I just need to get it off my chest

Часть 2. Кейтлин лежала головой на столе, вжавшись лбом в прохладную поверхность, и изо всех сил пыталась сдержать слёзы и выровнять дыхание. Но с каждым мгновением становилось только хуже. В груди стоял тяжёлый, горячий ком, не дававший сделать глубокий вдох. Воздуха катастрофически не хватало. Голоса доносились до нее сквозь вату, обрывочно и бессмысленно. — Что за фигня с ней? — сквозь звон в ушах пробился встревоженный шепот Алексы. — Она всегда по утрам злая, может, просто встала не с той ноги, — неуверенно пробормотал Майло, нервно постукивая пальцами по столу. Кейтлин почувствовала, как ладонь Алексы легла ей на плечо, пытаясь погладить. Но это прикосновение, вместо утешения, причиняло почти физическую боль. Оно обжигало кожу, напоминая о том, что она недостойна никакого утешения. Убери. Не трогай. Не надо. Она повела плечом, слабый, почти незаметный жест отторжения, но рука так и осталась на месте, давящая и чужая. — О чем она говорила, черт возьми? — снова зазвучал голос Алексы, на этот раз обращённый в пространство. Небольшая пауза, затем раздался спокойный, низкий голос Клаггора: — Паудер ненавидит Нолен. Должно быть, она видела их вместе и решила, что они заодно. Эти слова сдавили горло Кейтлин, как удавка, резко затянувшаяся на шее. Они не знают. Они не знают, что произошло на самом деле. Только она могла всё объяснить, но не могла. Не хотела. Прикосновение Алексы стало невыносимым, прожигающим ткань пиджака, кожу и пробирающимся до самого нутра, до той части, что уже и так была обуглена стыдом. — Ну, в любом случае, тебе не о чем переживать, она остынет, — продолжил Клаггор, его голос не менял ровной, бесстрастной тональности. — В том, что творит Нолен, нет твоей вины. «Нет твоей вины». Слова пульсировали в висках, а перед глазами, как заевшая пластинка, снова и снова прокручивался тот самый кивок в кабинете студсовета. От этой картинки, вставшей за закрытыми веками, тошнота подкатила к горлу. Плечи задрожали, и без того холодная кожа похолодела ещё сильнее, будто в помещении выключили отопление. Воздух стал густым и тяжёлым, вакуумным. Дышать было нечем. Казалось, Паудер забрала воздух с собой, оставив после себя лишь дыру, сквозь которую из Кейтлин безвозвратно утекала жизнь. Она попыталась сделать глубокий вдох и выпрямиться, оторвав лицо от стола. Рука Алексы наконец соскользнула с её плеча. Кейтлин подняла глаза и увидела, как та смотрит на нее с беспокойством, Майло отводит взгляд, а Клаггор так и не оторвал взгляд с чертежей. Надо отвлечься. Найти точку опоры. Её взгляд упал на ремешок часов на запястье. И только сейчас, глядя на них, она почувствовала их невероятную тяжесть, будто на ней были кандалы. Кожу обжёг холод металла, а в ушах отозвалось громкое, навязчивое тиканье, которого не должно было быть. Дыхание снова сбилось. На периферии зрения ей почудился призрак отца. Она резко дёрнула головой в ту сторону, но наткнулась взглядом лишь на белую стену с чужим чертежом. С ней точно было что-то не так. Под ложечкой засосало, и она начала судорожно сглатывать слюну, которая предательски подступала к горлу, готовя к тому, что её вот-вот вырвет. Она положила руки на колени, а часы отца становились всё тяжелее и теснее, усиливая давление на запястье. Кейтлин попыталась сфокусироваться на чём-то другом. На чертежах Клаггора. На том, как ёрзает Майло. На дыхании Алексы, которое казалось в десятки раз громче обычного. На шипящей кофемашине за стойкой Бензо. Но сколько бы она ни пыталась, фокус вечно смещался. Перед глазами всё плыло, а в ушах стоял оглушительный звон, не давая вырваться из оцепенения. — А хотите прикол? — вдруг начал Майло, доставая телефон. — Вчера у нашего корпуса было настоящее шишковое побоище. Алекса на секунду оторвала взгляд от Кейтлин. — Что это значит? — Ну... — нерешительно хмыкнул Майло, листая экран. — Вай и еще несколько студентов притащили мешки с шишками. Не знаю, где они их достали, наверняка ездили в лес. Во время практики по инженерной графике Вай вытащила всех на улицу по громкой связи, и они просто устроили полный треш. С этими словами он протянул телефон. Алексa нерешительно засмеялась. — Зачем она это сделала? — Ну, она сказала, что снега ждать долго, а у нее было настроение закидать кого-нибудь чем-нибудь. Они перебрали несколько нелепых версий того, как эта идея пришла в голову Вай, а Кейтлин, преодолевая тяжесть во всем теле, посмотрела на экран, пытаясь понять, что происходит. На видео, снятом с тряской камеры, группа студентов беспощадно закидывала друг друга сосновыми шишками. Все вокруг было усыпано ими. Несколько человек лежали на земле и смеялись, пока их продолжали атаковать. Звучали смех, ругань. Потом камера повернулась, и в кадре оказалась Вай в том самом бомбере, с ее фирменной ухмылкой, обнажавшей чуть сколотый клык. Она теребила одной рукой жетоны на шее, а другой держала шишку, выискивая в толпе новую цель. Ее волосы были убраны в маленький пучок над лбом, напоминающий росточек, колышущийся на ветру. И из-за того, что пряди не падали на лицо, ее взгляд, который и так всегда был острым, сейчас показался Кейтлин пронзительно ясным. Слишком ясным. Серые глаза искрились холодной уверенностью, и от этого по спине Кейтлин пробежала волна жара, обжигающая и стыдная. Голос за кадром проговорил: — Ты понимаешь, что нас за это убьют? Вай рассмеялась, и ее хриплый смех прозвучал для Кейтлин оглушительно громко, заглушая весь сыр-бор на заднем плане. Кто-то швырнул в неё снаряд, но она ловко увернулась, метнув свою шишку в ответ. Послышалось протяжное «Ай-й-й!» за кадром. Она попала точно в цель. — Иисус как-то сказал: «Грешите, ибо если вы не грешите, я умер зря». Так что давай-давай, кидай шишки, нечего снимать, а то получится, что тебя убьют зазря. С этими словами она протянула руку, закрывая объектив, и экран погрузился во тьму под звуки ее хриплого смеха. — ...После этого они целый день убирали это побоище, — фыркнул Майло, убирая телефон. — Вай до самого вечера жаловалась, что у нее болит спина. Алекса посмеялась в ответ. А Кейтлин... Ей было не до смеха. Даже если бы она захотела исказить губы в улыбке, у нее бы не вышло. Удавка на шее затянулась окончательно. Этот образ — Вай, смеющаяся, говорящая глупости и кидающаяся, чёрт возьми, шишками — стал последней каплей. Вай ее точно возненавидит. Не будет кивков. Не будет ничего. Пустота. Тишина. Выжженная земля. Паудер расскажет. Обязательно расскажет. Мысль снова ударила по сознанию кувалдой, пробив последнюю плотину. Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули ручьём, оставляя на столе мокрые пятна. Тело содрогнулось в мощной, непроизвольной судороге, так сильно, что она едва не упала со стула, инстинктивно вцепившись пальцами в острый край стола. Всё, что она тщетно пыталась сдержать все эти минуты, вырвалось наружу, сметая последние преграды. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она больше не могла дышать. Она просто задыхалась в беззвучных рыданиях. Что-то пошло не так. Знакомая, почти привычная тревога, которую она надеялась просто переждать, вцепилась в неё когтями, вросла в скелет. Зубы выбивали мелкую, неумолимую дрожь. Каждый всхлип отзывался болью в сжатой диафрагме. Горло сдавил невидимый, но абсолютно физический, твердый ком. Она поднесла дрожащую руку к горлу, пытаясь надавить, протолкнуть это «нечто» внутрь, но пальцы лишь скользнули по влажной коже, не в силах сдвинуть внутренний зажим. Удушье нарастало. — Эй… Эй-й-й… — чей-то голос донесся сквозь нарастающий гул, будто из другого конца длинного туннеля. Кто-то осторожно тряс ее за плечо, пытаясь достучаться. Но она не могла оторвать взгляд от точки на столе — от крошечной трещинки в лаковом покрытии, которая казалась ей теперь единственной реальной вещью в этом плывущем мире. Почему так плохо? — пронеслась в голове единственная связная мысль, прежде чем её снова поглотила борьба за воздух. Кейтлин зациклилась на дыхании. Вернее, на его отсутствии. Каждый короткий, хриплый вдох, за которым следовал сбившийся, обрывистый выдох, отдавался в ушах оглушительным, беспорядочным звоном. Голоса вокруг то накатывали громкой, бессвязной волной, то отступали, превращаясь в далекий шепот. Ей хотелось зажать уши, укрыться в тишине, но руки, всё еще застывшие у горла, не слушались. Она могла лишь беспомощно мотать головой, выхватывая из какофонии обрывки. — Кейтлин?.. Эй... дыши... — голос Алексы пробился сквозь шум, совсем близко, но слова всё равно рассыпались на бессмысленные звуки. Кейтлин заставила себя поднять на неё взгляд, пытаясь сконцентрироваться на движении её губ.  Переспросить. Надо переспросить.  Но мысль, как пузырь, лопнула, разбившись о непрекращающуюся одышку. Она не могла отвлечься. Её взгляд метнулся по сторонам, ища спасения — цепляясь за складку на пиджаке, за блик на стакане, но тут же соскальзывал, теряя фокус. Ей нужно было что-то другое, что-то, что остановило бы этот ужас, но ничего не было. Ничего не помогало. Она продолжала рыдать, и с каждым новым всхлипом слёз становилось только больше. Они текли по лицу обжигающими ручьями, неприятно щекоча и холодея на подбородке. Алекса снова попыталась обнять её за плечи. Но прикосновение снова, вместо утешения, обожгло кожу, как раскалённое железо. Кейтлин вся сжалась в комок, инстинктивно отстраняясь, тело стало одним сплошным мышечным зажимом, отвергающим любое вторжение. Надо это прекратить… Надо уйти…Надо… Кейтлин резко встала, сама не ожидая резкости своего движения. Мир закружился, поплыл. Она пошатнулась, задев ногой за ножку стула, который с противным скрежетом отъехал назад. Она попыталась сделать шаг, но пол ушел из-под ног, превратившись в зыбкую, ненадёжную поверхность. Она подалась вперёд всем телом, инстинктивно опёршись о стол, пытаясь найти в нём хоть какую-то опору в рушащемся мире. Продолжая рыдать и задыхаться, она попыталась оттолкнуться, чтобы сделать шаг, но на её плечи легла тяжесть. Не одна пара рук. Несколько. Они настойчиво пытались усадить её обратно. И Кейтлин сдалась, чувствуя, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, окончательно отказываясь держать её. Она безвольно упала на стул, спина болезненно упёрлась в спинку. — О, нет... Кейтлин, эй, всё нормально, сиди... — голос Алексы прозвучал прямо над ухом, испуганный и растерянный. Где-то рядом суетился Майло, его фигура мелькнула в размытом боковом зрении. Теперь она была окончательно обездвижена. Захвачена. Заперта в круге растерянных взглядов, которые никак не могли ей помочь. Отчаяние сгущалось, превращаясь в физическую субстанцию, похожую на смолу. Оно требовало выхода. Кейтлин снова попыталась подняться — ей нужно было двигаться, бежать, что-то делать, — но руки на её плечах снова прижали её к стулу, зафиксировав на месте. Это было невыносимо. Она начала раскачиваться из стороны в сторону, словно пытаясь убаюкать свою тревожность, но от этого лишь сильнее закружилась голова, и тошнота подкатила к самому горлу. Её укачивало в собственной шкуре. Контроль ускользал с каждой секундой, и ей нужно было хоть что-то почувствовать, кроме этого всепоглощающего внутреннего визга. Что-то острое. Простое. Ясное. Надо остановить это. Остановить сейчас же. Сначала это были губы. Она впилась зубами в нижнюю губу, сжимая челюсти до хруста. Острая, точечная боль пронзила одеревеневшие нервы. Во рту появился солоноватый, металлический привкус — слёзы смешались с кровью. Но губы дрожали так сильно, что зубы не могли как следует сомкнуться, лишь бились друг о друга, и это не помогало, лишь добавляло новый, унизительный слой отчаяния. Этого было мало. Слишком мало. Тогда её взгляд, затуманенный слезами, упал на её же руки, беспомощно лежавшие на коленях. Она сжала пальцы. Длинные, ухоженные ногти, которыми так гордилась Мэдди, впились в нежную кожу через тонкую ткань брюк. Жгучая боль на секунду пронзила онемение. Она надавила сильнее, пытаясь проткнуть ткань, добраться до кожи, до мышцы, до кости — до чего угодно, что могло бы отозваться ясным, чистым сигналом, заглушающим хаос внутри. Но ладони тряслись, срывались, не в силах удержать нужное, сосредоточенное давление. Это тоже не работало. Боль была слишком рассеянной, слишком слабой. И тогда её настигли воспоминания. Унизительные комментарии Мэдди, вползающие в ухо, как холодные змейки. Безразличный, оценивающий взгляд матери на светских вечерах. Её собственная скованная улыбка, за которой ничего не было.  «Ты — Кирамман. Ты — последнее, что осталось от него», — звучал в голове голос Кассандры, и от этого становилось ужасно. Она снова позорит семью. Прямо сейчас, в этой столовой, она сидит и позорит свою фамилию. И поверх всего — лицо отца. Не злое, не гневное, а печальное. Разочарованное.  Как всегда. Она не была достойна Мэдди. Не была достойна матери. Не была достойна отца. Боже, зачем она вообще живет? Она одно сплошное разочарование. Часы отца снова дали о себе знать, обжигая запястье, как святая вода обжигает вампира. В ушах застучал механизм, отсчитывающий секунды её позора. Тик-так. Тик-так. Нужно это остановить. ОСТАНОВИТЬ. Её правая рука, будто сама по себе, отделившись от неуправляемого тела, сжалась в кулак. Пальцы впились в ладонь так, что ногти оставили на ней красные полумесяцы. И, прежде чем кто-либо успел среагировать, этот кулак с размаху, со всей накопленной яростью и отчаянием, обрушился на её собственное бедро. Глухой, тупой удар. Еще один. Боль, наконец — пронзительная, ясная и недвусмысленная — на миг затмила собой все: и ком в горле, и удушье, и оглушительный звон в ушах, и эти воспоминания. Это сработало. На одно драгоценное мгновение внутренний визг стих, вытесненный шоком от ударов. — Нет! Кейтлин, перестань! Чей-то крик, резкий и испуганный. Теплые, цепкие пальцы схватили её за запястье, не давая нанести новый удар. Это снова была Алекса. Её лицо, бледное и перекошенное ужасом, появилось в затуманенном поле зрения. Но Кейтлин вырывалась. Её тело, секунду назад парализованное, теперь билось в истеричном порыве, пытаясь продолжить, продолжить, пока этот спасительный шквал боли не снесет начисто всю эту чёртову паническую атаку. Она была готова бить себя снова и снова, лишь бы не чувствовать того, что творилось у нее внутри. Вокруг нарастал гул, голоса сплетались в один бессмысленный, тревожный фон. — Бензо, нам нужна вода! — крик пробился сквозь вату в ушах. Краем глаза, залитого слезами, Кейтлин мельком увидела, как Майло сорвался с места и умчался в сторону стойки. Алексa держала её лицо в ладонях, пытаясь поймать взгляд, но ужас и растерянность в её глазах причиняли Кейтлин боль.  Не смотри так. Не надо. Она отчаянно пыталась отвести взгляд — на стол, на дверь, за которую так хотелось убежать, — но не могла. Она снова предприняла обессиленную попытку подняться, но в этот момент на её плечи опустилась тяжелая, грубая ткань. Она пахла мазутом, деревом и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Тяжесть куртки Клаггора придавила её к стулу, на мгновение приглушив мелкую, неумолимую дрожь в теле. Но этот резковатый запах снова подкатил тошнотой к горлу. Алекса не отступала. Её пальцы гладили Кейтлин по щекам, а губы шептали что-то, что распадалось на обрывки. До Кейтлин долетало только одно слово, повторяемое снова и снова: — Всё... Всё... Всё... Потом к её губам поднесли стакан. Она смотрела на прозрачную воду, не понимая, что с ней делать. Губы онемели и не слушались, разум был пуст. Холодный край стакана прикоснулся к нижней губе, на секунду остановив её дикую пляску. — ...пей... — послышалось откуда-то сверху. Она послушалась, сделав короткий, прерывистый вдох и одновременно глоток. Вода оказалась у нее во рту. Она растерянно смотрела по сторонам, не зная, что теперь с этой водой делать. Дрожь вернулась, и на одном из сбивчивых всхлипов вода проскользнула в горло. Она не охладила, а обожгла, как раскалённая лава, спазмом сдавив гортань. Кейтлин закашлялась, и удушье вернулось с новой, яростной силой. Воздух перекрывало уже не только комом в груди, но и этим жжением в горле. Она снова начала рыдать навзрыд, но теперь изо рта вместе со слезами вырывались нечленораздельные звуки. Она замычала, пытаясь вытолкнуть наружу внутреннее напряжение, выкричать его. Из сведённой челюсти вырвался протяжный, хриплый звук: «А-а-а...» Он прозвучал громко и чужеродно, отозвавшись от высоких потолков столовой. Но, к её собственному удивлению, от этого стало хоть немного легче. Возможность изгнать зажим из груди и горла, позволить слезам и собственному голосу быть не внутри, а снаружи, притупила остроту боли. Всё вокруг на мгновение стало приглушенным и податливым, породив в ней опасную, хрупкую надежду. Показалось, что вот-вот всё наладится. Вот-вот всё станет как прежде. Вот-вот. Она по-прежнему почти ничего не видела — веки были свинцовыми, а длинные ресницы, слипшиеся от слёз, сливали мир в размытое пятно. Но теперь она могла различать голоса. Они доносились до неё, как из длинного туннеля, но уже обретали смутные очертания. — Эй, Майло, что у вас тут? — прозвучал новый, чужой голос. Бархатный бас, начисто срезавший шепот и шуршание. — Я не знаю... Я не... — растерянно пробормотал Майло где-то совсем рядом. — Тише, тише, всё хорошо... — шептала Алекса, и ее поглаживания по спине стали почти невесомыми. Теперь они не обжигали, но и не приносили успокоения — лишь пустую, механическую ласку. Кейтлин бессознательно покачивалась, её ладони скользили по своим же плечам, пытаясь удержать это новообретённое, хрупкое равновесие, вцепиться в него. Она чувствовала, как по подбородку непрерывной нитью стекают слёзы, смешиваясь с слюной, но у неё не было сил утереться. Просто не было сил. Она медленно повернула голову на звук новых голосов, и сквозь мокрую пелену ресниц увидела смутные силуэты. Один — плотный и широкоплечий, другой — высокий и худой. Просто люди. Новые, безмолвные свидетели её позора. И этой мысли хватило. Рыдания накатили с новой, сокрушительной силой — отчаянные и безнадёжные. Её и без того разбитое сердце готово было разорваться на части. Как же стыдно. Она чувствовала себя абсолютно голой и безоружной перед этими людьми, перед их растерянными взглядами и попытками привести в чувства. Попытками помочь той, кто сам во всем виноват. Она не заслуживала этих взглядов, не заслуживала этих попыток. Как же чертовски стыдно. Шум вокруг снова начал нарастать, готовый вот-вот превратиться обратно в оглушительную какофонию. Диафрагму свело новым, болезненным спазмом, не давая вытолкнуть из себя ни звука. Она бессильно опустила голову, и знакомый, ненавистный холод пополз по спине, заставляя тело содрогаться в новой, беспомощной дрожи. — Эй! Чья-то рука резко, почти по-хозяйски, схватила её за плечо. Движение было настолько грубым и требовательным, что тело подчинилось раньше сознания. Голова сама собой откинулась, веки разлепились. Перед ней все ещё плыл мутный, крепко сбитый силуэт. Его пальцы твердо сжимали ее локоть — не больно, но так, что по коже разлилась волна тепла, остановившая озноб. — Что с тобой, Снайпер? — раздался тот же басистый голос, и теперь он звучал прямо перед ее лицом. Чужие руки сместились, обхватив её щеки и заставляя поднять голову выше, заставляя сфокусироваться на двух точках — двух темных, знакомых точках в центре расплывчатых пятен. — Ну же, Снайпер, ты меня узнаёшь? — спросил тот же голос снова, и в нём появилась трещина — нетерпение и страх. — Разойдитесь, — раздался другой, сухой и чёткий голос. Кейтлин поймала краем зрения слабое движение руки — отмашку, рассекающую воздух. И она узнала. Не могла не узнать. Эти карие глаза, в которых сейчас плескалась паника. Знакомая линия щеки, легкая щетина. Это был Джейс. Джейс, которого она сама оттолкнула, которого не видела вечность. Её взгляд, скользнув с его лица, наткнулся на второй силуэт. Кудрявые волосы, худощавое лицо и костыль, на который он опирался. Виктор. Он почти не изменился. Кейтлин попыталась издать звук — оправдание, мольбу, — но из горла вырвался лишь сдавленный, сиплый выдох. Пространство вокруг начало вращаться быстрее, края зрения поплыли, закручиваясь в спираль. И тогда всё её разбитое, дрожащее тело прижали к чему-то большому, твердому и невероятно тёплому. — Эй, эй, я здесь. Джейс обнял ее. Его объятие было таким сильным, что мгновенно заглушило всю дрожь, всю боль, сдавило панику в крепких тисках. Она услышала ровное, громкое сердцебиение под ухом — явно не своё. Её собственное сердце бешено колотилось в такт нарастающему гулу. Все завертелось, слилось в оглушительную воронку. Слабость накатила ватной, тяжёлой волной. Она не успевала сглатывать набегавшую слюну. Домой. Нужно домой. В Пилтовер. К этим ужасно одиноким и давящим вечерам с мамой и Мэдди. Этот день был худшим. Сначала звонок Вай, потом этот проклятый кекс, потом истерика, а теперь ещё и Джейс... Это уже слишком. Это... Мысль оборвалась, не долетев до конца. Последним, что она услышала, был отчётливый, как удар хлыста, голос Виктора, разрезавший общий шквал шума: — Отойдите. Все. И всё. Звуки схлопнулись. Свет погас. Мир, достигнув скорости света, лопнул, оставив после себя лишь кромешную, беззвучную пустоту.