Комната с видом на Неву

Я просыпаюсь раньше него. Свет — серый, ленивый, питерский — режет глаза, и я щурюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь. Не сразу вспоминаю. Наша комната. Наше одеяло. Наше — это важно. Хотя ощущается иначе. Не моё личное. Чужое. Точнее — не только моё. Гин рядом. Лежит на спине, раскинув руки, одна ладонь почти касается моего плеча. Спит крепко, тихо, даже лицо у него как будто спокойное. Без своих привычных ироничных складок на лбу. Без насмешки в уголках губ. Просто лицо. Просто человек. А я смотрю на него — и не знаю, куда себя деть. Потому что теперь мы поцеловались. Потому что это не был случайный поцелуй. И не был пьяным, скорее, до безумия чувственным. И не был просто проверкой, или чем-то выдавленным из жалости. Это было… настоящее. Настоящее, мать его. Я лежу, словно под прицелом, глядя в потолок. Одеяло задрано до груди. Сердце колотится так, будто вот-вот лопнет. Примерно так же, как вчера, когда я дотянулся до него, когда закрыл глаза и позволил себе — чёрт возьми, позволил. Тревога с утра — как обязательный кофе. Только хуже. Глотка не пересохла, она выгорела. Стараюсь не шевелиться, чтобы не разбудить его, и одновременно — дёргаюсь каждый раз, как будто он может почувствовать мои мысли. Я снова думаю слишком много. И слишком громко. А если это была ошибка? А если он не считает это чем-то важным? А если всё, что между нами есть, я себе выдумал? Он шевелится. Я замираю. Его рука соскальзывает с подушки, пальцы задевают мою шею. Не открывает глаз. Кажется, дышит чуть глубже. Или это я задержал дыхание? Нужно встать. Сделать вид, что всё нормально. Что я умею в такие утра. Что я… взрослый человек. Сбрасываю одеяло. Холодно. В нос бьёт запах вчерашнего ужина и табака. Мята из заварки ещё витает где-то в воздухе. Мелочи. Но они меня сбивают. Потому что раньше в этом было одиночество, а теперь — что-то другое. Что-то… с оттенком глупой надежды. На что я надеюсь, конечно, не понимаю, но в голове полный бардак, ибо теперь я осознал, что мои чувства могут быть взаимны. На цыпочках ухожу на кухню, включаю чайник. Дрожат руки. Делаю себе кофе, не замечая, как ложка вываливает в кружку лишнее. Пусть будет крепкий. Очень крепкий. Пусть он, чёрт побери, разбудит меня до конца. Сажусь за стол и просто смотрю в окно. Внутри так пусто. Проходит минут десять. Слышу, как хлопает дверь в ванную. Не смотрю — специально. Чувствую, как он подходит ближе. Лёгкие шаги босиком. Не торопясь. Так, будто мы просыпались вместе сто раз. Так, будто всё это — нормально. — Доброе утро, — говорит Гин. Голос у него хриплый, ещё не проснувшийся, и от этого становится только хуже. Хуже — потому что слишком хорошо. — Угу, — выдавливаю из себя. Зачем-то делаю глоток — кофе обжигает язык. Он тянется к чайнику, молча наливает воду в кружку. Не спрашивает, что было вчера. Не обсуждает. Как будто… боится? Или не хочет? Или я всё преувеличил? В ванной мы провалялись часов шесть от силы, смотрели друг на друга в полной темноте, а вода была такой холодной, что кости продрогли. Не знаю как, но я даже умудрился там уснуть. — Спал плохо, — вдруг говорит он. — Снилось что-то. Сам не помню. Я молчу. Я всё ещё внутри своего тела, как в клетке. — Ты как? — спрашивает он. И в голосе нет шутки. Просто вопрос. — Нормально, — отвечаю. Опять лгу. А может, и не лгу. Мне неловко. Нормально — это же диапазон. В нём есть место и панике, и растерянности, и каким-то глупым мечтам. Гин кивает. Садится напротив. Его взгляд цепляется за мои пальцы. Не за глаза. Не за лицо. За руки. Как будто тоже не знает, что теперь. — Слушай, — говорит Эленберг, — вчера… Я жду. Кажется, не дышу, но по моему выражению лица заметно, что вот так открывать душу мне было тяжко. Гин явно хочет что-то сказать, но решает промолчать, не закончив мысль. И поднимает глаза. Наконец-то. Смотрит прямо. И я вдруг понимаю: он боится не меньше меня. Просто лучше это скрывает. — … для тебя это было так важно? Я киваю. Не сразу. Не резко. Просто честно. Да. Понятно без слов. — Да, — бросаю, отворачиваясь. — Ясно, — кивает он. И будто отпускает. Как будто на секунду — но мы поняли друг друга. Сидим в тишине. Он пьёт свой чай. Я свой кипяток с кофеином. Где-то грохочет поезд. Где-то проезжает машина. А у нас — тихо. Очень, очень тихо. После завтрака Гин ушёл в душ. Я остался сидеть на кухне, перебирая крошки на столе, будто от этого зависел исход нашего разговора. Того самого, короткого, но, блядь, настоящего. Он спросил, было ли это важно. Я сказал "да". Зачем я это сказал? Теперь внутри всё сжалось. Мозг работает в режиме самосохранения: не смотреть, не говорить, не приближаться. Сделать вид, что мы просто… ну, не знаю. Друзья? Сожители? Два человека, которым случайно стало тепло в одной комнате. Больше ничего. Если он спросил о такой очевидной вещи, то значит ли это, что для него это ничего не значит? Я ушёл в комнату под предлогом "порисовать", запретив ему заходить. Хотя, если честно, смотреть на карандаши было больно. Они пахли прошлой ночью. Словами. Холодной водой. Откровенностью. Его слезами. И ещё чем-то — тем, что у меня нет права называть. Я слышал, как он ходит по квартире. Шум воды. Его любимые потёртые джинсы шуршат о пол. Потом — хлопок дверцы шкафа. Он не спрашивает, что я действительно делаю. Не зовёт. Не заглядывает. Он дал мне пространство. Как будто понял. И от этого стало только хуже. Я сижу перед листом, смотрю в пустоту и делаю вид, что занят. Карандаш в руке. Но ни одна линия не выходит такой, как надо. Всё раздражает: бумага, свет из окна, сквозняк, даже собственное дыхание. Хочется выключить всё. Спустя час Гин всё же стучит. Тихо. Неуверенно. — Я в магазин. Нужно что-то? — спрашивает он из-за двери. — Нет, — отвечаю я, не поднимая головы. Пауза. И снова его шаги, удаляющиеся по коридору. Хлопок входной двери. Я выдыхаю только тогда, когда он уходит. Ладони влажные, сердце колотится. Почему я так себя веду? Сам же отторгаю дорогое. Потому что рассказал всё. Вчера. Слишком много. Потому что видел, как он смотрел на меня, когда я упомянул... те шрамы. Потому что поцеловал его, показал свою слабость. Потому что хотел этого. Потому что теперь не знаю, кто я такой. Он увидел меня насквозь. И это страшно. Гораздо страшнее, чем оставаться одному. Когда он возвращается, я делаю вид, что сплю. Лежу на боку, лицом к стене, даже не шевелюсь. Он не подходит. Не трогает. Только оставляет что-то на кухонном столе — слышу шелест пакета, стук тех несчастных яблок из «Пятерочки». Потом снова тишина. Вечером я выхожу — не поесть, нет, — просто посидеть на кухне, чтобы не подумал, будто я сбежал. Гин возится с непонятно откуда взявшейся гитарой, не поднимая на меня взгляда. Он, как всегда, спокоен. Но я-то знаю. Он всё чувствует. Всегда чувствует. Даже когда молчит. — Всё нормально? — спрашивает он. Я киваю. Совершенно неубедительно. Он не настаивает. И мне от этого хочется выть. Я ложусь спать раньше. Без «спокойной ночи», без дурацкой шутки, без его привычного: «Закрой окно, не простынь, Ромэо». Он остаётся в зале чинить гитару, а я закрываю дверь и падаю в постель, не раздеваясь. Мне страшно, что если я сейчас встречусь с ним взглядом, то… всё. Я не выдержу, а потому стараюсь уснуть, пока он не лёг рядом. Да, мы живём в одной квартире. И будто в разных мирах.