Где-то в другом измерении
18 марта 2025 г., 17:01
После ссоры с братом Адамай чувствовал себя потерянным и разбитым. В этот момент к нему подошла Эхо, загадочная женщина-энерипса, и пригласила его присоединиться к Братству Забытых — сообществу детей богов, отвергнутых своими родителями. Детей, познавших горечь безразличия и тяжесть предательства. Идеи Братства не особенно вдохновляли Адамая. Его мысли были заняты другим — жгучим желанием отомстить Иопу. Это желание было подобно огню, пожиравшему его изнутри, хотя он сам не до конца понимал его природу.
С самой первой встречи с Персидалем, Адамай ощущал необъяснимую тревогу, смутное чувство, что этому человеку нельзя доверять. Но он упорно игнорировал эти предчувствия, убеждая себя в обратном. Он считал Иопа своим другом, союзником, хотя тот постоянно ставил их в невыгодное положение создавая проблемы, присваивая себе всю славу после каждой победы. Это был тот самый «друг», который подверг мир Двенадцати смертельной опасности. Снова. И как всегда, расхлебывать последствия его действий пришлось Юго.
Обида на брата, гнездящаяся в сердце Адамая, была вызвана не столько активацией дофусов, сколько выбором, который Юго сделал в тот роковой момент. Он выбрал Гроуви, а не его, своего брата. Этот выбор, словно острый клинок, вонзился в сердце Адамая, оставляя кровоточащую рану непонимания и одиночества.
Когда Оропо, элиатроп, представший перед Адамаем как копия, созданная Юго во время активации всех шести Дофусов, раскрыл перед ним всю правду о деяниях богов Мира Двенадцати, мир Адамая перевернулся. Оропо, словно разматывая древний свиток, рассказывал о скрытых грехах, заговорах и предательствах, тянущихся сквозь века. Он говорил о безграничной власти, испортившей богов, о их равнодушии к судьбам смертных, о тайнах, скрытых за блестящим фасадом божественности. Сколько еще тьмы таится в сердцах тех, кого почитают как богов? Этот вопрос пульсировал в голове Адамая, словно набатный колокол.
Адамай, тяжело вздохнув, согласился помочь Оропо в его миссии возмездия. Он был готов наказать виновных, восстановить справедливость. Но с оговоркой: он не будет ввязываться в войну с богами без действительно веской причины. Его знания, полученные от Груголораграна перед тем, как Нокс прервал его жизнь, были лишь крупицей в безбрежном океане информации. Но и этого было достаточно, чтобы начать. Чтобы сделать первый шаг на пути к истине.
Сейчас, сидя на последнем этаже Башни Мечты (Адамай до сих пор не понимал причины такого названия этой гигантской конструкции, но не спрашивал), подросший дракон смотрел на ночное небо, усыпанное мириадами мерцающих звезд. Несмотря на решимость и готовность бороться, он скучал по брату. Эта тоска была глубокой, пульсирующей болью, которая не отпускала ни на минуту. Он скучал по Юго, по его доброте, по его неуемной энергии, по их детским шалостям и серьезным разговорам. Он скучал по младшим братьям, по их смеху и беззаботности. Он даже скучал по Альберту, энутрофу, который сначала приютил Юго, а потом и его самого.
Но что сделано, то сделано. Адамай принял свое прошлое со всеми его ошибками. Он был готов заплатить за них с полна. Он был готов идти до конца, чтобы исправить то, что было сломано, и защитить тех, кто ему дорог. Даже если цена за это будет слишком высока.
•*: *:*•
В моменты, когда душу Адамая раздирали внутренние бури, когда мысли, словно темные тучи, застилали горизонт, он находил утешение на этаже Датуры. Этот этаж, принадлежащий кукле бога Садиды, был оазисом спокойствия и безмятежности в хаосе Башни Мечты. Датура, немногословная и загадочная, создала вокруг себя уникальное пространство, пропитанное тишиной и гармонией. Её сад не поражал буйством красок или экзотическими растениями. Здесь не было переплетения лиан или ярких цветов, кричащих о своем существовании. Вместо этого, сад Датуры был воплощением неторопливости и покоя. Мягкий шелест листвы, словно тихий шепот, успокаивал нервы. Цикады и сверчки, невидимые в густой траве, терпеливо ждали наступления вечера, чтобы начать свою мелодичную песню. Воздух был наполнен ароматом земли, трав и едва уловимым запахом древесной смолы. Датура, слившаяся в едином симбиозе с могучим раскидистым дубом, словно растворялась в этом саду, становясь его неотъемлемой частью. Её присутствие было едва ощутимым, но в то же время пронизывающим всё вокруг. Она была хранительницей этого места, его душой и сердцем. Именно в этом саду, под сенью древнего дуба, Адамай находил покой. Шум и суета Башни Мечты оставались где-то далеко, за пределами этого зеленого убежища. Здесь он мог остаться наедине со своими мыслями, разобраться в своих чувствах, обрести внутреннее равновесие. Сад Датуры был для него местом исцеления, где он мог залечить душевные раны и восстановить силы. Здесь, среди шелеста листвы и пения цикад, он чувствовал себя в безопасности, словно вернулся в давно забытый, безмятежный сон. В эти редкие моменты, когда буря в душе Адамая стихала, уступая место безмятежному штилю, Датура иногда нарушала молчание. Ее голос, тихий, как шелест листьев, был пропитан печалью и мудростью. Она, как никто другой, понимала бремя вины, тяжелым камнем лежащее на сердце. Её саму глодали угрызения совести перед юным огром Огрестом, который чуть не потопил весь мир своими слезами — слезами, причиной которых стала она сама. Их разговоры не были похожи на обычный обмен словами. Они не делились секретами и не строили планов. Скорее, они вместе наблюдали за неторопливой жизнью сада, за танцем светлячков в сумерках, за падением увядших лепестков, словно делились друг с другом своим молчанием. В этом молчании было больше понимания и сочувствия, чем в любых словах. Они были двумя одинокими душами, нашедшими утешение в безмолвном присутствии друг друга. Сад Датуры становился для них святилищем, где они могли сбросить маски и быть самими собой, не боясь осуждения или непонимания.***
Совершенно иным был этаж Блэк Бампа. Адамай старался обходить его стороной. Фека, с его маниакальной страстью к коллекционированию нижнего белья знаменитостей, внушал ему лишь отвращение и недоверие. Наличие в его коллекции трусов Норы, Чиби, Килби и Мины вызывало у Адамая не только вопросы, но и глубокое беспокойство. В этом странном хобби было что-то нездоровое, тревожное, что заставляло Адамая чувствовать себя некомфортно. Этаж Феки был для него местом, которое лучше обходить стороной, темным пятном на яркой картине Башни Мечты.***
Этаж Токсины был местом, от которого Адамая бросало в дрожь. Он был похож на комнату страха, наполненную зловещими иллюзиями и тенями, пляшущими на стенах. Эти тени шептали о кошмарах, преследовавших Адамая после его заточения Анатаром. Воспоминания о пленении, словно ядовитые змеи, обвивались вокруг его сердца, сжимая его ледяными кольцами. Адамай всегда ценил свободу. Ограничение движений, скованность, вызывали в нем первобытный ужас, накатывающий волнами, застилая глаза мутной пеленой страха. В эти моменты, когда страх брал верх над разумом, перед его внутренним взором возникала темная камера. Он снова ощущал тяжесть цепей на запястьях и лодыжках, чувствовал пронизывающий холод камня, запах сырости и тлена. Страх и гнев смешивались с глубоким, безысходным отчаянием потери. Словно у него отобрали нечто бесконечно ценное, жизненно важное, и, насмехаясь, бросили его в темницу одиночества. Эта потеря отзывалась странной, тупой болью в животе. Иногда ему казалось, что он вообще не чувствует своего тела, словно его внутренности превратились в пустоту. Это ощущение было настолько неприятным, настолько пугающим, что Адамай избегал любых напоминаний обо всем этом. Поэтому он старался вообще не появляться на этаже Токсины. Зачем ворошить давно затухшие угли? Кто знает, какие искры еще тлеют под слоем пепла, готовые вспыхнуть новым пламенем страха и отчаяния?***
Этаж Эхо, в отличие от других уровней Башни Мечты, больше напоминал стерильное медицинское крыло. Белые стены, белые полы, белые потолки — все вокруг было выдержано в одном цвете, создавая ощущение чистоты и порядка. Единственными яркими пятнами в этом царстве белизны были медицинское оборудование, блестящее хромированными деталями, чаши с сочными, разноцветными фруктами, источающими сладкий аромат, и свисающие с мраморных колонн ветви лаванды, наполняющие воздух успокаивающим запахом. Эта лаванда, казалось, была единственным напоминанием о живой природе в этом царстве стерильности.***
В противоположность этажу Эхо, этаж Пу встречал Адамая резким запахом спиртного. Атмосфера здесь была совершенно иной — шумной, веселой, пропитанной ароматом рисовой водки. Бамбуковые элементы декора, разбросанные повсюду, создавали ощущение легкости и непринужденности. На каждой поверхности, будь то стол, полка или даже подоконник, валялось не меньше трех бочонков с этим крепким напитком. Пу, вечно пьяный и веселый, неизменно предлагал Адамаю выпить вместе, но белый дракон всегда отказывался. Передав необходимую информацию, он старался покинуть этот пропитанный спиртом этаж как можно скорее.***
Залы Сакриера Кали были полной противоположностью этажу Пу. Здесь царила тишина и покой, граничащие с пустотой. Помещения были почти лишены украшений, а сама Кали была немногословна и загадочна. Адамай редко пересекался с ней, и их встречи всегда были краткими и деловыми.***
Этаж Коклины, представительницы расы Озамодаз, был настоящим зверинцем. Несмотря на свой детский вид — семилетняя девочка с синей кожей и розовыми волосами — Коклина была весьма почтенного возраста, перешагнувшего пятивековой рубеж. Её этаж был населен разнообразными животными, многие из которых давно вымерли во внешнем мире. Здесь они жили фривольно, резвились и веселились, но нередко кусали заглянувших на огонек гостей. Коклина часто выговаривала Адамаю за его любовь к гоббалам — существам, напоминающим смесь барана и быка — считая, что он их слишком много ест. Однако, даже она признавала, что Адамай и сам по себе зверь, и, оказавшись перед огромным стадом, он непременно напал бы. В качестве извинения за свои визиты, Адамай часто готовил для Коклины сладости, которые она очень любила.***
Азартные игры на этаже Эша, кота-экафлипа, стали для Адамая своеобразной рутиной. Несмотря на то, что дракон прекрасно знал о мошенничестве черного кота-гуманоида, он продолжал играть, наслаждаясь самым процессом и азартной атмосферой.***
Этаж Кра, несмотря на свое запустение, представлял собой огромную полосу препятствий, искусно оборудованную разнообразными мишенями для стрельбы из лука. Сама идея стрельбы интриговала Адамая, будила в нем какой-то забытый азарт. Но стоило ему представить себе стрелы Кра, как острая боль пронзала его тело в разных местах, виски сдавливало словно железным обручем, а перед глазами вспыхивали обрывки смутных, тревожных образов. Он не мог вспомнить, что именно связывало его со стрелами Кра, но эта загадка причиняла ему почти физическую боль. Пустой этаж, казалось, хранил какую-то мрачную тайну, и Адамай невольно чувствовал, что разгадка этой тайны может быть для него опасной.***
Знакомство с Арпагоной стало для Адамая настоящим потрясением. Пожилая энутрофка оказалась полной противоположностью стереотипному образу жадного искателя золота. Более того, она была женой Руэля! Эта новость была настолько неожиданной, что Адамай испытал настоящий шок. Он был уверен, что его глаза вот-вот выкатятся из орбит. К счастью, обошлось без физических последствий, но внутреннее потрясение было глубоким. Узнав о знакомстве Адамая с Руэлем, Арпагона засыпала его вопросами. В каждом ее слове, в каждом жесте сквозила глубокая, неугасающая любовь к мужу, несмотря на десятилетия разлуки. Адамай испытывал к Руэлю искреннее уважение. Несмотря на свою внешнюю неряшливость и кажущуюся лень, Струд был далеко не безответственным. Его невероятная интуиция и блестящие боевые навыки не раз выручали братство Тофу в самых опасных ситуациях. Конечно, он был истинным представителем своей расы, готовым искупаться в болоте ради золотой монетки, но за этой внешней жадностью скрывалась забота о друзьях, пусть и своеобразная. Да, Руэль был сложным и противоречивым персонажем, но Адамай видел в нем нечто больше, чем просто жадного до золота энутрофа.***
На этаж Иопа Адамай ходил с той же частотой, что и к Датуре. Это место, несмотря на свою необычность, притягивало его. Весь пол был усыпан песком, создавая ощущение пустыни, а колонны, поддерживающие потолок, выглядели так, словно вот-вот рухнут, добавляя этому месту атмосферу древних руин. Открытие темной сущности Голтарда потрясло братство забытых, но Адамай, на удивление, воспринял эту новость спокойно. Где-то в глубине души он всегда чувствовал, что с Иопами что-то не так, хотя и понимал, что Голтард не виноват в порочности своего отца. Адамай приходил к Голтарду на дружеские спарринги, пусть и раздражался, когда тот награждал его различными прозвищами, часто феминативами. Было ли это проявлением темной сущности или же просто скрытые мысли Голтарда стали более явными, Адамай не знал. Но, к своему собственному удивлению, реагировал на эти подколы спокойно. Он и сам не понимал, почему так легко воспринимает, когда его называют «мамочкой», особенно после того, как просто принес Голтарду корзинку с мясной выпечкой.***
Новый день начался как обычно. Адамай помог Оропо с документами, приготовил сладости для Коклины и направился на этаж Голтарда для очередного спарринга. Однако, с каждым часом нарастало странное предчувствие, которое Адамай пытался игнорировать, кривя синие губы в выражении раздражения.***
Шагая по песочному полу к развалившемуся на импровизированном троне Иопу, Адамай крикнул, не доходя десяти метров: — Голтард, я вызываю тебя на бой! — Мамочка дракониха! Мне как раз хотелось размять кулаки! — отозвался Голтард, вскакивая с трона. — Тогда отлично! — ответил Адамай, принимая боевую стойку.***
На этот раз, в отличие от предыдущих спаррингов, победа осталась за драконом. Оба мужчины тяжело дыша, опустились на песок. Адамай был доволен своим прогрессом в боевом мастерстве, но странный звон в ушах, который он ощущал с самого утра, постепенно нарастал, пока не поглотил его полностью, отрезая от реальности…***
Адамай, словно в тумане, смотрел на раскинувшийся перед ним цветочный луг, залитый солнечным светом. По нему бегала маленькая девочка, поразительно похожая на Юго. Русые волосы, заплетенные в тугой колосок, обрамляли личико, на котором сияли янтарные глаза, полные озорства и детской непосредственности. Но это была не просто копия Юго. У девочки были изящные драконьи ушки, а из-под подола легкого платья выглядывал белый хвост с пушистой русой кисточкой на конце. На руках и ногах, среди нежной кожи, проглядывали драконьи чешуйки, на пальчиках блестели крошечные, но острые коготки. Запястья и щиколотки украшали золотые браслеты с мелодично звенящими колокольчиками. — Мама! Папа! Здесь так красиво!!! — звонкий голосок девочки разнесся по лугу, наполняя его радостью и жизнью. Картина перед глазами Адамая сменилась. Теперь он видел другую девочку, с голубыми, словно сотканными из энергии Вакфу, волосами и сине-желтыми глазами, излучающими свет. На лице малышки играла яркая, лучезарная улыбка, а над головой парили крошечные крылышки, словно сотканные из чистой энергии. — Мамочка! — девочка протянула к нему пухлые ручки и залилась заразительным, булькающим смехом. Внезапно Адамай почувствовал странную тяжесть внизу живота. Опустив взгляд, он увидел… ткань белого халата? Под халатом ощущался небольшой, округлый животик. В этот момент его талию обвили сильные руки. Кожа на руках была приятного пшеничного оттенка, ладони — мозолистые, явно принадлежащие опытному мечнику. — Ади~ Я люблю тебя, — мягкий шепот коснулся уха, и Адамай, или, возможно, уже не дракон, а человек? , обернулся. — Юго? — изумленно прошептал Адамай, разглядывая высокого, статного мужчину с широкими плечами. На нем был желтый вязанный свитер, из-под которого выглядывал воротник белой рубашки, свободные синие штаны и кожаные сапоги цвета дубовой коры. Длинная русая коса, доходящая до щиколоток, ниспадала на спину. Голова Юго была непокрыта, и энергетические крылья мягко освещали его волосы. Янтарные глаза смотрели на Адамая с такой щемящей нежностью, в которой смешивались братская любовь и нечто гораздо более глубокое. Адамай хотел протянуть руку и коснуться Юго, но мир вокруг вдруг закружился в бешеном вихре. Тело пронзила острая боль, а запястья и щиколотки сдавили толстые, тяжелые цепи.***
Он не понимал, что происходит, где он находится. Звон в ушах нарастал, превращаясь в невыносимый гул. На конец, Адамай издал душераздирающий вопль и его вырвало черной, кислотной жижей.
