Занавес поднимается
17 марта 2025 г., 19:27
Звук разрушения — глухой удар, расколовший тишину, — оглушил Юго. Пыль, поднятая обломками черного камня, окутала его лицо, но не это стало главным. Из образовавшейся зияющей раны в основании статуи вырвался едкий дым, грязно-серый, пахнущий гнилью и чем-то сладковато-приторным — запахом давно разложившейся плоти. Дым щипал глаза, заставляя кашлять, но не он причинил Юго настоящий ужас. Это был запах… крови. Застарелый, густой, металлической крови, которая ударила в нос, словно удар кулака.
Даже в Шукруте — мире демонов, источающем постоянный аромат дыма и копоти от бесконечных пожаров и разрушений, он никогда не ощущал такого сильного, такого пронзительного запаха крови. Это был запах смерти, липкий, всепоглощающий, предвещающий нечто ужасное.
Юго, прижимая руку к носу, медленно опустил взгляд на темный проход, открывшийся после разрушения статуи. Ступени, высеченные из серого известняка, уходили вниз, в непроглядную тьму. Он смог различить лишь пять ступеней, прежде чем они скрылись в черной бездне, обещая неизведанные ужасы и скрытые тайны. Холод проник в кости, и Юго понял, что он наверняка только что вступил на путь, с которого нелегко будет вернуться назад.
— Малыш. Ты уверен, что нам туда? — спросил Руэль напряжённо всматриваясь в зияющую пустоту досье скрытого от глаз туннеля.
— Да. Нам туда. Прямо к самому сердцу этого места. — в этот раз уверенность в голосе элиатропа была прониза нотой ожидания. Он чувствовал, что то, что находиться там было тем, что он обязан найти.
— Значит только вперёд. Но запашок пострашнее чем от трусов двух столетнего трулля! — проворчал старый энутроф, но покорно последовал за Юго.
Звук их шагов был глухим, эхо слабо отскакивало от гладких каменных стен. Поверхность, влажная и скользкая, была покрыта густым слоем мха — темно-зеленого, почти черного, словно он впитал в себя весь мрак и все зверства, которые когда-либо происходили в этом проклятом месте. Мягкий, влажный шуршащий звук под ногами добавлял к атмосфере зловещую неторопливость, напоминая о том, что каждая ступень — это шаг в глубь забытых ужасов, запечатленных на веки в каменных порах и в самой ткани мха. Казалось, сам мох дышит холодом и смертью, постоянно напоминая о прошедших здесь трагедиях.
С каждым шагом элиатроп чувствовал как в его сердце разгорается застарелое отчаяние, словно он понимал, что найдет там, но не хотел снова видеть это.
Ступени, спускавшиеся вглубь земли, внезапно оборвались. Перед Юго и его спутником распахнулась громадная, массивная дверь, выкованная, казалось, из цельного куска стали, или какого-то неведомого, чрезвычайно прочного металла. Ее поверхность, потемневшая от времени и сырости, была покрыта неравномерными пятнами ржавчины, свидетельствующими о многих веках забвения. Дверь внушала ужас своим огромным размером и невероятной толщиной, словно несокрушимый щит, преграждающий путь в самые потаенные глубины подземелья. Петли, вбитые в камень с невероятной силой, казались почти мифическими, способными выдержать даже натиск стихий.
В центре двери, словно зловещий глаз, красовалось маленькое окошко, закрытое плотной решеткой из толстых, стальных прутьев. Прутья, искусно сварные, не давали ни малейшего зазора, образуя непроницаемую стену. Даже если бы кто-то оказался за этой дверью, он не смог бы даже видеть сквозь эту решетку, не говоря уже о возможности подать какой-либо сигнал. Какое-то необъяснимое чувство вселяло уверенность, что тот, кто очутился в этой темнице, был лишен всякой надежды на спасение и даже на самый маленький луч света. Эта дверь не просто преграждала путь, она символизировала безнадежность и вечное заключение. Она была больше, чем дверь, это был символ непроницаемой тьмы и исчезновения.
— Ну посмотрели и пойдем обратно. Влажность этого места вредна для моих костей! — Руэль чувствовал, что чтобы они там не нашли — это не пройдет бесследно для Юго и изменит его почти до неузнаваемости.
— Руэль, не время для этого. Мы должны открыть эту дверь. Она настолько старая, что должна сломаться если поднажмем. — не обратил внимания на причитания старого друга элиатроп.
Если до всего этого любые мысли про Адамая и его тоску по нему вызывали головную боль, то теперь он чувствовал, как разум наконец замолк и дал голосу сердца быть услышанным: Что бы он там не нашел это наконец-то позволит ему понять самого себя и свои чувства.
•*: *:*•
Крупные капли пота, прорезая тонкие дорожки на пыльной коже, скатывались с висков Юго. Его ладони, стиснутые в кулаки, пульсировали голубым светом — ярким, почти ослепительным, энергия элиатропа накатывала волнами, освещая гнетущее пространство подземной камеры резкими вспышками голубоватого света. Каждый удар Юго по древним, ржавеющим креплениям сопровождался этими вспышками, на мгновение прорезая угнетающую темноту и высвечивая трещины и неровности на поверхности стального монстра. Жажда узнать, что скрывается по ту сторону беспросветной тьмы, была сильнее боли и усталости, не позволяя ему опустить руки. Его лицо было искажено напряжением, а в глазах горел неугасимый огонь целеустремленности. Рядом с ним, издавая глухой хруст суставов, растянулся и размял свои руки Руэль. Его спина издавала тихий хруст старых костей. В его руках появилась боевая лопата — не обычный инструмент, а настоящее оружие, с потемневшим от времени металлическим лезвием. С грубым звуком, предвещающим неминуемые разрушение, Руэль начал наносить мощные удары по закрывающему дверь замку. Каждый удар отдавался глухим эхом в зале, напоминая о непреодолимом сопротивлении этой древней преграды. Глухой металлический звук ударов смешивался с шумом камня и хрустом старой ржавчины, создавая жуткую симфонию разрушения. Спустя почти полтора часа непрерывной работы, дверь, с оглушающим ревом, сперва застыв как зверь за миг до смерти, а после, одним рывком юного героя повалилась наружу. Руэль успел вовремя отскочить с пути поверженного врага. — Юго! Обязатель было дергать эту махину на нас? — возмутился пожилой мужчина отряхивая с камбинизона пыль. — Прости Руэль, но упади она внутрь могло пострадать то что внутри, а я не хочу потерять ни одной зацепки. — прижав ушки шапки к макушке элиатроп двинулся внутрь. — Хоть бы предупредил. — ворчал себе под нос энутроф следуя за своим юным подопечным.•*: *:*•
Стоило войти в камеру как в горле Юго и Руэля встал комок тошноты. Воздух, тяжелый и неподвижный, ударил в лицо едким запахом — смесью застоявшейся влаги, плесени и чего-то ужасно знакомого: запаха давно засохшей крови. Этот запах пропитал все вокруг, проникая в легкие и вызывая мучительный кашель. Дышать было почти невозможно. В каменных стенах не нашлось ни одного крючка или крепления для факелов, поэтому единственным источником света служили пульсирующие голубые ладони Юго и единственный факел Руэля, который он держал высоко, стараясь рассеять хоть немного непроглядный мрак. Свет высветил жуткую картину. В центре камеры, на каменном полу, скрестившись, лежали четыре толстые, почерневшие от времени цепи, тянувшиеся к центру. Каждая цепь была удивительно толстой, похожей на змею, готовую сжаться и схватить свою жертву. На поверхности цепей были вырезаны глубокие руны, наполненные мрачной, зловещей энергией даже спустя не одно столетие. Руны казались живыми, постоянно сдвигающимися и меняющимися при мерцающем свете. Все говорило о том, что это место было свидетелем ужасных событий, и сама атмосфера дышала смертью и неизбежным ужасом. Пол камеры был покрыт слоем ржаво-коричневой пыли, плотным и густым. Это была смесь пыли, осевшей за столетия, и следов их недавней работы — осколки камня, ржавчина от разрушенной двери. Но стоило. Руэлю лишь прикоснуться к этой пыли, как становилось ясно, что это не просто пыль. Под слоем осевших частиц чувствовалась липкость, а легкое прикосновение вызывало ощущение противной влажности. Это была застарелая кровь, пропитавшая землю, кровь несчастного пленника, томившегося в этой темнице неизвестно сколько времени. Кровь смешалась с землёй, став единым целым, похожим на застывшее воспоминание о страданиях. Цвет ее — тусклый, ржавый — говорил о том, что прошло немало лет, возможно, столетий, с тех пор, как здесь пролилась последняя капля. Имя несчастного, замученного в этих катакомбах, поглотил мрак времени. Только боги могли бы, возможно, вспомнить его имя, если вообще это кому-либо известно. На каменном полу, среди жуткой, липкой смеси пыли и засохшей крови, были рассыпаны жалкие остатки соломы — несколько потемневших от влаги пучков. Всего лишь горстка коротких, жестких стебельков, едва заметных на фоне мрачного каменного пола. Однако, стоило Юго наклониться и взять один из этих пучков в руки, как он почувствовал ледяное прикосновение — не просто влажная солома, а что-то гораздо более жуткое. При ближайшем рассмотрении, в свете пульсирующих голубых ладоней элиатропа, в грубых волокнах соломы стали разлечимв, темные пряди. Это были не стебли соломы, а волосы — тонкие, жесткие, выцветшие от времени и влаги до почти седого оттенка, но когда-то бывшие светлого цвета. Они были слипшиеся от сырости, как будто пропитавшись самой атмосферой этого ужасного места. Их неестественное расположение говорило о насильственном происхождении. Это были не случайно рассыпавшиеся пряди, а остатки стрижки — небрежно отброшенные, растерзанные обрывки, рассыпанные по холодному, сырому камню. Каждая тонкая прядь, каждая сцепленная с соломой волосатая щетинка — безмолвное свидетельство страданий и насилия, последний бессловесный крик заточенного здесь пленника. Это были не просто волосы, а останки человека, потерянного во тьме веков. Потерянного и забытого, но не забытого этим местом. Руэль, старый энутроф с морщинистым лицом, исцарапанным временем и невзгодами, прервал молчание, его голос, хриплый от возраста и напряжения, прорезал тяжелый, влажный воздух подземелья. Он облокотил свою боевую лопату о стену и повесил на нее факел. Его глаза, мутные и беспокойные, быстро бегали по жуткой картине вокруг, словно ища выхода или призрака угрозы. Он положил руку на плечо Юго, его пальцы, холодные и дрожащие, сжали его плечо с необычной силой. — Юго, малыш, нам нужно уходить отсюда, — прошептал Руэль, его голос был едва слышен, но в нем слышалось отчаяние и страх. — С самого начала было понятно, что с Адамаем это никак не связано. Все эти ужасы, эта кровь… Это что-то другое. И делать нам здесь нечего. Пойдем отсюда, пока не поздно… — Он сделал паузу, его плечи сгорбились еще сильнее, а в его глазах отразилась глубокая тревога. Он чувствовал, как по его спине ползут ледяные когти страха, каждый из них — предвестник грядущей беды. Юго, моложе и энергичнее своего напарника, не так очевидно проявлял свой страх, но его лицо было бледно, а губы сжаты в тонкой линии. Он не отрывал взгляда от жутких остатков на полу. Голубое свечение на его ладонях мерцало сильнее, как будто отражая его внутреннее напряжение. — Руэль, — ответил Юго, его голос был тверд, но в нем слышалось упорство, почти упрямство. — Я чувствую… я чувствую, что должен узнать. Это не просто какое-то случайное место. Здесь… здесь что-то очень важное. Мы должны узнать, что произошло. — О Энутроф, убереги нас от беды… — простонал Руэль, но кивнул, пусть в глазах его и читалось волнение за проблемного ребенка. Продолжая осматривать это место они постарались осветить все место. В углах камеры, словно осколки забытых снов, разбросаны были потускневшие от времени кристаллические сферы. Их поверхность, когда-то, должно быть, сверкавшая, теперь была покрыта сетью мелких трещин, словно паутиной, опутывающей воспоминания. Но даже сквозь повреждения проглядывал слабый, мерцающий огонек, исходящий из глубины каждой сферы. Это были сферы памяти — редкие и ценные артефакты, способные хранить и воспроизводить воспоминания, переданные теми, кто когда-то соприкасался с ними. Некоторые из сфер были разбиты, осколки их рассеялись по полу, однако, большинство сфер оставались целыми, еще хранящими в себе загадочные тайны этого мрачного места. Мерцающий свет изнутри похож на блеск далеких звезд, давая понять, что внутри каждой из уцелевших сфер сосредоточена ужасная правда этого места, ожидающая своего раскрытия. Эти сферы могли рассказать, что же происходило в этих стенах на протяжении стольких веков, и открыть истинную причину этой древней темницы. Юный элиатроп осторожно, словно боясь потревожить хрупкий сон веков, направился к углу камеры. Его шаги, тихие и осторожные, едва слышно ступали по липкому, мерзкому ковру из пыли и крови. Свет его пульсирующих голубых ладоней выхватывал из тьмы отдельные детали, подсвечивая потрескавшиеся каменные стены, осколки разбитых сфер и жалкие остатки соломы — человеческих волос. Он остановился перед грудой потускневших, словно выцветшие воспоминания, кристаллических сфер. Сердце его билось учащенно, предчувствие чего-то необычного, чего-то важного, напрягало каждый мускул. Выбрав одну из наиболее целых сфер, Юго протянул к ней руку. Его пальцы, едва касаясь гладкой, холодной поверхности, ощутили странное дрожание, передававшееся по всему телу. В следующий момент перед глазами вспыхнул ослепительный свет, с резкостью ударивший по сетчатке, вызвав головокружительный эффект. Мир погрузился в белую пустоту, затем постепенно наполнился цветами.•*: *:*•
Когда зрение восстановилось, Юго понял, что он находится в той же самой камере, но она изменилась. Камень стен стал чище, хотя и не совершенно чистым. Стены по-прежнему были сырыми, но не было того невыносимого запаха застоявшейся крови и плесени. Пыль исчезла, но кровь стала свежей, едва подсохшими брызгами красок на камне. Однако, главное изменение касалось центра камеры. Теперь в центре были не пустые цепи. В центре камеры, ограниченный четырьмя толстыми, почерневшими цепями, сидел закованный молодой человек. Его лицо, подсвеченное мерцающим светом из глубины камеры, было невероятно красиво, нежной, почти девичьей красотой, с тонкими, изящными чертами лица и его мягким овалом. Его светлые волосы, не русые, а цвета дневного неба, еще объятого следами рассвета, спускались каскадом по плечам. Некоторые пряди, особенно у висков, имели нежно-розовый оттенок, будто отражение рассветных красок. Одежда на нем была изодрана и покрыта грязью, на теле виднелись множественные ссадины, порезы. Но самым ужасным была огромная дыра в животе, что обнажала позвоночник и отсутствующие внутренности, позвоночник белел в пустоте тела, кровь всё ещё сочилась из жуткой раны, но он был жив. В его глазах, больших и выразительных, не было страха, только сосредоточенность и некая внутренняя сила. Он был изранен, но его осанка была прямой, и в его позе чувствовалась скрытая мощь, похожая на молчаливый вызов. Юго почувствовал это в глубине души: перед ним был кто-то, обладающий сильной магией и при том… Этот взгляд сине-розовых глаз был знаком, казался таким родным. Как и сам человек. Он узнавал эти черты, но не мог вспомнить. Несокрушимая гордость, четкое знание того кто он и его места в мире. Резкий скрежет открывающейся каменной двери прервал размышления, вырвав его из завораживающего созерцания пленника. Звук эха разнесся по камере, отражаясь от сырых стен, и сменился тяжелым топотом сапог по камню. Юго инстинктивно схватил сферу памяти, сжимая ее в своей руке, готовясь к любому развитию событий. Обернувшись, он увидел фигуру, которая затмила все остальное в камере. Это был мужчина исполинских размеров, одетый в блестящие доспехи из золота, напоминающие статую бога. Доспехи были искусно выкованы, каждая деталь отполирована до сияния. Над доспехами распускался белый плащ, украшенный изящным узором, повторяющим контуры алого меча — символа Иопов, расы воинов. Рыжая борода мужчины, густая и длинная, закрывала почти половину его лица, но не скрывала белых, лишенных зрачков, глаз. В этих белых глазах плескалось темное ликование, холодный огонь торжества, заставляющий Юго сжаться от ужаса неверия. В голове запульсировало, а к горлу начала поступать тошнота, но он продолжил смотреть. Лицо мужчины было неподвижно и выражало безразличие ко всему, кроме своего торжества. Глубокий, раскатистый голос прорезал тишину камеры: — Я спрошу снова: Ты наконец одумался? Согласен наконец-то признать мою правоту и силу? — Обращаясь к пленнику, мужчина пробасил, его голос напоминал грохот лавины, срывающейся с вершины горы. Пленник, не шелохнувшись, ответил спокойным, холодным голосом, в котором не было и следа страха. — Какую силу? — Его слова прозвучали как вызов, как укол в самолюбие гиганта. — Ты проиграл Юго в бою, на который сам его и вызвал, но отказался признавать это. Тот, кто не способен с достоинством признать поражение, не достоин носить звание воина. Что? Он? Когда он сражался с истинным воплощением Гроуви. Кто этот пленник и почему Гроуви причиняет ему боль. Почему поступает так по зверски? Лицо гиганта потемнело. Его белые глаза сузились, а губы сжались в тонкой линии. — Но ты опустился настолько низко, что убил наших дочерей, не рождённого сына и внучек, и продолжаешь считать себя победителем? — прошипел пленник, стараясь придать своим словам как можно больше веса и угрозы. — Ты жалок, Иоп, и никто в этом не виноват, кроме тебя самого. — Его голос был полон не только гнева, но и невыразимой боли, скрытой за маской ярости. Голос дрожал, отражая глубину его отчаяния, но глаза сияли жизнью, что не покинула ослабевшее тело вопреки всем мучениям. Дети? Внуки? Это его жена из прошлой жизни? Почему Гроуви пытает ее? Почему по словам этого мужчины? Женщины? Иоп убил их детей и внуков… Не рождённый сын… Поэтому в животе у него дыра? … Ребенка вырвали из чрева? Юго почувствовал как виски начало разрывать от боли, а во рту чувствовался тухлый привкус кислоты, но ужас начал охватывать его когда исполин приблизился к пленнику и… В напряжённой тишине камеры, наполненной тяжестью ожидающей расправы, к уже существовавшим звукам присоединился еще один — влажный чавкающий звук капающей крови. Медленный, ритмичный, он подчеркивал ужас момента. Пленник издавал глухие, загнанные вдохи, его грудь поднималась и опускалась с трудом, как поршень усталого насоса. В руках исполина, бога Иопа, лежали два глазных яблока. Их необычный цвет — тусклая, потускневшая сине-розовая радужка и иссиня-черные зрачки, выглядели ужасающе. Эти очи, недавно сиявшие жизнью, теперь были лишены своего блеска, стали пустыми, тусклыми сферами, отражающими только тьму. Иоп держал их как трофеи, как доказательства своего торжества, его желтоватые пальцы сжимали хрупкую ткань с жестоким безразличием. Он насмехался над своим пленником, его слова были пропитаны садистским удовольствием. Он наблюдал, как его жертва медленно, мучительно делает последние вдохи, но это не было тем, что вызвало у Юго чувство метафорического взрыва в висках. Не это заставило черную жижу хлынуть из его горла. Это были слова Иопа, кинутые с ужасающим спокойствием, наполненные леденящей кровь жестокостью: — Твой братец всегда чуть ли не оды пел твоим глазам. Ему явно придется по вкусу такой подарок… Адамай. Имя Адамая, произнесённое с такой холодной жестокостью, пронзило Юго до самой души. Эти слова были не просто угрозой, они были приговором. Они открывали перед Юго ужасающую правду, расставляя все точки над «i», и обрушивая на него полную меру ужаса и отчаяния. Тот кого он считал лучшим другом однажды убил его брата… Из-за проигрыша ему. Юго. В истории мира двенадцати и элиатропа и драконов больше связующих нитей чем казалось на первый взгляд. На шатающихся ногах, словно марионетка с перерезанными нитями, Юго приблизился к изувеченному телу брата. Слова «изуродованное тело» звучали в его голове с ледяной болью, каждое произнесённое мысленно слово отдавалось эхом в его сердце. Он никогда не видел человеческой формы Адамая, никогда не видел его без крыльев и чешуи, но даже в этом ужасном состоянии, изуродованный, с огромной дырой в животе, лишенный глаз, брат оставался прекрасным. Красота Адамая, в этом жутком виде, была парадоксальна, она была в изгибах его тела, в линии плеч, в еще не погасшем свете его волос. Волосы, голубые, как сама энергия Вакфу, были распущены, спутаны и испачканы, как засохшей грязно коричневой коркой, так совсем свежей от вырванных глаз, кровью. Они по-прежнему были прекрасны, словно небо после грозы, очищенное и обновленное. Юго чувствовал, как на его глазах накатываются слезы, застилая зрение слепящей пеленой боли и отчаяния. Он хотел коснуться этих волос, хотел еще раз почувствовать близость своего брата, хотел убедиться, что все это только ужасный кошмар.•*: *:*•
Едва его пальцы достигли цели, мир вокруг снова закружился, завертелся в безумном вихре света и теней. Когда головокружение прошло, Юго снова оказался в холодной, сырой камере. Заброшенная, темная камера, где его брат лишился жизни. На этот раз рядом стоял Руэль, его лицо, испещеренное морщинами, выражало глубокую тревогу и сочувствие. Его взгляд был прикован к Юго, полный безмолвного сострадания. Он тоже это видел. Он тоже это слышал. Юго опустился на колени рядом с пустыми, ржавыми цепями, которые в прошлой жизни сковывали его брата. Цепи, почерневшие от времени и ржавчины, были молчаливыми свидетелями ужасной трагедии. Он просто сидел, не двигаясь, словно статуя, вырезанная из камня боли и отчаяния. Постепенно, медленно, как туман рассеивается на рассвете, к нему приходило осознание. Фрагменты воспоминаний, образы, чувства — всё складывалось в ужасающую мозаику, рассказывающую историю гибели Адамая. И вот, как щелчок выключателя, всё стало на свои места. Цельная картина обрушилась на Юго с невероятной силой, сломив его пополам. Его тело согнуло, словно сломанная ветка, под тяжестью невыносимой боли. Слезы градом потекли по щекам, горячие, жирные капли жгли кожу. Затем наступило мучительное освобождение — Юго вырвало черной, вязкой жижей. Запах от этой массы был резкий, едкий, как у сильной кислоты, наполняя воздух тошнотворной вонью. Руэль, стоявший рядом, был охвачен паникой. Он не знал, что делать. Его лицо выражало беспомощность и отчаяние. Энутроф мог лишь бессильно наблюдать, как его подопечного выворачивает изнутри, как его тело трясет в болезненных конвульсиях. Он был лишён сил и мог только наблюдать, как Юго борется с неизмеримой болью.Они нашли то, что откроет правду на истинную историю мира двенадцати. Историю, что хотели погрести под песками времени.
Но кокой вес у этой истины?
