Комната с видом на Неву

Рассветное солнце постучалось в окна незаметно, я отмахнулся, зарываясь носом в подушку, которая мигом притянула меня вплотную к себе, подминая худощавыми руками бренное тело. В нос ударил неприятный запах мази и медицинских бинтов, вынуждая меня поморщиться, и вот я уже открываю глаза, понимая, что «подушкой» спросонья обозвал синеволосое чудовище, мирно посапывающее рядом. Открестившись от того, что это не выглядит по-дружески, забиваю огромный болт на установки в моей пустой сейчас голове и проваливаюсь в царство Морфея ещё на несколько часов. Мы дома. Гина выписали ещё позавчера, и пролежал он под чутким надзором в палате около семи дней, пока врачи не убедились окончательно в прочности наложенных швов и отсутствии нагноения. Свои руки в первое время он от меня тщательно прятал, пока я с громкими возгласами «Меня твои аппликации не пугают» не отчебучил Эленберга подушкой по лицу, и он не поддался, покорно вытягивая конечности. В конце концов, обрабатывать всё это дело тоже приходилось мне: менять бинты, заливать пропитанные кровью швы хлоргексидином, класть повязки с толстым слоем вонючей «левомеколи», выдавливая ту из неудобного алюминиевого тюбика, и даже каждый раз наблюдать эти виноватые глаза. Всё это медленно становилось рутиной. Впрочем, мне это отчасти даже приносило удовольствие. Я знал, что ему стыдно. Стыдно до того, что его образ человека, которому «наплевать на всё и вся», расходился по швам, стоило мне лишь посадить его перед собой и начать развязывать руки. Как и говорил врач — увечья действительно были нанесены с хирургической точностью, Гин словно нарочно выводил узоры, наслаждаясь этим действием, и я невольно сделал выводы, что друг мой — кончённый мазохист, услужливо сообщив ему об этом во время очередной процедуры обработки. – А сам? — кивает на мои свежие проколы, из которых только недавно закончила извергаться сукровица, и хмыкает, явно заметив, что из ванной пропали лабреты. – Хотел этот день в памяти оставить, чтобы каждый раз вспоминать, что друг мой — попуск. – Охуенные у тебя способы запечатлеть что-то в памяти, Вальтруда. – Кошки с дома, мышки в пляс! Гин выдерживает паузу, почему-то смотря на меня до тошноты серьёзно, с какой-то необъяснимой, но светлой грустью, и усмехается, толкая в зубы сигарету, прямо так, на кухне, пока я закрываю бинтами изувеченные татуировки. – Сними их, если я перестану быть для тебя важен. Не знаю почему, но он не шутит. Слова звучат до такой степени абсурдно, что я даже не могу открыть рот, чтобы подколоть это лицо с ограниченными возможностями. Важен… Мне кто-то важен. Я сглатываю, спрашивая у самого себя, а действительно ли он важен мне? Несколько лет назад я зарёкся не пускать людей в свою жизнь на таком уровне, на каком проник в неё Гин. То ли из страха потери, ведь я был убеждён, что любой, кто приходит в мою жизнь, рано или поздно откажется от меня, то ли от того, что я отравлял людей своим присутствием. Лучшим другом, семьёй, партнёром и любовницей для меня оставалось одиночество, с которым я успешно жил до появления Смурфетты. От этих мыслей к горлу подступила тошнота. Поджимаю губы и киваю, подтверждая его слова о том, какую роль занимает он в моей жизни. – Что за откровения? – перехватываю табачный стержень из чужих пальцев и затягиваюсь, выдыхая серый дым из лёгких. – Хочешь сказать, что это не так? – Так. – Ещё бы. Я киваю, прикладывая сигарету к его губам, позволяя затянуться. Лишь бы он в лишний раз не сгибал руки. – А я? – Что ты? – Важен? Он вскидывает бровь, пока я, сделав последнюю затяжку, тушу папиросу в стеклянной пепельнице. Повернуться мне не хватает совести, я будто задал странный вопрос, который не должен был задавать. Гин молчит, и я почти уверен, что в его глазах большими белыми буквами написано: «Ну и хуйню ты сморозил, Ромэо». – Важен. Я так же молча смотрю в пол и, не сдержавшись, выуживаю очередную сигарету из своей упаковки. Последняя, чёрт возьми. В ушах почему-то неожиданно начинает звенеть. Я поджигаю её, внимательно читая надпись на пачке: «Chapman No.4. Coffee. Smoking clogs the arteries and causes heart attacks and strokes.» Всё для того, чтобы не поднимать взгляд. У меня внутри безумно странное ощущение, сердце бьётся с такой скоростью, что кажется, словно оно вот-вот остановится. Почему я так реагирую? Меня напугал тот факт, что я могу быть кому-то важен? – Слышишь? Одной рукой он обхватывает моё лицо, поднимая взгляд на себя, и я не замечаю, как мои глаза вновь наполняются слезами. Я не верю его словам ни на крошечную долю, точнее, боюсь позволить себе верить, лишь бы снова не ощущать болезненную привязанность. – Я думал, что у нас более доверительные отношения. А ты мне так нагло врёшь, Смурфетта, – шепчу, шумно сглатывая. – У нас максимально доверительные отношения. – Именно поэтому я знаю о твоей жизни целое нихуя. И поэтому я сижу, обрабатываю твои ёбаные руки, делая вид, что всё хорошо. Юра Пантелеев в «Найв’е» такой, мол, «ой, а чё, накидался что ли, дружок наш синеволосый?». А я, блять, не знаю, понимаешь? Я не знаю, накидался ли мой ёбаный синеволосый дружок, я не знаю, почему он, блять, с Троицкого сигануть решил. Я о тебе, блять, не знаю ни-ху-я. Зато я знаю Зеппелинов и то, как «Герника» стала революционной. Вот это, блять, да, я за милую душу! Мой голос срывается, а он по-прежнему держит побледневшее лицо в ладонях и внемлет моим словам. Молча, словно готовый к этому словесному потоку, слушает так, как не слушал никто до него. Почему-то я чувствую, что он действительно слышит. – Пойдём, – утирая мои горячие слёзы, тушит мою сигарету в той же стеклянной пепельнице и, поднимаясь, ведёт в коридор. У меня даже не было времени противиться, потому что мой приятель подходит к одной из двух запертых дверей, куда, как мне казалось, путь был запрещён, и, достав ключ с пыльной антресоли, распахивает вход в помещение. Антикварная мебель в комнате покрыта толстым слоем пыли, где-то слева валяются огромные бумажные рулоны с какими-то портретами на них. Незаметно изучив листы, понимаю, что на портретах — Гин, только ещё более молодой. На стенах висят фотографии, на большинстве из которых мой приятель стоит в обнимку с не особо высоким юношей. Волосы у Эленберга тут короткие, прямо ёжик, а у второго, напротив, ярко-синие волны по плечи. Весь этот антураж подготавливает меня к многочасовой, болезненной истории, слушать которую я даже был готов. Смахнув пыль с деревянного резного стула, Гин пододвигает его ко мне, и, распахивая окна, дабы не надышаться пылью, умело залазит на широкий подоконник, позволяя мне изучить интерьер получше. Когда мои глаза перестают бегать вдоль воткнутых в изумрудные обои фотографий, я поднимаю взгляд на парня, многозначительно складывая руки на груди. – Это Гриша. Гриша Чернышевский. Мне едва ли стукнуло двадцать лет, когда я с ним познакомился, тогда, вроде как, самое жаркое лето в Питере было. Меня скосило на лавку, чуть не ёбнулся, а Гриша и поинтересовался, всё ли у меня хорошо. Я внимательно слушаю, кратко кивая головой на его слова. – Семьи у меня, как ты мог заметить, Ромэо, нет. Точнее, всё моё семейство, в виде ушедшего в мои три года отроду отца, и матушки, что очень неудачно кинулась на рельсы в метро, не справившись с депрессивным состоянием, связь со мной не держало. В этой самой комнате моя мать половину моего детства спала с незнакомыми мне мужиками, а я невольно смотрел, как её трахают, иногда нападая на незнакомцев с криками «не трогай маму». Думал, что маме больно, а маме, оказывается, было очень хорошо, ведь сил избивать меня после за прерванный половой акт у неё было хоть отбавляй. В моих ушах звенит, а руки начинают дрожать от такого внезапного потока информации. Гин, видя моё состояние, спускается с подоконника на пол, усаживаясь подле моих ног. – Гриша был тем, кто забрал меня жить к себе, да и в целом показал, что такое жить. Едва ли мы стали закадычными друзьями. Были прямо как мы с тобой, не разлей вода, всё делали вместе, – одним движением указывает мне на синие пряди Чернышевского, – а это я его красил. Тогда все руки в синей «Estel extro» были, а она же ядерная, не смывается. Взгляд его полон какой-то тёплой печали. Я киваю, будто понимаю, о чём идёт речь, и делаю дыхание ещё менее слышным, боясь перебить желание делиться. – Художником был, прям как ты. Учился на преподавателя истории искусств, даже успел поработать преподавателем в свои двадцать семь, часто мне всякое рассказывал, – сглатывает, поджигая сигарету и протягивая мне. Я делаю затяжку с его рук, вновь раскуривая одну на двоих, – ну, и у Гриши тогда проблемы были, я его терял постепенно. Он отстранялся, отстранялся, отстранялся и, дождавшись, пока я разберусь с наследством после смерти моей матушки, перестал выходить на связь. После этого Гин замолчал, и мы сидели вот так, в тишине, продолжая медленно курить по очереди. Почему-то мне было больно смотреть на его спокойное лицо, ведь я понимал, что за этой стальной маской скрывается гнойная, кровоточащая рана. Прямо такая, как моя. – Почему? – задаю вполне логичный вопрос, на что Гин, покачав головой, продолжает. – Потому что погиб. Уехал в старый Петергоф, там его и убили. Гриша был геем, его убить очень долго грозились, если не будет платить этим уёбкам. В первое время он и платил, грубо говоря, за свою жизнь, а дальше и не знаю, может, отказался... Похоронил я его в 2007 году, 15 февраля. Прямо там, в Петергофе, Гриша и лежит. Он закрывает глаза, когда луч света падает на его лицо, демонстрируя, насколько пыльная комната. Я киваю, ощущая себя полным идиотом. Как я мог наговорить ему столько дерьма после того, что он пережил? Пятнадцатого февраля я вытаскивал его с моста, а он, сделав вид, что всё в порядке, потащил меня чай пить, лишь бы не говорить о произошедшем. Я его мысленно придурком называл, не подозревая, что эта синяя голова несёт в себе столько боли. А потом… паспорт мне Гин воротил со словами, что он в Петергофе был. Получается, спустя пару дней на кладбище ездил. Чувствую себя отвратительно. – Мне жаль, Гин. Каждый думает о своём, и мы сидим вот так, в тишине, нарушаемой только гулом с улицы и криками детей. Этот момент дался мне особенно тяжело. Я поднимаю взгляд в потолок, осматриваю лепнину и замечаю привязанную практически вплотную к люстре толстую верёвку. Оборванную. «Жить да, будет, руки зашьём, но третья попытка самоубийства, извольте… абсурд.» Считаю про себя. Оборванная петля — это, видимо, первая. Огромные рубцы на запястьях — очевидно, вторая. Третья… недавно вскрытые руки. И это лишь из тех, что известны врачам. – Сколько у тебя было попыток самоубийства? – я не знаю, откуда у меня тогда взялось столько смелости, но всё же задаю этот тупой, неуместный вопрос. – Восемь. Восемь. Зарываюсь пальцами в растрёпанные волосы, надеясь, что всё, что я услышал, — не более чем шутка, ибо с каждой секундой дышать становится сложнее. Восемь ёбаных попыток суицида, каждую из которых он переживал один. Меня, блять, даже при последней рядом не было. Если бы я тогда заметил, то мог бы предотвратить. – Теперь твоя очередь, – выдёргивает меня из мыслей приятель. Я непонимающе вскидываю голову, смотрю в его покрасневшие глаза и вздрагиваю, пересаживаясь со стула на пол. Моя очередь? – Ты о чём? – Кто такой Игнат? Данное имя в контексте такого разговора услышать вдвойне болезненнее. И я не хочу говорить о нём. Не хочу. Не могу. Это тот период моей жизни, который я забыл настолько успешно, что заставил серое вещество запечатать его во всевозможные коробки, обвить всеми существующими цепями и налепить на них надпись «не трогать». Мне становится тяжело дышать, стоит только подумать о том, что я буду рассказывать об этом собеседнику. К слову, заметив мой очередной приступ, Гин обхватывает меня руками и вжимает в себя, создавая ощущение безопасности. Тонкие пальцы скользят по моей спине, образовывая различные узоры, лишь бы отвлечь, пока я пытаюсь наладить дыхание. – Откуда ты узнал? – Ты во сне часто это имя кричишь. Меня откровенно трясёт, я ощущаю себя тряпичной куклой, сдерживая рвотные позывы. – Можешь не рассказывать, если тебе тяжело, – говорит он, и я сглатываю, понимая, что не могу сейчас поведать этот травмирующий эпизод. – Не сейчас. Он понимающе кивает, робко обхватывает мои плечи и вжимает в себя, пока я не привожу своё состояние в относительную норму. Даже тогда я остаюсь в его руках, глотая остатки слёз и накопившуюся за годы пыль. Находиться в руках Гина стало какой-то привычкой. В такие моменты я ощущаю себя действительно нужным. – Ты всё ещё думаешь, что я тебе врал? Я поднимаю взгляд, отрицательно качаю головой. – Нет. – Тогда запомни: ты мне действительно важен, Ромэо.