Комната с видом на Неву

Гин опаздывает. И даже не на важную встречу — просто домой. Он сам вызвался за молоком, сам ушёл, сам пообещал вернуться через десять минут. Прошло тридцать три. Я сижу на подоконнике с пустой кружкой, как нищенка, просящая подать на пропитание, и думаю, что, возможно, сегодня умру от голода. Точнее — от желания выпить кофе. Уже весна. Зиму пережили легко, день рождения приятеля отпраздновали ещё двадцатого января, и вот мой день тоже не за горами. На улице моросит, а после наглец, управляющий погодой, решает, что петербуржцам явно не хватает дождей. Люди разбегаются, как мыши, а я продолжаю куковать, пока не слышу звука отпирающейся двери. Эленберг заходит, мокрый с головы до пят, со странным набором в руках — два пакета молока и… банан. Один. Как трофей. — Ты в джунглях был? — спрашиваю, осматривая его, как юродивого. — Очередь была. У одной бабки творог пытались украсть. Я помог задержать. Герой дня, — с гордостью отвечает он, чавкая в мокрых носках на кухню. — Награду забрал в натуральной валюте? — вскидываю бровь, сложив руки на груди. Гин с одним бананом в руках выглядит слишком забавно. Он молча кидает мне желтый плод, но я, принципиально, не ловлю. Строю из себя обиженного, хотя, по сути, повода и нет. Банан падает и катится под батарею. Мы оба смотрим на него, как на погибшего в бою товарища. — Отличный завтрак, — говорю. — Молоко и ощущение вины за отжатый у пенсионерки банан. Он смеется и уходит переодеваться. Я слышу, как Эленберг чихает в коридоре, и немного волнуюсь, но не подаю вида, продолжая играть роль обиженного. Чисто статистически — кто-то должен заболеть в этом месяце, а я только выздоровел. На кухне мы жарим яичницу. Я жарю, он мешает, включает и выключает радио, нюхает специи, трогает ложкой всё подряд. Эта привычка пакостить появилась у него недавно, наверное, ему нравится наблюдать, как я злюсь. Провокатор. Его рука обжигает мне запястье, когда он тянется за солью, и я ненадолго замираю, хотя виду не подаю. Несмотря на то, что мы уже год спим в одной кровати, порой даже полуголые, этот жест кажется мне каким-то особенно интимным. — Я бы добавил немного перца, — говорит Гин, отвлекая меня от собственных мыслей. — Я бы добавил немного личного пространства, — отвечаю с сарказмом, театрально закатывая глаза, хотя, по правде говоря, личное пространство рядом с ним мне абсолютно не нужно. Гин усмехается, наклоняется ближе, почти касается плечом. Я чувствую его тепло сквозь ткань футболки, и внутри всё сжимается, как пружина. Опять пакостничает. Он смотрит на сковороду, которая начала плеваться маслом, и прячет меня за спину, геройски выставляя вперед крышку, как щит. — Как ты думаешь, кто из нас умрёт первым? — вскидывает бровь, стараясь удержать мой любопытный нос за своей спиной. — Более голодный. Видимо, оба, но я в эту кипящую жижу ради тебя не полезу, — отвечаю с ухмылкой, всё-таки выглядывая. — Спасибо, романтик. Я тебя тут спасаю, а ты, — ворчит Гин, усмехаясь. Я прокашливаюсь и вскидываю руку вверх, торжественно возглашая: — Король Эленберг спас принцессу от злого дракона, именуемого маслом! Возрадуемся, друзья! — А где награда? — А какую ты хочешь? — Которую обычно дарят спасителям принцессы. Он вдруг поворачивается ко мне лицом — слишком близко. Лицо его в свете, лучи падают прямо на хитрые зелёные глаза. Он опускает взгляд ниже, задерживая его на губах, затем переводит его в район скулы, как будто сам не может выбрать, куда именно смотреть. А я не могу выдохнуть, сглотнув от этого неожиданного действия. Он видит мой шок и отходит к холодильнику, берёт стакан воды, пьёт. Делает радио громче и смотрит в окно. Я вижу, как горят его уши. Как будто ничего не было. Как будто мы только что не дышали в одну сторону, не были в полушаге от чего-то, о чём оба предпочитаем молчать. После завтрака начинается великое ничегонеделание с элементами бытового экстрима. Я мою посуду — это уже странно, потому что обычно мы оба делаем вид, что её не существует, пока гора в раковине не начинает напоминать арт-инсталляцию. Даже несмотря на то, что я – заядлый чистюля, мыть посуду я просто ненавижу, но делаю это, потому что синеволосый ненавидит мыть её ещё больше. А потому преодолевать себя уже не кажется таким сложным. Это ведь ради него. Гин стоит рядом, опирается о косяк и жуёт зубочистку, как будто у него важная сцена в фильме про ленивого детектива или главу мафии. Я пока не определился. — Тарелки натри, Томас Шелби, — хмыкаю в сторону Эленберга, качая головой, пока Гин не выбрасывает зубочистку в урну. — Мы могли бы завести посудомойку. — Мы могли бы завести совесть. А то у тебя её, видимо, и в помине нет. — Слишком дорогая в обслуживании. Я не выдерживаю, выдаю многозначительное «пффф» и закатываю глаза, уже через секунду швыряя в Эленберга тряпкой. Совесть у него, люди добрые, в обслуживании дорогая! — Блять, я в ахуеляндии, тарелки три, сказочник! А потом бегом отписываться от цитатников «Вконтакте», тебе, особо впечатлительному, такие вещи вообще показывать нельзя! — «Ирод» ловит полотенце одним движением, и с горделивым видом подходит ко мне, толкая уже вторую зубочистку меж зубов. Мы молчим, на кухне едва слышно играет радио, перебивающееся редкими лязгами тарелок. Натирает, гляньте-ка, не противится. — Знаешь… И я вновь закатываю глаза в ожидании очередной цитаты — слишком хорошо его знаю, уже мысленно швыряя в тело второй по счету тряпкой. — Я не слушаю тех, кто не может дотянуться до моей звезды, — вижу, как он еле сдерживает смех, но уже слишком поздно — тряпка мигом летит в синеволосого, вызывая очередную волну хохота. — Ой, блять… — он встаёт передо мной, и я понимаю, что сейчас будет очередная нелепая выходка. Настраиваю себя на нужный лад, дабы не позволить своему другу позорно помереть от удара тряпкой. Эленберг вытягивает вперед левую руку, а после и средний палец, и, меняя направление, выдает коронное: — Люблю. Уважаю. Нахуй посылаю. Всё, габела. Финита ля комедия. Тушите свечи. Ему повезло, что у меня очень хорошее самообладание, иначе я бы действительно отпиздил его тряпкой за эти цитаты, которые я искренне ненавидел, на месте. — Смурфетта… это пиздец… — Неважно, что говорят крысы за спиной у кисы! — срываюсь с места, попутно заворачивая полотенце в плотный жгут, и бегу от внезапно рванувшего к спальне Гина. Он смеётся в голос, оббегает мебель, создавая мне препятствия, но в итоге всё равно отхватывает по затылку тряпкой. — Ой, что творится… правильно мать говорила: бандитский Петербург, — шепчет Гин, потирая ушибленную часть головы, а я молчу, с гордостью возвращаясь на кухню. Закончилось ли всё на этом? Нет. Посуду мы преодолели под включенную на колонках (непривычную для Гина) песню. Тем не менее, он качался и пел её вслух, как мог, а я просто слушал и, в каком-то смысле, охуевал, приговаривая, что Эленберг буквально олицетворял фразу «угадай чё сделаю сегодня». Модные журналы, глянцевые страницы, Она всю ночь рыдала, ночью ей не спится, Новые заколки, новые колечки, И очередное разбилось сердечко. Нарощенные ногти, в носу серёжка, Она ищет свою жертву глазами кошки… Где-то в четыре утра у нас начинается спор — стоит ли пересматривать «Кошмар на улице Вязов» или лучше что-то лёгкое, где никто не умирает и не проваливается в чужие сны. Он за ужастик. Я — за мультфильмы. В итоге смотрим какую-то полудокументалку про животных. Там пингвины, слоны, медузы, закадровый голос говорит что-то проникновенное. Мы оба притихли, но я чувствую, как он смотрит на экран, не мигая. Иногда — на меня. Я — на него, украдкой. В такие моменты мне кажется, что в квартире нет ни окон, ни стен, только этот свет от экрана и его профиль. Естественно, я, как человек, профессия которого позволяет извращаться, сделал нам пару-тройку «лонг айлендов». А потом в ход пошли «космополитен», «голубая лагуна» и моя любимая «кровавая Мэри». По итогу синеволосый просто сидел с бутылкой апероля в руках, прижимая её к себе, и молча смотрел фильм до самой концовки. Мне кажется, что он либо сильно устал, либо сильно пьяный. В попытке отвлечь вытащил его курить, и всё равно, несмотря на ворчание соседей, мы курили прямо в парадной. — Знаешь, ты изменился, — шепчет Гин, дожидаясь, пока я подкурю сигарету с его рук. — Это ты к чему? — выдыхаю, поднимая голову. Никак не могу привыкнуть к его новой обуви, с ней он ещё более высокий. — Не знаю. Просто стал… не таким закрытым. Или я стал ближе, ты привык. В первое время из тебя слова и клещами не выудить было. Я не знаю, как на это реагировать. Что-то в горле щёлкает — некомфортно. Как будто внутри меня завёлся переключатель, и кто-то случайно на него нажал. — Ты всегда был ближе, чем хотелось, — говорю тихо, стряхивая пепел в сторону. Простите, баба Нина, сегодня воспитание хромает. Несмотря на то, что прошло достаточно времени, мой страх привязанности никуда не делся. Да и о моих чувствах мы, так или иначе, оба будто постарались позабыть, хотя Эленберг, думаю, всё-таки не поверил в тот диалог в баре. Интересно, помнит ли он о нём? — Тебе это не нравится? — поворачивается ко мне всем телом, смотря строго в глаза. Я качаю головой, упираясь спиной о стену. — Знаешь, я привык к тебе. Но это далось мне тяжело, и моментами всё равно страшно. Гин молчит, его взгляд смягчается. Он кивает, делая очередную затяжку. Внезапно его татуированная рука касается моей, и бледные пальцы скользят по запястью, заставляя меня столкнуться с явным недопониманием в моих глазах. — Ромэо, я не страшный. Я не отвечаю. Его прикосновения — как тест на прочность, а я всё равно не могу остановиться. Я чувствую, как его рука медленно охватывает мою. Пальцы перебирают каждый сустав, запястье. Это не обычное прикосновение, на коих я уже не зацикливаюсь, ссылаясь на тактильность Гина. Он осторожно тянет меня ближе, и я не отстраняюсь. Именно таких прикосновений Эленберг себе раньше не позволял. Не понимаю, влияет ли так алкоголь на мою сенсорику, или я сам накручиваю себя, желая видеть взаимность там, где её нет. — Ты не страшный. Но я всё равно боюсь, — каюсь, качая головой. Какой-то вечер откровений. Он как будто не слышит меня. Просто прижимается к телу, и я уже упираюсь ладонями в грудь. Горячие руки скользят по моей шее, не оставляя следов, но я ощущаю тепло его кожи, даже сквозь ткань футболки. Мои плечи напряжены. Это не потому что он слишком близко — это потому что мне не хочется, чтобы это прекратилось. Да, точно алкоголь. — А так? — его голос — тихий, едва слышный, но слишком близкий. Он не отпускает, пальцы и дальше рисуют замысловатые узоры на моей коже, и я чувствую, как он ждёт ответ. Мой ответ. А я не знаю, что ответить. Вместо этого тушу сигарету и тянусь к его руке, медленно, не спеша, сжимая пальцы в замок. В трезвом виде я себе подобных выходок не позволю никогда, но сейчас можно. Гин ничего не говорит, но его дыхание становится чуть прерывистым, а фаланги на моей шее чуть сильнее сжимаются, выбивая из меня едва слышный стон. Я снова чувствую его тепло. Чувствую его самого. — Ты меня не отпустишь? — шепчу едва слышно, наблюдая, как пьяные глаза вновь фокусируются на моих губах, как тогда утром. — Я не собираюсь, — отвечает он. Его рука, скользнув вдоль скулы, теперь ложится мне на спину. Чувствую, как пальцы дрожат, почти трясутся. Решаю уложить голову на его плечо, выжидающе закинув её наверх, теперь лицо моего приятеля совсем рядом. Он не двигается, не отстраняется. Он ждёт. Я тоже. Мы оба не знаем, чего ждём, но это ощущение уже достаточно сильное. Я прижимаюсь к нему чуть сильнее. Почти невольно. — Мэл, я очень пьян и могу сделать то, что может тебя напугать. Мои руки слегка дрожат. Я боюсь этого ощущения, но одновременно не могу от него отойти, хоть я не хочу поддаваться страху. Да, я не поддамся. Как минимум, не сейчас. И с кем угодно, но не с ним. Чувствую, как ладонь Гина ложится на моё лицо, мягко, почти нежно. Он медленно, не торопясь, толкает меня к стене, нависая сверху, и теперь его лицо очень близко, губы — на расстоянии сантиметра. И я уже знаю, что это может быть тем моментом, после которого всё будет другим. Но не могу отстраниться. — Сделай, а я скажу, было ли мне страшно, — пьяно шепчу, не выдержав. И его губы — почти касаются моих. Почти. Но он, как и я, не решается перейти эту границу. Он просто смотрит в мои абсолютно стеклянные глаза, и я делаю то же самое, даже не смущаясь в такой интимный момент. Плевать, что он подумает, я хочу, чтобы он знал о моём желании. Жалеть буду завтра. А сейчас, чёрт возьми, нет. Я не отступлю. Я не… Не успеваю закончить свой поток мыслей, как чувствую чужие губы на своих. Гин притягивает меня к себе плотнее, касаясь моих губ сперва робко, как обычно бывает в романтических фильмах, будто изучая новую территорию, а после целует так, будто ждал этого очень и очень долго. Так жадно, что у меня складывается ощущение, будто я для него — не человек, а победный глоток воды после долгого забега. Так властно, что я не отпираюсь, а молча принимаю свою роль, которая меня, к слову, вполне устраивает. Внутри всё просто кипит, сердце стучит, как бешеное. Не выдерживая, я сам зарываюсь пальцами в его волосы, и, обнимая за шею, начинаю вести этот жестокий, но такой желанный для нас обоих танец. Это длится не так долго, и Эленберг перехватывает у меня возможность управлять. Я только сейчас понял, что я ждал этого. Очень ждал. Цепляюсь пальцами за его спину, он — за мою талию, а после и вовсе спускает руки к ягодицам, подхватывая меня в воздухе, и в ответ я обвиваю его бёдра ногами. Губы со временем опухли, кто-то снизу открыл дверь, видимо, почуяв сигаретный дым, но мне всё равно. Я правда целую его. Целую, как в последний раз. Так, будто ничего подобного испытать у меня больше не получится. Даже стеснение отошло на второй план — я стонал в поцелуй, извивался и вжимался в тело, пока он из глубокого «французского» переходил на короткие чмоки в губы, а после возвращался в уже привычный для нас темп. Казалось, что мы этим самым признаёмся друг другу в чём-то абсолютно удивительном, в том, что нельзя показывать никому. Как бы не хотелось, но кислород имеет свойство заканчиваться при долгих поцелуях, и мы, хоть и через силу, но отстранились друг от друга. По ощущениям, и тому, как припухли губы Эленберга, продлилось всё без малого минут десять. Я продолжал фиксироваться в том же положении на его руках, периодически вновь кратко касаясь его губ, пока он не спустил меня на землю, аккуратно сплетая наши пальцы. Этот жест показался мне особенно тёплым. Ощущение тревоги сейчас исчезло с концами, и я выдохнул полной грудью, поражаясь тому, как люди умудряются жить без постоянного чувства страха. Он не спешит возвращаться. Мы оба не спешим. Мы оба не знаем, что будет после этого, но сейчас — это важно. Это момент. Я прижимаюсь к нему, и его рука скользит ещё ниже, касаясь моих бедер. Пальцы не застревают, но и не отпускают. Они держат меня так, как будто хотят доказать мне, что не отпустят. Не сдерживаясь, синеволосый наклоняется вновь, и вот в этот момент, когда его губы опять касаются моих, я понимаю очень важную для себя вещь. — Не боишься? — шепчет Эленберг мне в губы, и я отрицательно киваю головой, касаясь его в кратком поцелуе. Я не хочу думать о том, как дурацкий просмотр фильма перешёл в нечто подобное, но внутри что-то изменилось. Будто моё сердце — старая панелька с выбитыми окнами, и в одном внезапно загорелся свет. От этих мыслей на глазах проступили слёзы. Я беру его руку, с нежностью целуя куда-то в запястье. Переворачиваю, дотрагиваясь подушечкой указательного пальца до ладони, и поднимаю взгляд в его глаза. Мне слишком трудно это сказать, но я знаю, что он поймёт. Начинаю неловко выводить пальцем буквы на ладони Эленберга. Сначала идёт «с», а за ней следует аккуратная «т», «о» и далее по списку. До тех пор, пока я не заканчиваю предложение, надавив на нежную кожу, обозначив точку. — …с тобой мне не страшно, — шепчет Гин, и я киваю, подтверждая, что именно это я и хотел сказать.