Мятежный принц

Карандаш В6 скользил по бумаге, оставляя за собой утрированные черты лица — узкие глаза, вздернутый нос, ядовито-алые губы, сложенные в гримасу недовольства. Джинни сидел за учительским столом, закатав рукава голубой клетчатой рубашки. Чёрные волосы падали на лицо, и он машинально заправлял слишком длинную прядь за ухо, открывая серебряную серёжку-звёздочку. Его гибкие запястья были украшены милыми детскими фенечками разных цветов. Вокруг толпились ученики-четвероклашки, с любопытством заглядывая из-за в рисунок из-за его спины. — Сэнсэй, это же Вон-сонсэнним! — прошептала девочка с розовыми заколками. Ее хихиканье разнеслось по всему классу и было подхвачено другими учениками. Хенджин прикусил губу, добавляя последнюю деталь учительнице математики — корону из калькуляторов. — Неужели? — пробормотал он. — Просто… у неё такой же взгляд, когда кто-то забывает домашку. И класс снова взорвался смехом. Даже вечно угрюмый пухляш Джисон, сидевший обычно на задней парте, фыркнул в ладонь. — Тсс! — Хенджин поднял палец, но глаза его смеялись. — Если вас спросят — это абстрактный экспрессионизм. Дверь кабинета резко распахнулась. Хенджин оторвал взгляд от рисунка. Директор Пак. Дети бросились в рассыпную, скорее занимая места за партами и утыкаясь в собственные рисунки с особым старанием. Пак стоял на пороге, красный, как перец чили, и сжимал в руке смятый листок. Тот самый, что Хенджин набросал вчера после особенно «вдохновляющего» педсовета. — Хван-сэнсэй. — Голос директора звучал натянуто-вежливо, ведь при детях орать не педагогично. Жилка на лбу пульсировала предвещая сложный разговор. — Можно вас? Хенджин вздохнул, медленно поднялся, отряхнув крошки ластика с чёрных брюк и направился к выходу из класса. — Опять абстракционизм не оценили? — шёпотом бросил кто-то из учеников соседу. Директор нахмурился. За почти год работы в школе это уже стало их обычным ритуалом. Хенджин вышел, претворил дверь и облокотился о стену, заложив руки за спину. Его поза была спокойной, но пальцы нервно перебирали край расстегнутой рубашки. Директор Пак потряс перед его носом карикатурой. На рисунке все та же миссис Вон с торжественным видом пила кровавый «коктейль» из кружки с надписью «Лучший учитель года». Вместо ананаса на шпажке красовались крошечные головы учеников и учителей. — Вы хоть понимаете… — директор шипел так, что брызги слюны оседали на рисунке. — Она рыдает в кабинете завуча! Что прикажете делать?! Вычитать штрафы из вашей зарплаты? Хенджин осмотрел коридор, будто ища свидетелей, затем медленно поднял взгляд: — За правду не наказывают. — Он пожал плечами. — Разве не вы говорили, что искусство должно отражать реальность? — Это не искусство! Это провокация! — Тогда назовите это… соцопросом. Директор замер, словно проглотил осеннюю муху. Его лицо, и без того круглое, как блинная сковорода, надулось и побагровело. Он вытащил платок, вытер лоб, потом — очки, оставив на линзах жирные разводы. — Кто-то украл это с моего стола, — Хенджин вздохнул. — Но если дети узнали Вон-сонсэнним… Может, проблема не в рисунке? Зазвенел звонок. Дверь распахнулась, и коридор заполнился шумом — топотом, смехом, звонкими голосами. — Пока, Хен! — Джисон, обычно молчаливый, шлепнул учителя по плечу и скрылся в толпе. — Ты обещал дракона! — крикнула Соа, уже убегая. — С огнём! Директор выпучил глаза, будто перед ним материализовался дух школьного фольклора. Хенджин развёл руками: — Это не я. Это — дети. Директор не сказал ни слова. Он сунул карикатуру Хенджину в руки, развернулся и зашагал прочь, громко цокая каблуками по протертому линолеуму. Хенджин разгладил бумагу, усмехнулся — и пришпилил рисунок на доску объявлений. *** Воздух в крохотной учительской комнате был густым — смесь растворимого кофе, пыли с меловых тряпок и дешевого парфюма, которым миссис Вон щедро поливала шею каждое утро. В углу, на стареньком телевизоре с запачканным экраном, показывали повтор вчерашней трансляции. Принц Сынмин в парадном мундире произносил что-то о «единстве нации», его голос звучал неестественно громко, перекрывая привычный гул учительской. — Он такой харизматичный! — вздохнула мисс Юн, молодая учительница английского, подперев подбородок ладонью. На ее столе лежал открытый журнал — на развороте фото Сынмина с подписью «Будущее Кореи». — Говорят, он лично проверяет отчеты по программе для ветеранов. — Настоящий лидер, — кивнул мистер Донг, учитель истории, протирая очки лацканом пиджака. — Не чета этим продажным политиканам. Дверь распахнулась, впуская порцию свежего воздуха и Хенджина. Он прошел к своему шкафчику, намеренно отвернувшись от экрана, но миссис Вон — та самая, с короной из калькуляторов на его карикатуре — тут же подняла голову. — А, наш вольный художник, — она растянула слова, будто пробуя их на вкус. — Не желаете присоединиться? Ведь это исторический момент. — Нет, спасибо, — Хенджин набивал рюкзак детскими рисунками, стараясь не скомкать их. — Как всегда, — миссис Вон фыркнула, демонстративно отодвигаясь. — Вам вообще неинтересно будущее страны. Чего, впрочем, следовало ожидать… Она отвела глаза с таким видом, будто Хенджин лично разбил ее любимую вазу. Или жизнь. — Мне интересно будущее этих детей, — он хлопнул дверцей шкафчика. — А пока они путают нос с ухом на портретах, так что извините. Воцарилась тишина, разбавляемая только аплодисментами доносящимися из динамика телевизора. — Вон-сонсэнним, оставьте, — мистер Донг вздохнул, не отрывая взгляда от экрана. — Некоторые слишком молоды, чтобы ценить стабильность. Принц — это надежда. А надежда объединяет. — Надежда — это когда дети не рисуют на обрывках бумаги, потому что у школы нет денег на альбомы, — Хенджин закинул рюкзак на плечо. — А не красивые речи по телевизору. Он вышел, хлопнув дверью, но не настолько громко, чтобы это сочли за вызов. Просто достаточно, чтобы заглушить голос Сынмина, доносившийся из телевизора. *** Хенджин вышел из школы, поправив ремешок рюкзака. Взгляд его автоматически скользнул к тротуару — и тут же нахмурился. Опять он. Отец одной из его учениц — Ли Минхо, как всегда, прислонился к своему черному матовому Genesis G90, будто позировал для каталога роскошных автомобилей. Хенджин подавил вздох. В третий раз на этой неделе. Он медленно спустился по ступенькам, оттягивая неизбежную встречу. Ли уже заметил его и теперь с деланной небрежностью поправлял рукав джемпера, демонстрируя часы, которые стоили больше, чем Хенджин зарабатывал за год. В руках он держал длинную узкую коробку из плотной крафт-бумаги с лентой цвета бургунди — такую, в каких премиальные цветочные салоны подают дорогие букеты. — Хван-сэнсэй, опять задерживаетесь на кружке? — Ли сделал шаг вперед, преграждая путь. Его голос звучал теплее, чем требовала вежливость. Хенджин лишь кивнул, взгляд его упал на коробку. Сквозь полупрозрачную бумагу угадывались черные орхидеи с лиловыми прожилками — их восковые лепестки блестели, как шелк. Рядом лежали бутоны красных анемонов, а оранжевые "клювы" стрелиции резко контрастировали с темной упаковкой. — Для ваших уроков. — Ли улыбнулся, намеренно задерживая передачу букета. — Дети должны видеть настоящую красоту. Когда Хенджин взял коробку, его пальцы ощутили холодок — снизу проступили капли воды, оставшиеся после холодильника флориста. Между стеблей торчала кремовая визитка с золотым тиснением. «Fleur de France». Ирония не требовала комментариев. Хенджин провел пальцем по бархатистому лепестку анемона. — Вы знаете, что эти цветы символизируют отвергнутую любовь? — Его голос звучал ровно, но пальцы сжали упаковку чуть сильнее. — А черные орхидеи — страсть, — парировал Ли, приближаясь на полшага. — Но я надеюсь, вы просто оцените композицию. Ли зачесал пальцами темные волосы назад, его карие глаза скользнули по лицу Хенджина, опустились на ключицы, видневшиеся из-под ворота простой белой майки. Его парфюм с нотами кожи и грейпфрута обволок Хенджина плотным шлейфом. Хенджин прижал коробку к груди, отступив назад. — Сохён изобразит их... неожиданно. — Кстати, слышал, в районе Чхондам открывается новая арт-школа. Интересное место. — Его тон был непринужденным, будто речь шла о погоде. — Правда? — Хенджин притворно заинтересовался. — Надеюсь, там есть кондиционер. В нашей школе летом — как в сауне. Ли усмехнулся: — Думаю, там много чего есть. Как думаете, может стоит Сохён перевести туда? — Спросите у своей дочери, а не у меня. — Не хотите взглянуть? — Ли замер в ожидании. Хенджин рассмеялся: — Вы же знаете, что учителям запрещено встречаться с родителями учеников. Особенно такими настойчивыми. Извините, тороплюсь. Со стороны это выглядело как изящный флирт — он даже позволил себе улыбнуться. Ли Минхо кивнул: — До завтра, сэнсэй. Хенджин развернулся и зашагал по своему маршруту с букетом, который пах слишком дорого для его новой жизни. Но выбросить его он не решался — это действительно можно использовать как учебное пособие на завтрашнем уроке со старшими классами. *** Пластиковый пакет из пельменной "Счастливый дракон" хрустел в такт шагам, пока Хенджин поднимался по лестнице. Запах жареного масла смешивался с затхлостью старого дома, создавая знакомый, почти успокаивающий коктейль. Ключ, как всегда, застрял в замке - он дернул его с отработанным движением, плечом толкая дверь. Дверь открылась, впуская его в 19 квадратных метров реальности. Узкая кровать, не заправленная с утра. Мольберт у окна, на котором засох последний мазок - он так и не закончил тот пейзаж. Стопка книг по искусству, выполняющая роль тумбочки. Хенджин пнул кроссовки в угол, освобождая путь к столу, заваленному детскими рисунками. "Счастливый дракон" занял свое законное место среди красок и бумаг. Он включил ноутбук. Запись праздничной трансляции — он промотал радостную толпу, роскошные ракурсы дворца, снятые дроном. Палец замер, когда на экране появилась императорская семья. — Детка… — он непроизвольно закусил губу. Сынмин в парадном мундире. Медали на груди блестели слишком ярко, как будто ненастоящие. Хенджин ткнул вилкой в пельмень, но так и не поднес его ко рту. — Как ты изменился… Лицо жестче, взгляд спокойнее — таким он его не знал. Раньше в этих глазах можно было прочесть все: тревогу, нежность, усталость. Теперь — ничего. Камера плавно перевела фокус на девушку рядом. Идеальная невеста в идеально скроенном ханбоке. Хенджин наконец отправил в рот остывший пельмень — комок застрял в горле, тяжестью опускаясь в желудок. — Как теперь дотянуться до тебя? Он больше не принц. Не знаменитый художник. Даже виза в его паспорте напоминала о временном пристанище. А нужно ли? Может, Сынмин уже... Но тут камера крупно показала розовую гвоздику на его лацкане. Хенджин замер. В ушах зазвучал собственный голос из прошлого: «—Это тебе, — полушёпотом сказал тогда Джинни и протянул цветок. — Спасибо, он чудесен, — улыбаясь произнёс Сынмин и пристроил его в верхний карман бомбера, будто бутоньерку. — В цвет твоих губ. Мне бы хотелось их поцеловать.» — Да ты шутишь, — Хенджин прошептал это сейчас, как заклинание против надежды. Случайность. Точно — случайность. Тогда на мгновение мир был только их. Только для них. Пальцы сами потянулись к цепочке на шее — с небольшим круглым шармом — которую Сынмин сам застегнул на нем. Он никогда не снимал ее, пряча под одеждой, как тайник для воспоминаний. Резкий звонок вырвал его из прошлого. "Мама" на экране. Хенджин сделал глубокий вдох, прежде чем поднести телефон к уху. — Дорогой мой сын, — ее голос звучал так, будто она держала трубку слишком близко. — Как твои дела? Опять пельмени на ужин? Я прислала бы тебе повара… — Мне хватает, — он потянулся выключить видео, но застыл, увидев в субтитрах на экране дату. «Свадьба назначена на 14 апреля». Пельмень превратился в безвкусную массу во рту. — Отец готов обсудить твое возвращение. Хотя бы на… — У меня работа. — Ты не должен жить в этой… коробке! Хенджин закрыл глаза. — Да, мам. Я тебя тоже люблю. Он положил трубку раньше, чем успел расслышать ответ. На экране Сынмин смотрел в камеру стеклянным взглядом, произнося что-то о "новых реформах". Его рука в белой перчатке иногда касалась цветка на груди. Случайно? Нарочно? Хенджин резко захлопнул ноутбук. Завтра он перестанет верить в знаки. Но не сегодня. Не в этот вечер, когда память о теплых губах все еще жжет сильнее, чем дешевый соус из "Счастливого дракона".