Комната с видом на Неву

«– Пожалуйста, не уходи, – шепчу тихо в трубку, лёжа на полу и свернувшись калачиком подле кровати. Лицо опухло от слёз, я закрываю рот дрожащей рукой, лишь бы не расплакаться сильнее. Внутри мне до безумия страшно слышать этот голос, я то и дело всхлипываю, ползу под недавно купленный стол и утираю слёзы, начиная медленно биться головой о стену, лишь бы перебить эту боль. – А чего? Чего мы плачем? Голос на другом конце провода твёрд, как камень, но произносит эти слова с явной издёвкой. В нём нет ни капли любви или искренности. Я впиваюсь тонкими пальцами в собственные ноги, раздирая кожу искусанными ногтями, и дрожу, дрожу, дрожу, пытаясь собраться с тем, чтобы произнести хоть слово. – Ты шлюха. Шлюхой был, шлюхой и останешься. Запомни, блять, у тебя нет имени, слышишь? Киваю головой, но в силах произнести заветное «да», и громко всхлипываю в трубку, поднимаясь с места, следуя на дрожащих ногах на кухню. Тут же распаковываю первые попавшиеся пачки с какими-то сине-белыми таблетками, набираю горсть в ладонь, мнусь пару секунд, думая о собственной семье, и толкаю их в рот. Они выпадают, пачкая столешницу моей собственной слюной, а я всё равно подбираю и сую их в ротовую полость, быстро запивая водой. Следом так же вскрываю упаковки с анальгетиками, проглатывая их под громкий смех моего собеседника. Он явно слышит шум кластеров, и доволен мной, а это всё, что мне требуется сейчас. – Ты что, таблетки там глотаешь? – Я говорил, что я умру за тебя. Если я умру, то докажу свою преданность? Он продолжает смеяться, а я ложусь на пол, подавляя рвотные позывы. То ли от огромного количества воды, то ли от того, что таблетки начали прожигать желудок.  – Моё ты солнышко, смотрите, таблеточки он глотает. Молодец. Жду новостей в пабликах. Я вновь послушно киваю головой, пряча опухшее от слёз лицо в ладонях, и рыдаю. Так тихо, что сам не слышу, кричу в никуда, вцепившись зубами в собственную руку.» Я сам не понял, как потерял сознание. Из полудрёмы меня резко выдернула начавшая слив стиральная машина. Кран был выключен, и я робко поднялся, смотря на себя в зеркало. Просто идиот. Некогда кровавые ранки на ухе поуспокоились, разве что на самом ухе и лице проявились синяки, свидетельствующие о моей особой аккуратности и соблюдении техники безопасности. Тяжело выдыхаю, наконец, с концами поднимаясь с пола и выходя в коридор. Там я беру первую попавшуюся футболку, видно, Гин в ней спал, да и похуй, я не хуже, думаю, не обеднеет. Провалялся я в таком состоянии около получаса, потому как за окном уже окончательно рассвело, а часы показывали одиннадцать утра. Проверяю телефон, который предательски молчит. От моего горе-приятеля ни слуха, ни духа, аж думать страшно, что с ним происходит сейчас. Очнётся в больнице, помнить что-то навряд ли будет, и я уже представляю эти испуганные глаза, невольно бегающие по комнате в поисках меня. Всё-таки вместе мы проводим настолько много времени, что будет удивительно, если он меня не потеряет. Ладно… мне бы поспать, поесть, собрать документы и топать в Мариинку, иначе моего ненаглядного как бомжа оформят без документов, а уважение к нему ещё имеется, несмотря на уже вторую попытку суицида и состояние наркотического опьянения. Даже несмотря на это у меня нет сил злиться на него. Вспоминаю свой сон в бессознательном состоянии. Видимо, моё самочувствие настолько дерьмовое, что я позволил разуму распечатать несчастный ящик пандоры. С одной стороны, это — именно то, о чём я старательно пытаюсь забыть многие годы, а с другой… это то, что в данный момент мне было необходимо. Дескать, не осуждайте женщину за попытку суицида. Вселенная тыкнула меня лицом, без прелюдии напоминая, что такие эпизоды и в моей жизни имели место быть. Невольно отвешиваю себе пощёчину и жмурюсь, запечатывая воспоминание на все замки, лишь бы эта гнойная рана не вскрылась. Поспать долго мне не удалось. Через несколько часов взволнованный голос Юры Пантлеева устроил мне допрос, и, поняв, что я не в состоянии, но всё в порядке, оповестил меня о забытых документах Гина в баре. Да мы с ним, блять, два сапога пара, КМС по терянию паспорта. Заверив Юру в том, что я буду через пару часов, разлепляю глаза и прусь на кухню. Вчера мы вместе готовили овощное рагу, к слову, очень вкусное, несмотря на то, что кто-то воротил носом от болгарского перца. Какой же, всё-таки, этот синеволосый чудила привередливый к еде: то и дело норовит скривить свою физиономию, услышав одно лишь название овоща или чего-либо из того, что он не ест. Накладываю себе в очень смешную тарелку с красной каёмкой и лисой в платье посередине наше овощное рагу, толкая его в микроволновую печь, вытягиваюсь и морщусь, решая направиться в ванную, дабы смыть с себя остатки сна. Да уж. Выгляжу, мягко говоря, поёбанно. Стоит обработать проколы. Есть в одиночестве я разучился окончательно, мне было элементарно скучно жевать, и я смотрел в одну точку, думая, как же там себя ощущает мой закадычный друг. Болят ли у него порезы? В сознании ли он? И вообще, смогли ли врачи зашить его руки, ведь, судя по описанию психиатра, там работа тонкая настолько, что страшно представить, сколько времени в действительности потратили Эскулапы на починку мышечной ткани и сухожилий этого ирода. «Во-первых, пациент в состоянии явного наркотического опьянения, во-вторых, суставы с такой хирургической точностью разрезаны, что очевидно — друг Ваш делал это очень медленно и тщательно выбирал место.» Наколотая на вилке картошка с металлическим лязгом падает на пол, когда я повторяю эти слова у себя в голове, вновь отвешивая себе пощёчину. Слёзы нещадно начинают капать в тарелку, и я уже не сдерживаюсь, откровенно начиная орать во весь голос от одной только мысли, что он посмел так поступить. Собственные руки покрывают ударами каждую часть моей головы, лица и тела, до которой только дотягиваются: я бью себя кулаками, отвешиваю пощёчины и, хватаясь за волосы, в размаху прислоняюсь лбом о стену, продолжая истошно кричать. – Идиот! Идиот! Идиот! — за толстыми стенами старого фонда услышать мой голос нереально, и я буквально с грохотом валюсь на пол вместе со стулом, продолжая биться головой уже о ножку стола. Мой рот заполнен непережёванной картошкой и морковью, а сам я, рыдая, хватаю тарелку с приятной лисичкой в платье, и, вместе с содержимым, швыряю её в стену, так, что та разлетается на десятки осколков. Если это именно та боль, которую чувствовал Гин, то я счастлив разделить её с ним, потому что мне больно до такой степени, что кровь стынет в жилах. До «Найв’а» на большом проспекте Петроградки пешком идти от силы минут сорок, но я, как самый путёвый, уселся на первый троллейбус от дворцовой площади, оттуда, пересекая мост и проезжая стрелку Васьки, доехал до Пушкарского сада, потратив на дорогу чуть меньше часа. Временем я располагаю, а силами, увы, нет. Одежду из стирки я так и не вытащил, да и не высохла бы она за такой короткий промежуток времени, так что пришлось натянуть те шмотки Гина, которые не висели на мне, как на Пьеро или огородном пугале, отпугивающим ворон. Впрочем, разница между мной и пугалом сейчас была лишь в том, что я способен был двигаться. В самом баре меня уже приветливо встретил Пантелеев, благополучно проводя за кулисы и начиная рыться в поисках документов моего приятеля, что находились за горой чьих-то вещей. Невольно бросаю взгляд в тот угол, где сидел Гин, подмечая широкие кровавые подтёки на полу, и вновь тяжело дышу, тот час отворачиваясь. Лишь бы не словить очередной приступ в общественном месте. – Слушай, он правда накидался там? — спрашивает у меня Юра, и поджимает губы, когда мои глаза вновь наполняются слезами. Я отмахиваюсь, убирая документ за пазуху излюбленного Гином адика, и включаю дурачка. – Отравился просто. Всё нормально будет с ним; поваляется, оклемается, Юр, — Пантелеев мне, естественно, не верит. Вижу это по глазам. Ну, а на что я надеялся, выдавая такую откровенную ложь, за которую даже становится стыдно? – Отравился, значит, — многозначительно кивает бармен, разглядывая пятна крови за моей спиной, — пусть выздоравливает. Как же мне повезло, что Юра не стал задавать миллион вопросов. В тот момент я искренне был ему благодарен. Ему и его матушке за воспитание, иначе я бы не вынес объяснять все события за последние сутки. До больницы я тоже добрался довольно резво, но уже на своих двоих; воткнув в уши наушники от Sony Walkman’a, уверенным шагом направился к регистратуре, готовый (как я себя заверил), к любому исходу событий. На пути мне попался тот же самый Михаил Кириллович, и я, закончив процедуру регистрации (за что синеволосый должен сказать мне спасибо — теперь он не лежит, как собака бездомная, а находится в больнице в качестве пациента), направился к Эленбергу. В палате мерзко пахло хлоркой и озоном, видимо, кварцевание здесь проводят достаточно часто. Но я благодарен за то, что из моего носа, помимо запаха сигарет, пропал запах крови. Я не решаюсь войти, просто молча стою, наблюдая за моим голым по торс (а может, и ниже, чего я, слава Богу, проверить не могу) приятелем, руки которого напоминают две сосиски в тесте, если бы их придумали в древнем Египте. Спасибо на том, что бинты чистые. Всё же собрав всё мужество в кулак, опускаюсь на стул подле его кровати, утыкаясь взглядом в побледневшую, практически синюю кожу, потрескавшиеся губы и высохшие дорожки от слёз. Плакал. Тяжело выдыхаю, ныряя рукой в карман надетых на меня Гиновских шорт, которые на мне были как джинсы, и вытягиваю плеер, оставляя его на прикроватной тумбочке. Туда же из рюкзака встаёт томатный сок «любимый» с морской солью, ебучие яблоки «голден» из пятерочки и контейнер с куриным бульоном, купленным мной в столовой у дома. Да, я планирую его кормить с ложки, если понадобится, потому что очевидно, что эта немощь еще месяц в плане ловкости будет косплеить Эдварда-руки-ножницы. За всеми этими мыслями не замечаю, как мой приятель смотрит на меня. А я смотрю на него. Напряжение в палате такое, что я чувствую неприятное покалывание в кончиках пальцев. В конце концов, не выдержав, желаю подняться и отойти к форточке, предотвращая новый приступ, но внезапно ощущаю, как обессиленное (в чем я был уверен) тело хватает меня за капюшон, отчего я падаю на него сверху и жмурюсь, надеясь, что не задел прооперированные руки. – Придурок, блять. Как ёбну разок, чтоб мозги на место встали! — шиплю, но сопротивляться не планирую, почему-то позволяя ему уложить мою голову на оголенную грудь. На душе становится спокойнее, настолько, что шум в голове и ушах проходит, и я, наконец-то, практически полностью прихожу в себя. Мы лежим так около десяти, а то и двадцати минут. Его пальцы зарываются в запутанные волосы, и он успокаивающе гладит, видимо, всё же пронюхав за эти четыре месяца то, насколько я чувствительный к подобным вещам человек. Тихо выдохнув, поднимаюсь, подмечая довольную ухмылку. Сил сказать что-то у меня нет, потому я молчу, глядя в ненавистные мне (конечно утрирую) тускло-зеленые глаза. – Это было по-гейски, — рычу, но уже менее смело, возвращаясь на неудобную табуретку, — блять, подвинь жопу, я своими костями на этом долго не просижу. И он действительно отодвигается, а я пролезаю через него, и, подоткнув подушки под его голову, возвращаюсь, упираясь спиной в стену. Теперь мы просто смотрим друг на друга. – Как руки? – Нормально. – Как голова? – Тоже нормально. – Какого хуя? Я искренне начинаю закипать, глядя на эту довольную физиономию, но держу себя в ТАКИХ руках, что таких рук просто не существует. – А ты чё, Ромэо, штаны от страха потерял? — он сжимает губы, нагло смотря в глаза, пока я не накрываю его подушкой, желая удушить как можно быстрее. Мне было всё равно, что он лежит тут, как умирающий лебедь, за свои поступки отвечать Эленберг будет очень и очень долго. – Штаны постирал, у тебя, кстати, дома. Часа два назад. Так и не высохли, пришлось, вот, импровизировать, — я поднимаюсь с места и задираю олимпийку, демонстрируя обёрнутый несколькими ремнями плоский живот; всё для того чтобы штаны, размера на два больше меня, не свалились, оголив мою голую задницу. Трусы-то я тоже постирал, только их брать у Гина не осмелился, но ему об этом, конечно, лучше не знать. – Я думал, что ты сдохнешь. Без шуток, — открываю сок, отпивая прямо из горла, и протягиваю ему, помогая отпить. Наши вкусы в том, что томатный «Любимый» с морской солью был шедевром, сходились однозначно. Ровно так же, как и на оливках, на пицце с ананасами, на всём подобном, кроме камамбера. Его я терпеть не мог. – Я ничего не помню. Только как райдер «Петли» проверял в «найв’е». – А как наркоту глотал не, не помнишь? Или нюхал. Или кололся, этого уж я, извините, не знаю. С такими тонкостями «мира торчей» сталкиваться не удавалось. – Или курил, — пожимает он плечами, за что получает многозначительный удар подушкой по лицу. И я очень стараюсь не задеть руки, — ладно, ладно, успокойся, Ромэо! – Тебе нужен отдых. Кипеть я буду тогда, когда мы дома окажемся, а пока попридержи свой искромётный юмор до Дворцовой, придурь синяя. Когда тебя выписывают? Он пожимает плечами, а я выдыхаю, краем уха слыша, как в палату заходит медсестра, завозя нового пациента на свободную койку. От этого мне почему-то делается спокойнее, так я понимаю, что он как минимум ничего с собой не сделает в одиночестве, а пока буду сидеть, авось не выгонят. – Суп будешь? Тебя вообще кормили? – Кормили. Суп буду, — ехидно улыбается, и я выдыхаю, выходя из палаты с контейнером в поисках микроволновки. Выписали его достаточно быстро, и мне за глаза приходилось буквально молить психиатра о том, чтобы тот «по старой дружбе», «из огромного уважения к преподавателю» не отправлял заявление о постановке синего чудовища на учёт в психоневрологический диспансер. Я уверил его, что это был первый и последний раз, что я буду следить за его состоянием, как за зеницей ока, на что психиатр лишь тяжело выдохнул, соглашаясь на услугу, а я в очередной раз убедился, что он действительно «святой мужик», практически нарушающий закон из собственной человечности. Гин об этом не знал, а я и не хотел, чтобы он в принципе знал о том, что я так удачно столкнулся с Михаилом Кирилловичем. Это воплощение самостоятельности не позволило бы мне хоть что-то решать за себя, находясь в здравом уме, а потому я всё делал очень тихо, решив объяснить ему полную картину только после полной выписки.