась в мою шею. Из той боли, что оставил мне в качестве подарка один из самых близких для меня людей, но вспоминать о ней я не готов, потому мысленно запираю обратно в перегороженном красными лентами ящике, с огромной надписью «не трогать». Внезапно останавливаюсь у Фонтанки и жмурюсь, глядя в воду. Почему я игнорирую боль? Я ведь заметил тогда, что с Гином что-то не так, но не стал спрашивать. Если бы я тогда узнал, то он бы явно рассказал мне, а я не стал бы убеждать себя в том, что с ним всё в порядке, просто нет настроения. Если бы я тогда поинтересовался, то всё было бы в порядке. – Ну, давай, начни опять ныть. А потом у нас Мэл грустные рисуночки рисует, да? – шепчет чужой ненавистный мне голос в голове. Я так давно его не слышал, что хватаюсь пальцами за волосы и держусь за парапет, вновь жмурясь. Нужно отвлечься. Свободной дрожащей рукой роюсь в кармане, выуживая оттуда старенький Sony Walkman, и мысленно выдыхаю, вспоминая, как распихивал вещи Гина везде, куда можно, прежде чем загрузиться в скорую. Благо мозгов хватило оставить ему телефон, авось напишет когда очнётся. Если очнётся. Блять, Мэл, прекрати. Как эта машина работает? Сую наушники в уши и жму на play. Разобрался быстро. Вступление у включенной случайно песни достаточно весёлое, кто-то отчаянно жмёт на чёрно-белые клавиши, а после музыка плавно переходит от синкопированных ритмов и акустических элементов к более роковым вставкам. Эту песню Гин мне не отправлял, её нет в нашем общем плейлисте, тем не менее, именно она предаёт мне чуть больше сил, и я уже иду через Летний сад, пока голос в голове повторяет, что «нужно домой». Sometimes we will die and sometimes  we will fly away Either way you're by my side  until my dying days And if I'm not there and I'm far away I said, "Don't be afraid." I said, "Don't be afraid. We're going home.” Сам не замечаю, как ноги доводят меня до серо-голубого пятиэтажного здания с большими квадратными окнами. Двухстворчатая дверь в парадную напоминает клетку, на каждой двери по восемь пропускающих свет стеклянных квадратиков. Сам фасад действительно старый, ему явно требуется косметический ремонт не первый год, но некогда здание действительно было величественным. Огромный балкон посередине второго этажа и два балкона поменьше, расположенных по бокам, на третьем. По бокам колонны, и я смотрю на три окна посередине этих двух колонн, мысленно выдыхая. Это здание стало для меня каким-то родным за последние пять месяцев, настолько, что в груди жжёт, когда я возвращаюсь сюда в одиночку. Табличка у парадной двери гласит: «Дворцовая наб., 33». Уже привычно поднимаюсь на третий этаж, обходя гранитные полы, стены с типичной для Петербурга лепниной и массивную винтовую лестницу, после прикладываюсь головой к обитой кожзамом двери в ромбик, пытаясь втолкнуть ключи в запертый замок. Ключи уволок тем же вечером, в принципе, как и все вещи, а потому я, увешанный рюкзаками, сразу же скинул с себя тяжёлые сумки и, выдернув из ушей наушники, сполз по стенке на пол, даже не разуваясь. Если подумать, то в нынешних реалиях такая квартира стоила бы неподъёмных денег, особенно для сотрудника бара. Огромная, трёхкомнатная жилплощадь. От входной двери идёт небольшой коридор, справа — раздельные двери в ванную и уборную, ещё чуть прямо — и вновь же справа будет дверь на просторную кухню, а слева три такие же двери, ведущие в три комнаты. Я не был в двух из них, только в той, где спал Гин, да и их он никогда при мне не открывал. Такие квартиры не получить просто так, а значит, данная жилплощадь передалась моему другу в качестве наследства. Смотрю прямо перед собой, обходя глазами пошарпанный паркет и серые стены, а после выдыхаю, пряча лицо в согнутых коленях. Всё ещё пахнет кровью, нужно принять душ. Прохладная вода помогла мне чуть расслабиться и смыть с себя то безумие, которое мне пришлось пережить на протяжении всего этого времени. Я вышел из ванной абсолютно голый, предварительно загрузив стиральную машину, и выдохнул, понимая, что так разгуливать по чужому дому как-то некультурно. На полке красовалась моя расчёска и зубная щётка на всякий пожарный случай, и я хмыкнул, расчёсывая уже розовые волосы. Да уж, тоника. Из зеркала на меня смотрит абсолютно уставшее лицо с огромными синяками под глазами, будто я не спал сотню, а то и две сотни лет. Капилляры на глазах лопнули, кожа бледнее, чем у мертвеца. Стресс и отсутствие сна никого не щадит, и я не исключение. Внезапно в глаза бросается набор одноразовых катетеров, запечатанных в индивидуальные упаковки, и мне в голову приходит безумная идея, от которой уже трудно отказаться. Хочу чувствовать такую боль, какую чувствовал он. Аккуратно достаю такие же упакованные лабреты, ровно две штуки. Знаю, что Гин покупал их себе сто лет назад, желая проколоть что-то самостоятельно, но так и не собрался, а после и вовсе забил на эту идею. Хочу чтобы мне было больно. Хочу чтобы мне было больно. Хочу чтобы мне было больно. Тихо выдыхаю, удобно лежащим на стиралке маркером намечая две точки на ухе, и распечатываю иглу. Выглядит настолько острой для человека, который визжал, как девочка при проколе брови и губ, что у меня вновь невольно начинают дрожать руки. Но мне всё равно. Всё равно, если я промахнусь. Всё равно, если попаду в хрящ и забрызгаю тут всё кровью. Я хочу, чтобы мне было больно. Он не должен страдать один. С этой мыслью выдыхаю, проталкивая острый конец в собственные части тела, отчего вдоль иглы начинает капать красная жидкость, и протискиваю тонкий кусок титана в новую дырку, поморщившись от боли. Со следующей я поступил точно так же, разрывая собственную кожу и вставляя украшение. Тихо выдохнув, бросаю иглу в урну, резво включая воду и стараясь как можно быстрее смыть кровь с рук. Вчерашние воспоминания ещё не остыли в памяти. Мои ладони перепачканы кровью, я моргаю, и они снова становятся чистыми. С ушей, прямо на оголённый торс, медленно падают алые капли, стекая вниз по влажному телу. Это всё похоже на один бесконечный кошмар, неимоверная боль пронзает моё тело. Наклоняюсь, проталкивая проколотые хрящи под тёплую струю воды и кричу в голос, нарочно делая воду в разы горячее, буквально до болезненно жгучего кипятка.