Комната с видом на Неву

Воздух между нами был электрическим — и это пугало. Я никогда не умел быть близко. Никогда не верил, что кто-то может быть рядом и не исчезнуть. Смирившись с неловкостью, мы вернулись домой. Комната дышала тишиной. Старые доски пола скрипели даже под неподвижностью. Где-то в глубине квартиры монотонно тикали часы, как будто напоминая, что этот момент тоже конечен. С кухни доносился редкий, ленивый капель — вода из крана, который я так и не починил. Синеволосый смотрел на меня — без обвинения, без вопросов, просто ждал. И в этом взгляде было что-то опасно нежное. Слишком нежное для меня. Как снег в апреле, который всё равно растает, даже если ты захочешь его удержать. — Ты ведь знал, что это случится, — сказал я, почти шёпотом. Слова повисли в воздухе, впитались в шторы, осели на старом подоконнике. Гин молчал. Потом перевёл взгляд в окно. Петербург за стеклом был в мерцающей дымке: уличные фонари размывали вечер в золотисто-синюю акварель. Мелкий дождь бил по стеклу, как будто писал что-то на нём — и тут же стирал. — Я надеялся, — сказал Эленберг.  — Но знал — нет. С тобой ничего нельзя знать наверняка. Я усмехнулся, коротко, почти горько. Он прав. Шагнул ближе. Медленно. Как возвращаются в дом, пахнущий вчерашним кофе, холодными батареями и книгами, забытыми под подушкой. Как возвращаются к чему-то живому. К кому-то живому. — Что ты чувствуешь? Синеволосый посмотрел на меня. Его глаза были невероятно светлыми — словно лунный свет в глубокой воде. Я задержал взгляд чуть дольше, чем следовало. И почувствовал, как внутри что-то поддалось, растаяло. — Боюсь, что проснусь, — тихо сказал Гин. Я дотронулся до его лица. Осторожно. Подушечками пальцев — как к фреске в разрушенной церкви. Его кожа была тёплой. Живой. Он был настоящим. Здесь. Из коридора донёсся глухой звук — как будто кто-то прошёл мимо, или просто дом вспомнил, что он старый.  Мелькнула мысль: в этой комнате всё живое — даже стены. Даже мы. Пальцы мягко коснулись бледной скулы. Кожа Эленберга — как поверхность воды в чашке, оставленной на подоконнике: тёплая и уязвимая. Казалось, если в этот момент пошевелиться — всё расплеснётся. Всё исчезнет. Гин не отводил взгляда. И в этих прозрачных глазах вдруг стало так много вопросов, на которые нельзя ответить словами. Только жестами. Он чуть наклонил голову — совсем немного. Так, как будто ветер склонил листву. Я ощутил нечто новое для себя. Как всё внутри отзывается на это движение — робко, неуверенно, но неотвратимо. Это завораживало. И я не думал. Просто позволил себе остаться в этом моменте. Привстал на носочки, а мой лоб почти коснулся его. Чужое дыхание стало заметным — оно щекотало кожу. Медленное, сдержанное, как будто он боялся вдохнуть глубже и разрушить эту хрупкость.  И тогда я впервые сам поцеловал его. Не резко. Не как в кино, где всё должно быть «эффектно». А по-настоящему. С замиранием. С сомнением. С тёплой, дрожащей уверенностью, что это нужно не только мне. Синеволосый не отстранился. Он только чуть сжал мой рукав — тонкими пальцами, будто держался за что-то внутри меня. За что-то, что сам же и разглядел. За окном по-прежнему шёл дождь. Вода стекала по стеклу длинными вертикальными линиями — как будто мир снаружи перестал двигаться, остался в фоне. А мы были здесь. Я почувствовал, как между нами почти нет воздуха… и границ. Они просто исчезли, больше нет никакого Мэла, никакого Гина, никаких Ромэо и Смурфетты. Мы – одно целое, буквально один организм, и мне до ужаса странно ощущать это. Мы оставались в этом поцелуе — тёплом, тихом, почти вне времени. Я чувствовал, как Гин дышит, как дрожат его пальцы на моём запястье. Всё казалось правильным. По-своему пугающе правильным. И вдруг — хлопок. Резкий. Не в комнате — где-то за стеной. Или этажом выше. Или... внутри. Мы оба вздрогнули, как по команде. Гин отстранился первым. Его глаза были всё ещё близко — и теперь в них мелькнуло нечто новое. Тень. Напряжённая, как перед грозой. — Ты это слышал? — спросил он. Я кивнул. Пульс в висках стал громче тишины. Ещё один звук. На этот раз ближе. Глухой — будто старый шкаф сдвинули по полу. Дом застонал. Не громко — но с какой-то органической болью. Будто стены давно не просыпались и были недовольны. — Это сквозняк, — сказал я, но сам не поверил. И он не поверил. Мы оба знали, что в этой квартире нет окон, которые могли бы захлопнуться. Все они закрыты. Гин молча подошёл к двери в коридор и прислушался. Я смотрел, как он замер — крепкая фигура в полутьме, синие волосы слиплись от влаги. Он показался мне вдруг очень хрупким. Не от страха, а от чего-то неясного, более глубокого. — Здесь что-то есть, — тихо сказал Эленберг. Не как испуганный человек, а так, будто там что-то нормальное. Я шагнул за ним. Остановился рядом. И в этот момент в коридоре мигнул свет. Только на долю секунды. Но этого хватило — чтобы на стене напротив мелькнула тень. Высокая. Чужая. Мы переглянулись. Гин сжал мою руку. Свет больше не мигал, но ощущение присутствия осталось. Густое, липкое, как пар в ванной, в которой никто не купался. Синеволосый не отпускал моей руки — и я чувствовал, как напряжены его пальцы, как в них бьётся пульс. — Это... — начал он, но не закончил. Потому что в следующую секунду мы услышали шаги. Тихие. Прерывистые. Они доносились с кухни. Медленно, как будто кто-то ступал босыми ногами по линолеуму. — Подожди здесь, — прошептал я, но Гин покачал головой. — Нет. Я иду с тобой. Мы вместе шагнули вперёд. Прошли по коридору — мимо вешалки, на которой висело всего два пальто. Мимо зеркала, которое всегда запотевало изнутри, хотя в коридоре не было влаги. Мимо дверей, которые почему-то никогда не закрывались до конца. На кухне горел тусклый свет. Одинокая лампа под потолком, слегка подрагивающая, как пламя свечи. И за столом — кто-то сидел. Сгорбленная фигура. В пальто. Взгляд — в окно. Спиной к нам. Но я узнал силуэт сразу. Себя. Я замер. Гин выдохнул и шагнул ближе, словно пытаясь убедиться в том, что он видит. — Мэл… — позвал он, но голос прозвучал неуверенно, как будто он не был уверен, кого зовёт. Тень — я, другой я — медленно обернулся. Но лицо осталось в полутени. Всё, что я видел — это глаза. Свои. Только младше на восемь лет ровно. Глубже. Пустее. — Ты же знал, что я здесь, — сказал он. Мой голос. Только будто не преломлённый временем. «Мои» глаза покраснели от слёз, и было больно смотреть на это. Гин сжал мою руку сильнее. Я не отстранился.  — Что это? — спросил он, но я не ответил. Я смотрел на себя, ощущение такое, словно нахожусь под влиянием паралича. Всё затихло. Человек в кресле явно ждал от меня хоть одного слова, а я не мог даже открыть своего рта. Комната начала постепенно сужаться, и Эленберг резко куда-то исчез, оставив меня наедине с чудовищем, что из человека медленно превращалась с чёрную, длиннорукую тварь. Тень поднялась с места, её движения становились всё более искажёнными, будто она переставала быть частью этого мира. Я чувствовал, как что-то тяжелое, зловещее тянет меня в её сторону. Это был не просто кошмар. Это было нечто живое, что дышало и щёлкало зубами. — Ты шлюха, Мэл, — сказал он. Голос был моим, но не моим. Словно отголоски из прошлого. Эти слова были такими знакомыми. Они сливались с моими воспоминаниями. Грубыми, колкими.  — Ты всегда был таким. Ты не понимаешь, кто ты, потому что всё забыл. Ты забыл, кому принадлежишь. Моё сердце забилось быстрее. Я замер, пытаясь понять, что происходит. — Ты забыл, кто тебя взял. Ты был моим, и ты так и останешься, — продолжал этот человек, он встал ближе, и его глаза уже не были моими, но они были мне знакомы. Отвратительные. Тёмные. Глубокие. Я ненавидел эти глаза. С каждой фразой я всё больше чувствовал, как уходит почва из-под ног. Всё это было знакомо, как рваная одежда, которую ты пытаешься прикрыть, но всё равно видишь прорехи. Эти слова уже не были просто словами. – Понравилось тогда, Мэлберг, хочешь продолжения? — прошептал он, а его дыхание стало таким близким, что я почувствовал холод на своей шее.  — Ты принадлежишь мне. Ты – моя вещь. Я почувствовал, как этот человек смотрит на меня. Не просто глазами. Он будто видел меня насквозь, как будто знал всё, что скрыто под кожей, всё, о чём я пытался забыть. Прошлое. Обиды. Всё то, что я пытался закопать, закрыть, избавиться. — Мечтаешь, что тебя, мразь, на груди пригреют? Ты думаешь, что тебя полюбят? — его голос стал пугающе высоким, скрипучим, как у человека, который не может отдать тебе что-то, но при этом отчаянно пытается контролировать.  — Шлюха хочет любви? Маленький, ты так и не понял.  Никакой любви.  Тебе нельзя.  Можно только ноги раздвигать, это ты умеешь.  Идём ко мне.  Давай.  Парни, мальчику нужны табле… Я закричал. Я сам не понял, откуда взялся этот крик. Это был не просто крик. Это был вопль о помощи. Я не знал, где я, где Гин, где конец этого кошмара. Словно резко просыпаюсь, и буквально подскакиваю на месте. На глазах — слёзы, а за моей спиной абсолютно никого, та же самая квартира в Мурино, и я только на днях собрал этот несчастный белый стол. Никаких чудовищ. Только я. Поднимаюсь, утирая остатки солёных дорожек с щёк. Наконец-то закончилось. Гина рядом нет. И я в Мурино, хотя только что был на Дворцовой. Чёрт… Я уже жил этот день, я его помню. Помню так хорошо, что кожу пробивают мурашки. Почему? Я… во сне? Пожалуйста, только не это. Мозг, не возвращай меня туда. Мэл, проснись, проснись, проснись! Проснись, блять, проснись!  Проснись. Моргаю - я в какой-то незнакомой мне заброшке. Мне снова 20 лет, вернулся на три года назад. Моргаю вновь - тело не двигается, и в рот толкают незнакомые таблетки, от которых я активно хотел бы избавиться, но меня вынуждают проглотить. Их шестеро. Шестеро незнакомцев. Хотя нет, один, все таки, знакомый – Игнат Вербинский. Человек, что когда-то помог мне обустроиться в Петербурге, нашёл квартиру, а после и вовсе стал самым близким. Ближе, чем семья, чем моя дорогая мама, ближе самой бабушки, которую я любил до ужаса. Именно его рука толкает мне в рот новые «ешки», поглаживая по голове. Он шепчет мне на ухо «глотай, сучка, глотай», и я глотаю, будто бы не умею сам принимать решения. Я знаю, что будет дальше. Не хочу. Не хочу вспоминать. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Проснись. Всё становится размытым, дезориентация охватила меня полностью в свои сети, и я уже не понимаю где я, и что происходит вокруг. Чужие руки снимают с меня брюки, тело в какой-то непонятной, липкой субстанции. Моргаю - и меня используют. Все шестеро по очереди. Пытаюсь вырваться, кричу, извиваюсь, делаю все, лишь бы грязные руки не трогали меня, пока Вербинский не отвешивает мне очередную пощёчину, и я вновь не становлюсь послушной куклой, позволяющей пользоваться собственным телом. – Мэл у нас такой хороший мальчик, да? Давай, маленький, постарайся. Раздвинь пошире, да, вот так. Будь умницей. Не даю ему договорить, меня тошнит прямо на собственное голое тело, но тем, кто пристроился к нему со всех сторон, видимо, абсолютно всё равно.  Время идет, и я уже даже не реагирую. Спустя несколько часов и вовсе отдаюсь с концами, не получая абсолютно никакого удовольствия - мой член вялый и тело не даёт ни единого сигнала о возбуждении в мозг. Я просто терплю. Терплю до талого, несмотря на то, что даже кровь уже не стекает по ногам. Вновь моргаю. Никого нет рядом. Я голый. Сижу под тем же самым белым столом, что оставил в 848-ой квартире. Внезапно с кровати раздается звонок, и я, прихрамывая, медленно дохожу до телефона. Дальше лекция о том, как некрасиво было с моей стороны терять сознание, как я разочаровал других, как обблевал себя, что ему, между прочим, не очень понравилось. Как мерзко ему было везти меня на его новенькой машине и тащить на плече домой. Он бросил меня прямо в прихожей, где я и очнулся. Голый, в чужих жидкостях, завернутый в какую-то непонятную олимпийку. Он меня предал. Отдал на растерзание, как кусок мяса, но я всё равно ему верю. Он не мог так поступить, это всё - ошибка, и я не жертва. Я не жертва. Я сам согласился поехать туда, хотел познакомиться с его друзьями. – Ты мне больше не нужен. Не умеешь терпеть, так сгинь. Наркоту на тебя тратить ещё. Одно действие, Мэлберг - подставить свою ёбаную дырку, чтобы парни отдохнули. И с этой хуйней не справился, ты просто ничтожество. Если он уйдёт, то я останусь один. Останусь один и не буду никому нужен. Ничего страшного в том, что он хочет дружить со мной таким образом, он же… моя семья, так? Фактически семья. Я им дорожу. Нельзя терять. Не смей терять, придурок. – Пожалуйста, не уходи, – шепчу тихо в трубку, лёжа на полу и свернувшись калачиком подле кровати. Лицо опухло от слёз, я закрываю рот дрожащей рукой, лишь бы не расплакаться сильнее. Внутри мне до безумия страшно слышать этот голос, я то и дело всхлипываю, ползу под тот же самый стол и утираю слёзы, начиная медленно биться головой о стену, лишь бы перебить эту боль.  – А чего? Чего мы плачем?  Голос на другом конце провода твёрд, как камень, но произносит эти слова с явной издёвкой. В нём нет ни капли любви или искренности. Я впиваюсь тонкими пальцами в собственные ноги, раздирая кожу искусанными ногтями, и дрожу, дрожу, дрожу, пытаясь собраться с тем, чтобы произнести хоть слово. – Дырку давал и не плакал. Всё просил «да, ещё!», – усмехается он, а я молчу, зная, что этого совершенно точно не было. Но мне плевать. Я ему верю даже сейчас. Мне нужно выпросить прощение. Мне нужно доказать, что я достоин быть рядом с ним. Лишь бы он не ушёл. – Ты шлюха. Шлюхой был, шлюхой и останешься. Запомни, блять, у тебя нет имени, слышишь?  Киваю головой, но в силах произнести заветное «да», и громко всхлипываю в трубку, поднимаясь с места, следуя на дрожащих ногах на кухню. Тут же распаковываю первые попавшиеся пачки с какими-то сине-белыми таблетками, набираю горсть в ладонь, мнусь пару секунд, вспоминая о собственной семье, и толкаю их в рот. Они выпадают, пачкая столешницу моей собственной слюной, а я всё равно подбираю и сую их в ротовую полость, быстро запивая водой. Следом так же вскрываю упаковки с анальгетиками, проглатывая их под громкий смех моего собеседника.  Я не считал, сколько их было. Просто глотал. Один за одной — щёлк, щёлк, как кости в пальцах. Горький привкус — уже не чувствую. Вода кончилась где-то на десятой. Потом просто так — всухую, через боль в горле. Желудок ноет. Он как сжатый кулак внутри меня. Пульс отзывается в висках, в зубах, даже в глазах. Меня трясёт. Тело то в жару, то в холод кидает. Всё неправильно. Всё чужое. А я сижу на полу кухни, спина прислонена к шкафу. Колени поджаты, как у ребёнка, которому страшно. Только я не ребёнок. Он явно слышит шум кластеров, и доволен мной, а это всё, что мне требуется сейчас, хоть мне и режет уши смех на другом конце провода. – Ты что, таблетки там глотаешь?  Он продолжает смеяться, а я ложусь на пол, подавляя рвотные позывы. То ли от огромного количества воды, то ли от того, что таблетки начали прожигать желудок.   – Моё ты солнышко, смотрите, таблеточки он глотает. Молодец. Жду новостей в пабликах.   Я вновь послушно киваю головой, пряча опухшее от слёз лицо в ладонях, и рыдаю. Так тихо, что сам не слышу, кричу в никуда, вцепившись зубами в собственную руку. *** Таблетки я ощущал физически, во рту был мерзкий привкус, а сами они больно жгли желудок. Что не удивительно. Вспоминаю уроки биологии. Соприкоснувшись с желудочной кислотой они начали растворяться. Сначала медленно — оболочка, тонкая и гладкая, поддавалась кислоте не сразу. Но потом началось настоящее действие: я почти мог представить, как она трещит, лопается под давлением, как крошечные частицы расползаются по жидкой среде внутри меня.  Я сидел молча, прислушиваясь. Это было странное, почти медитативное чувство — осознавать, что крохотная таблетка всегда разваливается на молекулы, чтобы сработать там, где нужно. Внутри меня — маленькая химия спасения. Но не в моём случае. Телефон молчал, Игнат уже давно сбросил трубку. А я так и лежал на холодном полу, и ощущал себя абсолютно бесполезным, не сумевшим выполнить элементарные действия, лишь бы мой единственный близкий был доволен. Нужно проснуться. Нельзя спать. Нельзя спа… Вновь моргаю. В моих руках телефон. Пальцы как из ваты. Кнопки — слишком яркие, слишком громкие. 1… 1… 2. Простые цифры, а будто сквозь стену. Гудок. Один. Второй. — Скорая. — Помогите, — сиплю.  — Я… я наглотался таблеток. Обезболивающие. Не знаю… много. Очень. Очень много. Тишина. Потом — голос, резкий, деловой. Меня спрашивают имя, адрес. Я говорю. Наверное. Я надеюсь. Вдруг начинаю плакать. Не от жалости к себе. Не от боли. От того, что на секунду захотел жить. Честно. Прямо сейчас. А поздно. Тошнит. Сильно. Внутри всё выворачивает, но я ничего не могу сделать — даже вставать страшно. Слюна стекает по подбородку. Я держусь за живот, как будто пытаюсь не дать ему развалиться. Горит всё. Даже глаза. — Мы уже в пути. Потерпите, Вы меня слышите? — голос сквозь ватный кокон. — Я не хочу умирать… — шепчу. И правда не хочу. Но мне никто не обещал, что я теперь могу выбрать. – Юноша, мы в пути. Говорите со мной. Как Вас зовут?  – Мэл… – Не слышу. – М..Мэл.. – Не слышу, повторите! – Мэл! *** — Мэл, Мэл! — резко открываю глаза. Напуганный Эленберг держится за мои плечи. Голова кружится так, будто он не просто тряс меня, пытаясь разбудить, а отправил на самую экстремальную горку в парке аттракционов. В его глазах — тревога. Почему он боится? — Что с тобой? — спрашиваю опухшими губами. То ли от слёз, то ли от алкоголя. — Ты кричал, — шепчет Гин, притягивая меня к себе вплотную. Я выдыхаю. Мы на полу, вокруг — бутылки из-под пива, а на небольшом телевизоре идёт документалка про животных. Помню, как спорили, а потом сошлись на том, что будем смотреть её. Видимо, уснул в процессе. — Что кричал? — опускаю глаза, уже догадываясь, что там было. Гин молчит, медленно поглаживает меня по спине и внезапно касается губами макушки. Эти же губы я целовал во сне, и теперь больно осознавать, что те поцелуи мне только приснились. — Звал меня, просил помощи… Говорил, что не хочешь умирать, — отвечает он, прижимая меня так сильно, что я ощущаю хруст в рёбрах. — Прости. Напугал, — не вижу свои глаза, но уверен, что они выглядят пустыми. На душе — неприятный осадок из-за того, что заставил его переживать. — Что тебе снилось? Медленно поднимаю на него глаза. Теперь не увернуться. В течение следующего часа выдаю всё, что только можно. И про Игната. И про то, как знакомил его с семьёй, считая до ужаса близким. И про изнасилование. И про наркотики. И про попытку суицида. Гин смотрит на меня стеклянными глазами. Его губы сжаты, а руки убраны в карманы, но я почти уверен, что он сжимает их в кулаки. Мы молчим. Молчим долго, пока я не слышу, как он скрипит зубами. Есть у немца такая привычка. — Он умер? — спрашивает тихо, вновь притягивая меня к себе. Я пожимаю плечами, не зная, что ответить. — Не знаю. Не интересовался. — И не надо, — Гин толкает меж зубов сигарету и уходит курить. Сам, в одиночку, даже не позвав меня. Но возвращается — смотрит на меня глазами, полными ярости и животной ненависти, обращённой явно не ко мне. Я надеюсь. — Узнаю, что жив — убью, — цедит сквозь зубы, а я так и остаюсь сидеть один в комнате, слыша, как из парадной доносится звон разбитого стекла и крики ярости. Пять часов утра. Я почти уверен, что мой приятель выбивает окна.