Комната с видом на Неву

Я остаюсь сидеть. Слышу, как где-то в парадной взрывается стекло — с таким звуком, будто что-то хрупкое внутри меня тоже трескается. Крики. Чей-то возмущённый вопль — будто эхо в пустом колодце. Я не шевелюсь. Не могу. Ноги будто приросли к полу, голова тяжёлая, мысли путаются. Узнаю, что жив — убью. Эти слова висят в комнате, цепляются за стены, как липкие комки пыли. Я должен что-то сделать. Должен... Но я сижу. Молча. Как тогда. Когда всё рушилось, а я просто позволял это. И только когда тишина режет уши — такая глухая, страшная — я, пошатываясь, поднимаюсь. Квартира пустая, холодная. Пахнет табаком и отчаянием. Я босиком, в одних шортах. На улице февраль. Плевать. Выбегаю на лестницу. Дверь распахнута. Запах крови и злости будто застрял в стенах. На втором этаже — выбитые окна. Осколки блестят, как лёд, а пол покрыт широкими каплями крови. И в проёме двери высовывается сонная баба Нина — в рыжем халате, с испуганными глазами. — Господи, что происходит... — шепчет она. Я ничего не отвечаю. Только резко втягиваю воздух и бросаюсь вниз по лестнице, не додумавшись закрыть дверь. Улица залита холодным светом фонарей. Где-то впереди, у тёмной линии дороги, быстро идёт Эленберг. Опущенные плечи, руки в карманах, походка пружинит от злости. А за ним тянется дорожка крови. — Гин! Я бегу за ним, спотыкаясь, босыми ногами по сырому асфальту. То ли это кровь от выбитых окон, то ли он опять вскрылся. Стеклом. Даже думать не хочу. — Гин, стой! Пожалуйста, стой! Но он не оборачивается. Не слышит. Или не хочет слышать. Кричу, захлёбываюсь в воздухе, и каждый его шаг отдаляет меня. Словно тогда. Словно в самый страшный день, когда я остался один, а весь мир вокруг оглох к моим крикам. Больно. Так больно, что не продохнуть. Шорох шин где-то сбоку, гул далёкого метро под ногами — всё сливается в одно большое, глухое "ничего". — Прошу... стой... — вырывается у меня сиплым голосом. И в какой-то момент ноги просто подгибаются. Почему он не останавливается? Я падаю на колени. Асфальт холодный, мокрый после недавнего дождя. Бьётся о кожу, будто карает. Я зарываю лицо в ладони и плачу. Беззвучно сначала. А потом громко, отчаянно, так, что сдавливает горло. Вокруг всё тот же холодный город. Пустые окна. Безразличные стены. Холодно и сыро. И только я сейчас — маленький, жалкий, раздавленный своим собственным бессилием. Где-то впереди, в темноте, растворяется Гин. Растворяется вместе со всем, что у меня было. Неужели ему стало мерзко?  Мне плевать, что я в одних шортах на холодном асфальте. Плевать, что вокруг пусто, что кто-то может видеть. Только бы он остановился. Только бы... Шорох. Я слышу шорох шагов. Тяжёлых. Резких. Поднимаю голову — сквозь слёзы, сквозь горький липкий воздух. Гин стоит в десяти шагах. Замер. Смотрит на меня. Долго. Так долго, что у меня начинает дрожать всё внутри. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, словно выжимая кровь из сосудов, что тяжёлыми каплями падает на асфальт. Как дрожит жилка на шее. Стало немного спокойнее.  Он ничего не говорит. Просто стоит и смотрит. Как будто что-то в нём трескается. Как будто он сам не понимает, как мы дошли до такого, либо же ощущает полное омерзение к моей личности после рассказанного. Обсудить мы, увы, не успели. Я всхлипываю — жалко, противно самому себе. И в этот момент он медленно идёт ко мне. Медленно. Как будто боится меня спугнуть. Я прижимаюсь к земле, инстинктивно — словно от удара. Не знаю почему. Но вместо удара — сильные, горячие руки подхватывают меня. Гин аккуратно берёт меня на руки. Как что-то хрупкое. Как что-то, что можно случайно сломать. Я утыкаюсь лбом ему в шею — кожа тёплая, пахнет табаком и кровью. Он ничего не говорит. Просто держит. Крепко, намертво. Я слышу его дыхание. Частое. Сбитое. Слышу, как в груди у него грохочет сердце. Я всхлипываю, цепляясь за его худую куртку, сжимаю пальцами ткань, как будто боюсь, что он исчезнет. Он не исчезает. Он идёт.  Отпускает меня на землю, ставя босыми ногами на носы тяжёлых «берцев», накидывает куртку на покрасневшие от холода плечи, и вновь берёт на руки. Шаги глухие, тяжёлые, как удары сердца. Я чувствую его тепло, слышу, как у него дрожит дыхание. Но всё равно холодно. Он не говорит ни слова. И я тоже. Нет слов для такого. Мы проходим сквозь двор, через тёмную парадную, по лестнице, где всё ещё валяются осколки стекла. Я сжимаюсь в его руках — мне страшно, стыдно, пусто. Зря я поделился этим отвратительным куском моей жизни.  Он заносит меня в квартиру, аккуратно опускает в прихожей, и я, не сумев устоять, падаю, усаживаясь на пол. Тёплый свет лампы вырывает из темноты кусочки наших теней. Гин присаживается рядом на секунду — смотрит на меня. Пальцы мягко касаются моего плеча — осторожно, как проверяют, живой ли ты. Мельком подмечаю его зрачки — узкие, он будто бы не со мной сейчас. Идёт к двери сразу справа от прихожей. Открывает её. Щёлкает выключателем. Тёплый свет выливается из ванной комнаты. Я слышу, как начинает шуметь вода — ровно, спокойно. Он набирает ванну. Я остаюсь сидеть на полу, обхватив руками колени, пока тёплый пар начинает заполнять коридор. Шорты липнут к коже. Я дрожу, но не только от холода. Через несколько минут он снова появляется в дверях. Молча тянет ко мне руку. Без вопросов.  Я хватаюсь за него — пальцы почти судорожно цепляются за его запястье — и поднимаюсь. Он ведёт меня за собой, в тёплый пар. Ванная небольшая. Белая плитка, запотевшее зеркало. Под взглядом понимаю, что нужно раздеться, кидаю испачканные шорты в корзину, оставшись полностью голым. Сейчас всё равно на стыд. Так стою секунду — может, две — просто смотрю, пока он не шепчет мне: «залезай». Забираюсь в ванну осторожно, касаюсь воды ногами, она обволакивает меня, обжигает кожу, согревает. Я выдыхаю, качая головой. Забота. Эленберг садится на стиральную машину, прикуривая сигарету. Мы молчим. Гин, словно ничего не замечая, всё так же остаётся сосредоточен на своих мыслях, и его глаза, даже когда они встречаются с моими, всё равно кажутся далекими, невидящими. Его пальцы, скользнувшие по плечу, словно были проверкой, что я всё ещё здесь, живой, что всё ещё в порядке. Но я не могу отделаться от ощущения, что в этот момент он был где-то далеко, далеко от меня, как будто я не мог удержать его. И что я вообще мог? Я не знаю, что именно заставляет меня двигаться, но вдруг я понимаю, что тяну его к себе за край одежды. Это не сдержанное движение, не взвешенный поступок — это просто необходимость, которая вырывается наружу, словно что-то невыносимо тяжёлое, что я не могу больше держать в себе. Я хватаю его за рукав, и мои пальцы почти судорожно цепляются, как будто если я отпущу, он снова исчезнет. Гин, словно бы не замечая, продолжает сидеть, но я чувствую, как его тело слегка напрягается, когда моё прикосновение заставляет его повернуться ко мне. Молчание в этот момент становится слишком тяжёлым, и я, не осознавая, начинаю дрожать. — Пожалуйста…— вырывается из меня, и я тут же подавляю этот стон, но он уже был слишком громким, слишком полным. Гин медленно наклоняется ко мне, но его взгляд такой же холодный, далёкий. Это всегда так — он не спешит, он всегда сдержан. А я уже не могу. Начинаю всхлипывать, мои плечи вздрагивают от рыданий, которые я никак не могу остановить. Мне страшно. Страшно, что он откажется от меня. Может быть ему мерзко? Он тоже считает меня шлюхой? — Гин, пожалуйста, не делай так, — я едва слышу свои слова сквозь всхлип, и они звучат так сильно, что я чувствую, как что-то внутри меня разрывается. Я поднимаю глаза, и в его взгляде теперь появляется нечто, что я не могу разобрать. Он не отвечает, но его руки касаются меня — так осторожно, как будто я хрупкая стеклянная фигурка, которую легко разбить. Но мне это уже не важно. Я очень боюсь его потерять после рассказанного. — Не уходи, — снова повторяю, и теперь я уже не думаю, что он может ответить. Я просто хочу, чтобы он не исчезал, чтобы в следующий раз, когда я открою глаза, он всё ещё был рядом. Он останется рядом, и ничего не будет снова таким пустым, холодным и недосягаемым, каким кажется сейчас. Между нами будто появилась километровая пропасть. Эленберг не говорит ни слова, просто поднимается с места, и я чувствую, как его движение захватывает пространство вокруг нас. Когда он оказывается рядом, я даже не успеваю понять, что происходит. Он просто начинает снимать одежду, а после и вовсе садится в ванну ко мне, не оставляя места для вопросов. Вода начинает переливаться через край, но мы оба не замечаем этого. Ванная наполняется паром, тёплым, душным воздухом, и я ощущаю, как его ладони скользят по моей спине, пытаясь успокоить, словно он знал, что мне нужно не просто его тело, но и его присутствие, его слово, его уверенность, которая, возможно, даже не существует. Мне не хватает слов, чтобы объяснить, что я чувствую. Я просто держусь за него, словно если отпущу — всё снова разрушится. Мы сидим друг напротив друга. Снова молчим. Аж непривычно. — Ты не шлюха. Слова Эленберга врезаются в уши, вынуждая меня резко вздрогнуть. Он придвигается вплотную, нависая над моим телом, а его губы внезапно касаются макушки. Гин не спешит, его слова не такие быстрые, как его действия, но они такие же точные, как и его движения. Он наклоняется ко мне, и его дыхание тёплое, словно он пытается вложить что-то важное в каждый звук. Я не могу оторвать от него взгляд, и сердце бьётся быстрее, когда его губы впервые касаются моей ключицы — мягко, почти невидимо, но с такой настойчивостью, что я понимаю, он не оставляет мне места для сомнений. Я чувствую, как его прикосновение поглощает всё. — Ты не вещь, — его голос негромкий, но глубокий, и слова звучат как утверждение, которое не требует ответа. Он целует меня в шею, я не могу сдержать дрожь, когда его губы скользят по чувствительной коже. Я зажимаю дыхание, пытаясь удержать себя, но он делает это снова, его губы в мягком поцелуе оставляют на мне след, как метку. — Ты не игрушка, — говорит он, и его губы скользят вверх, к моему лицу, к уголку губ, будто этот поцелуй — его способ доказать мне это. Он целует меня, и я чувствую, как его горячие губы на моей коже делают каждое слово реальностью, каждой частичкой моего тела. Он продолжает, и теперь его губы оказываются на моей другой ключице, оставляя лёгкий след на коже, я ощущаю, как он медленно целует меня там, где я не могу сам себе позволить быть таким уязвимым. Его слова проникают в меня, заливая каждую клетку, и я понимаю, что он не просто говорит это — он делает это реальностью. — Ты не бесполезный, — Он касается моего лба, его губы мягкие, и я чувствую, как они передают мне нечто большее, чем просто поцелуй. Он хочет, чтобы я понял. Его слова переплетаются с поцелуями, с теми маленькими касаниями, которые заставляют меня забыть обо всём, кроме его присутствия. Я почти теряю возможность дышать. — Ты не ничтожество, — шепчет он, и его губы касаются моих, чуть тянутся, как будто пытаются взять меня целиком. Я мгновенно успокаиваюсь. И молюсь всем богам, чтобы это не оказалось сном.  Я ощущаю каждую пульсацию в своём теле, каждое биение сердца, которое теперь сливается с его дыханием. Синеволосый не торопится, и мне становится от этого так легко. В его поцелуе нет спешки. Он бережно, как будто бы просит, чтобы я позволил себе быть с ним, позволил раствориться в этом моменте.  Рука Эленберга тянется ко мне, и пальцы касаются моего подбородка, чуть приподнимая лицо, будто он хочет, чтобы я был полностью с ним, открытым, без защиты. И когда его губы снова касаются моих, я чувствую, как всё в мире становится абсолютно тихим, кроме этого поцелуя, который оказывается слишком насыщенным для одного мгновения. Он обвивает меня ещё крепче, и я позволяю себе отвечать на этот поцелуй, осторожно и неуверенно сначала, но потом всё более напористо, как будто это — единственная вещь, которая на самом деле имеет значение. Гин не спешит. Он тянет этот момент, позволяя нам раствориться друг в друге. Когда его язык чуть касается моего, я вздрагиваю от неожиданности, но тут же расслабляюсь. Всё, что я когда-либо знал о себе, становится неважным. В этот момент его поцелуй превращается в нечто гораздо большее, чем просто физическое прикосновение. Это как обещание, которое не требует слов. Вода из ванной всё больше заливает пол от чрезмерных движений, но мне не важно. Он не отрывается от меня. В какой-то момент я понимаю, что дрожу, но не от холода, а от того, как хрупко всё стало. Эленберг последний раз едва касается моих губ — осторожно, будто запечатывает в этом прикосновении всё, что не смог сказать словами, — и отстраняется на несколько сантиметров, чтобы посмотреть на меня. Я всё ещё держу его за шею, пальцы дрожат на его коже, будто боюсь, что если отпущу — он исчезнет. Но он не исчезает. Он остаётся рядом, такой же реальный, такой же тёплый, пахнущий дымом и влажной кожей. Мы дышим тяжело, как будто оба только что выплыли из-под воды. Его лоб легко касается моего. Гин не говорит ни слова — и в этом молчании нет ни капли холодности. Оно наполнено какой-то странной, необъяснимой близостью, такой, от которой хочется спрятаться от невозможности поверить в неё. Я не отрываю от него взгляда, как будто пытаюсь запомнить каждую черту, каждую тень на его лице. Жмурюсь. Чувствую, как его пальцы сильнее сжимают меня, как он замирает, не отпуская. Его лоб всё ещё касается моего, и когда я приоткрываю глаза, то вижу его взгляд — близкий, слишком близкий, полный чего-то, от чего у меня сдавливает грудь. Он дышит неровно, как будто борется сам с собой. И тогда я вижу впервые — он тоже плачет. Не громко, не так, как я, — его слёзы тихо катятся по щекам, растворяясь в каплях воды на коже. Но я вижу их. И от этого становится ещё больнее и ещё легче одновременно. Гин сжимает моё лицо в ладонях, заставляя меня смотреть прямо в него. Его глаза красные, полные такой боли, что у меня перехватывает дыхание. Слёзы снова текут по моим щекам. Я не могу остановить их, даже если бы захотел. Гин наклоняется ближе, мой нос почти касается его носа, дыхание смешивается. Я прижимаюсь к нему крепче, как могу, цепляюсь за него. И он тоже прижимается ко мне — так, будто если отпустить, нас обоих унесёт в темноту. Мы сидим в переполненной ванне, среди разбросанной воды, в горячем пару, в слезах. Но впервые за всё долгое время я чувствую себя свободным.