Маршруты

— Я вчера провёл потрясающий эксперимент! — И что получилось? — Ничего. Но с какой точностью!

Физики шутят

У Фила не было зонта, а на остановке не было крыши — так себе совпадение, когда несмотря на конец марта с обеда зарядил дождь, совсем не весенний, а как будто наоборот, самый настоящий осенний, монотонный и мелкий, способный просочиться везде и всюду. Он промочил насквозь тонковатую куртку и джинсы ниже колен, которые теперь отвратительно липли и оттягивали штанины вниз. Тонкий и неглубокий капюшон сдался почти сразу, волосы намокли, по вискам и загривку то и дело скатывались кажущиеся ледяными капли, прятались за широким воротником худи. Кроссы еще держались, но казалось, надолго их не хватит. Маршрутка наконец-то подошла, отстав от своего расписания, наверное, минут на десять-пятнадцать, и Фил не без удовольствия нырнул в теплый и душный, привычно переполненный людьми салон, который словно стал еще меньше из-за болтающихся на чужих запястьях зонтов в собранном виде, с которых стекала вода, и люди естественно поджимались, пытаясь встать еще компактнее, несмотря на то, что предел расширения пространства уже был достигнут, дальше только разгоняться до скорости света, чтобы исказить его, но это его понесло в умственные упражнения по гипотезам теории относительности. Возвращаясь же к реальности, от бегущей с неба воды не было полного спасения даже тут. Из люка по центру потолка сочилось и мерными каплями било по потрескавшемуся дерматину спинки единственного пустого места. Вода катилась вниз на сиденье, где образовалась мутноватая лужица. Фил протиснулся еще немного вглубь, мимо и так уже достаточно тесно стоящих человеческих тел и тут снова увидел его, ровно в том же самом месте, что и на прошлой неделе. Где-то внутри шеи, чуть пониже горла щекотнуло, как будто распахнувшая крылья птица задела пером на подлете. Он задержал дыхание, чтобы не закашляться, остро чувствуя потребность пробраться поближе и рассмотреть получше. Секунда-две паузы — и попер вглубь салона со всей упрямостью своего характера. Далеко пробираться не стал, но занял такую позицию, с которой открывался более-менее достаточный вид. Вообще, за прошедшие дни он уже успел убедить себя, что увиденное неделю назад не было правдой: просто приклеенный на стекло рекламный плакат или ростовой картонный манекен, какие часто ставят в ТЦ, или игра света и тени, полусонный и уставший мозг, хронический недосып, аудиокнига в ушах, миллионы продумскроллинных параллельно рилсов. Но выходит, что этот человек действительно был, существовал. И ломал объективную реальность своей почти неприличной, вызывающей красотой. Он стоял в самом конце салона, на той небольшой ступеньке между парой последних сидений, которая не позволяла никому больше встать рядом. Выбеленные в платину волосы, совершенно точно окрашенные, потому что томно переходили в русый у корней, а еще потому что брови и ресницы были темными. Ультрасовременная стрижка, короткий хвостик на макушке, собранный в идеальной небрежности. Длинная шея в наглухо застегнутом воротнике белоснежной рубашки. Кто вообще застегивает самую верхнюю пуговицу рубашки, если не собирается завязать сверху галстук или нацепить бабочку? Фил, предпочитающий в одежде свободные формы с минимумом ограничений, представил вокруг своей шеи твердый и жесткий хлопковый воротник и передернул плечами от вспомненного неприятного ощущения с собственного выпускного в одиннадцатом классе. И почесал почти зажившую, но оттого зудящую ранку под углом челюсти — след неаккуратного полусонного бритья с закрытыми глазами. Чужая же шея в видимом промежутке над рубашкой выглядела абсолютно чистой — ни родинок, ни почти классических ямок от угревой сыпи после пубертата. Кожа была ровной, чистой и выбритой до идеального гладко. А выше — открытое ухо, красивая форма раковины, сережка-гвоздик на мочке. Фил стопорнул себя, понимая, что неприлично долго глазеет. Включил аудиокнигу и поудобнее пристроил наушники на голове. Отвернулся в окно, по обыкновению опустил веки и повис на своей руке, упершись лбом чуть ниже сгиба локтя. Профессиональный, прекрасный голос Игоря Князева, с широким диапазоном, от колоритного и яркого до бесцветного и апатичного, в зависимости от озвучиваемого персонажа и окружающих того обстоятельств, обычно легко увлекающий в любую историю, сейчас фонил и оборачивался белым шумом. Фил слушал и не слышал, не мог сосредоточиться, как будто сидел у скучнейшего препода на скучнейшей лекции по какой-нибудь механике сплошных сред, причем первой парой в понедельник после двухдневной вписки. Короче, мозг не варил категорически, отключался и пытался залипнуть на человеке, на которого Фил пообещал себе хотя бы некоторое время не смотреть. Но — вот опять смотрел. Продолжая бороться с самим собой, он остановил книгу, на которой все равно не мог сосредоточиться, и включил музыкальную подборку. Плотно закрыл глаза, сосредоточился на движении автобуса, на ритмичной музыке, бьющей по ушам. И решил, что не откроет глаза, пока не досчитает до ста. Начали, один, два. Очередная остановка, двери распахнулись с характерным душераздирающим скрипом, перебившим гитарные рифы из наушников. По салону пробежал поток свежего, прохладного воздуха. Кажется, все люди сделали одновременный, один на всех вдох. Десять, одиннадцать. Освежающий поток иссяк, маршрутка тронулась. Кто-то стал протискиваться за спиной по направлению к выходу. Девятнадцать, двадцать. Фил по привычке качнулся вперед, пропуская желающего выйти за своей спиной, все еще не открывая глаз. Мелькнула мысль, а вдруг это тот самый чел пропихивается, но он отмахнулся от этого предположения: слишком настырное, слишком грубое движение. Почему-то казалось, тот должен был бы скользить невесомо, едва касаясь, а не вот так упираясь тебе кулаком под лопатку, чтобы оттолкнуться. Тридцать один, тридцать два. Резкий набор скорости, такое же резкое торможение, снова разгон, поворот без подтормаживания. Удивительные люди — водители маршруток — со сверхспособностью управлять габаритными машинами вразрез половины правил дорожного движения и, при этом, избегая аварийных столкновений в абсолютном большинстве случаев. Еще бы уважали тех, кого везут, хотя это было бы уже невозможное сочетание. Сорок восемь, сорок девять. Еще одна остановка. Резонансный вокал Ноа из Bad Omens в ушах, надрывный, певучий, сердечно-разбитый. Под эту песню так сладко страдалось, когда год назад стоял на осколках разбитых отношений и будущее виделось бесцветным, бессмысленным и бесконечно одиноким. Но сейчас, с пустым сердцем и открытым горизонтом ему не откликалось тут вообще ничего. Просто песня, музыка, стихи, уникальная манера исполнения, да и всё. Пятьдесят два, пятьдесят три… Фил проиграл самому себе и сдался. Открыл глаза, чуть повернул голову, снова посмотрел, но уже из-под ресниц, пряча прямой взгляд. Точно определить возраст парня было невозможно. Погрешность уходила в плюс-минус десять лет. От шестнадцати до тридцати шести — примерно, навскидку. На ярком свету лицо казалось почти детским, нежно-юношеским, а когда маршрутка заезжала в тень, которая заостряла черты и зрительно истачивала кожу, то образ как будто отяжелялся еще десятью-пятнадцатью летами возраста, что делало его еще более интересным, глубоким, многослойным. Автобус подпрыгнул, видимо, провалившись одним колесом в очередную дорожную яму. Фил отвел глаза, делая паузу, но слишком короткую, и через несколько секунд притянулся взглядом снова. Смотреть в другую сторону казалось невыносимой, мучительной задачей. Он чувствовал себя трехлеткой, перед которым положили конфету, но попросили не есть её. Нереальная история. На чужом полураспахнутом пальто вкусного и теплого карамельного цвета не виднелось ни единой капли дождя, ни единой ни соринки, ни пылинки, как будто бы его только что почистили, отпарили и сняли с вешалки. Длинные пальцы левой руки парня неплотно сплетались вокруг поручня, ярко-желтого, как сигнала биологической опасности. Из-под приподнявшегося рукава пальто виднелся расстегнутый манжет рубашки. Такой же снежно-белый, как и воротник. Казалось бы, что тут такого, но у Фила не получалось носить светлые вещи так, чтобы не запачкать их в первые же несколько часов. Белое же у него почти сразу становилось серым на кромках, и не только. И эта драматически нетронутая снежная белизна завораживала. И не только она. Что-то еще виднелось на едва обнажившемся запястье, что-то яркое, что-то темное. Слишком маленькое в просвете рукава, чтобы нормально разглядеть с такого расстояния. Как будто плетеный браслет или тату… Кто-то тронул его плечо. — Молодой человек, садитесь, не стойте в проходе, всем же мешаете. Фил пробубнил в ответ что-то среднее между благодарностью и извинением, послушно подвинулся, заметив, что правда прямо возле него освободилось сиденье. Он плюхнулся, водрузил на колени свой небольшой рюкзак. Подождал, когда вокруг немного освободится место, и снова встал, предлагая присесть приятной женщине, которая и обратилась к нему изначально. Она была такой же промокшей и растрепанной после дождя, как и он сам. И в ответ очень мило, очень по-доброму разулыбалась, отчего сразу стало на душе потеплее. Повеяло домашним уютом, ласковыми руками и еще почему-то летом. Фил слегка растекся в этом благодушии и уже чуть смелее взглянул на парня. Тот вдруг встретил его взгляд, лениво махнул ресницами, бросившими острые тени под веки, и снова перевел взгляд в окно. Выражение лица не изменилось совершенно: холодная отрешенность, медитативная сосредоточенность вовне. Фила обдало таким морозом, что закололо загривок. Леденящая эта красота была не смазливого рода, которая зачастую отталкивает своей приторностью, а какой-то выстроенной, выверенной, строгой. И не только. Внешность была близка к андрогинной, но не абсолютно бесполой. Мужское явно угадывалось в чертах, в прямых линиях и жесткости всего силуэта. И от него всего веяло пороком. Да что там веяло, просто несло этим самым пороком на три километра. Он сквозил в повороте головы, в плотно сомкнутых, но не сжатых губах, в аристократичной лености позы, в глазах, как будто полуприкрытых, не до конца распахнутых, в этой почему-то спрятанной от глаз до самого кадыка шее. И чем больше Фил смотрел, тем больше неприличных картинок лезло ему в голову. Вскоре воображаемые картинки сменились видео с рейтингом 18+, которые, вообще-то, не должны представляться гетеросексуальным мужчинам. А возвращения к своим глубоко секретным и старательно забытым ориентационным метаниям хотелось бы избежать. Будь Фил ну хоть немного склонен к магическому мышлению, то наверное попытался бы оправдать себя тем, что видит суккуба — или инкуба — тут вставала очевидная сложность в определении. Но он учился на третьем курсе физфака, в чудеса не верил и был до мозга костей упоротым атеистом-реалистом. Поэтому только окинул блуждающим взглядом окружающих. Чисто проверить, все ли видят это чудо, все ли испытывают то же, что и он, или он тут галлюцинирует в единственном числе. Кто что чувствовал было непонятно, конечно, но показалось, что видят все: кто-то отводил глаза, кто-то также украдкой бросал взгляды. Фил зажмурился, потер переносицу, пытаясь переключить этот открывшийся порно-канал в голове, посмотрел в окно и понял, что проехал свою остановку. Он бросил еще один взгляд на парня, пытаясь то ли получше запомнить черты, то ли наглядеться напоследок. Ни то, ни другое ему не удалось. Вышел из автобуса он совершенно сбитый с толку и растерянно моргал в пустоту перед собой, уже едва ли замечая капли дождя, щедро заливавших за воротник сброшенного капюшона, шлепая по лужам, не выбирая дороги, не вкуривая, что такое произошло и как это его так лихо и невпопад перекрыло с пары взглядов. А снова они увидятся?.. Получается, теперь только на этом маршруте и только в это время по пятницам ездить придется, чтобы пересечься? Ну это же пиздец. Или наоборот хорошо? Будет возможность проветрить мозг и выкинуть из мыслей навязчивый образ. Целая неделя, чтобы прийти в себя. Надо попробовать.