Маршруты

«У каждого правила есть исключения,

кроме правила буравчика»

Физики шутят

Стройный и тонкий, статуэточно хрупкий на вид, он как будто позировал для фэшн-журнала или снимался в арт-хаусном кино, — замерев в позе, которую вообще не принимают обычные люди на улице, если только не ищут себе особо увлекательных приключений на пятую точку. А именно, стоял спиной к металлическому дорожному ограждению, облокотившись о него локтями и лопатками, длиннющие ноги были скрещены и вытянуты вперед, поясница прогнута на излом, голова запрокинута в небо, светлые волосы, заколотые над ушами простыми металлическими невидимками, мягкими волнами струились от макушки, через затылок, к плечам. Вся поза говорила: «ну выебите меня уже кто-нибудь», но в холодном взгляде, который иногда опускался на бренную землю, читалось однозначное: «давай, рискни, член откушу». Пальто заменил припыленно-зеленоватый тренч, его полы распахнулись на теплом апрельском ветру, чем-то напоминая крылья эдакой демонической твари. И рубашка сегодня снова была белая, но с черным кантом вдоль ряда потайных пуговиц, который прорисовывал вертикальную полосу от всё так же плотно застегнутого воротника до пояса черных узких брюк. Мягкий кожаный ремень, охватывающий стан чуть ниже талии, рассеивал блики прямоугольной пряжкой. Выглаженные или отпаренные, идеально сидящие брюки уходили штанинами под грубоватые и высокие ботинки на шнуровке — чистейшие, как будто только что взятые с магазинной полки. На расслабленно опущенных кистях рук виднелись черные перчатки, вернее, митенки из какого-то очень тонкого и, наверное, высококачественного трикотажа, они подчеркивали изящность пальцев, добавляя недосказанности, прятали свою длину под рукавами плаща. Их автобус сломался. Так бывает, ехал-ехал, потом вдруг затормозил, встал. Наверное, водитель что-то крикнул в салон, как-то сообщил о причинах, но Фил всё это пропустил, старательно закрыв глаза и слушая в наушниках на максимальных громкостях Женю Мильковского, который своим характерным надрывным вокалом прямо-таки бальзамно ложился на мятущуюся душу, сердце и прочие органы. Фил в этот раз решил, что дослушает песню до конца и только потом снова посмотрит на того, кто стоял в дальнем конце салона, как обычно, между двумя последними сиденьями. И опять не вышло сдержать себе же данное слово, но теперь хотя бы не по его вине, просто вокруг почувствовалось какое-то тревожное массовое людское брожение на фоне отсутствующего движения вперед, и пришлось открывать глаза раньше срока. Часть людей всё еще находилась в автобусе, но другая уже выходила на свободу, кто-то побрел к остановке, кто-то стоял на обочине или газоне, кто-то успел закурить. Блондин тоже обнаружился снаружи, но не курил, а просто залипал в небо, и Фил тоже заторопился к выходу, перекинув на плечо рюкзак. — Вы не знаете, что случилось? А то я прослушал в наушниках. — Спросил он у женщины, которая осталась сидеть и, очевидно, ждать, как и некоторые другие пассажиры. Та ответила, что водитель объявил поломку и что ушел, вроде, в магазин автозапчастей, сказал, что если и поедет, то не раньше чем через полчаса, но, может, и не поедет. Фил кивнул ей, поблагодарил и вышел. В лицо тут же пахнуло теплом и свежестью весеннего вечера. Теплые лучи, прохладный воздух, знакомый силуэт прямо напротив — во весь рост, не скрытый нигде частями чужих тел или одежды других людей. Отключающийся до потери сопротивления мозг. Фила притянуло ближе к нему — декорации сменились, суть осталась прежней — и он вступил в раунд N той идиотской игры, единственным участником которой непременно являлся: когда очень хочется смотреть, но слишком долго это делать не просто неловко, а в прямом смысле слова неприлично. Так что он неуклюже стоял в паре метров и старался сосредоточить свое внимание на изучении рекламных надписей на другой стороне улицы. Мягкий, обволакивающий поток теплого ветра принес аромат парфюма, уже знакомый с прошлой недели. Сейчас едва уловимый, чуть терпкий, белый перец и нагретая на солнце кожа. Одуряющая кокаиновая горечь, обманчивая грейпфрутовая сладость… Фил снова обежал глазами силуэт и залип там, где пара свободных брючных складок очерчивала пах — и, отвесив себе мысленную оплеуху, отвернулся десятый раз за последние несколько минут. — Нравится? — Чужой голос, томно-низкий и обволакивающий, залил уши медом. Такой исключительно идеальный в своей строгой красоте — наверное, блондин не мог не осознавать, как действует, не мог не понимать, что творит хотя бы вот этим своим взглядом, направленным сейчас прямо в Филовские глаза, в упор, с вызовом и как будто даже с предложением? — М? Прости, что? — Фил сделал полшага навстречу, а потом — совершенно неконтролируемо — еще полшага. Как марионетка на ниточке, сам не понял, как оказался ближе, чем ожидал, ближе, чем расстояние, с которого обычно разговаривают незнакомые люди. Почти вплотную, игнорируя завизжавшие в голове сигнальные сирены опасности. — Ты услышал. — Равнодушно и без нажима, почти нараспев. Снова подул ветер, ровно с чужой шеи прямо ему в лицо, опять принес под нос горьковатую, терпкую сладость. Фил тут же закашлялся от ощущения, что вдохнул полной грудью горячий воздух в знойный летний полдень, в горле защекотало. Протянул руку, схватился за ограждение. Немного заземлился, сосредоточился на шершавой поверхности окрашенного металла под пальцами. Чудо это продолжало глядеть на него из-под ресниц. Почему-то у него получалось смотреть свысока, даже находясь ниже уровня чужих глаз. От этого взгляда Фил чувствовал себя одновременно и говном, и идиотом. Особенно — идиотом, с трудом удерживая в голове нить их микродиалога. Мысли разлетались одуванчиковыми парашютиками на ветру. Ноль шансов поймать. О чем они вообще говорят? Всего три реплики, один вопрос, соберись уже, ептвоюмать! — Ну да, я просто не понял, о чем ты. Что именно нравится? — Что видишь. — И блондин повел плечами, на секунду повернувшись к нему всем корпусом. Как будто бы даже улыбнулся. Хотя, наверное, больше это было похоже на усмешку. Хрен разберешь, короче. Фил отчаянно путался в подаваемых и принимаемых сигналах. Голова шла кругом. Из-за редких облаков вышло солнце, неприятно согрело затылок, ветер как назло притих, стало душно. Взгляд он в очередной раз не выдержал, отвел глаза, поморгал в сторону, но собрался и сделал над собой усилие, все же посмотрел опять в лицо. Выточенное-выструганное, с острыми скулами, гладко выбритое, но под вечер чуть оттененное проступившей щетиной. Солнце, отраженное от окон окруживших домов, слепило глаза, но сейчас, с более близкого расстояния, он увидел, что на подбородке есть тонкий шрам, и еще один, возле левой брови, как будто после рассечения. Идеальность оказалась с погрешностями, но только выиграла от этого. Шрамы украшают, и Фил только сейчас понял смысл этих слов. Возможно — неправильно понял, но уловил тот смысл, которого никогда не замечал в примитивной поговорке. Он отпустил ограждение и двумя руками ухватился за ремни своего рюкзака, постаравшись уравновесить себя. Отступил немного и устойчивее, шире расставил ноги, чтобы не штормило так. — Э, да я просто думаю, как это ты не боишься одежду испачкать? Тут же такая пылища на этих перилах. Тысячи машин в день мимо проезжают, коптят-газуют. А ты прям прислонился. Мне кажется, у тебя на спине там след останется и на рукавах… — Заговорил, слишком быстро, слишком многословно и совсем не о том. Правило: «хочешь спрятать — прячь на виду» тут не работало. Понял это, пока еще произносил свою тираду, и сам себя стопорнул, моргнул и быстро вдохнул, словно прыгать собрался. И, зарядившись этой прущей от парня смелостью, вызовом, рвущей все границы свободой, вдруг выпалил для самого себя совершенное неожиданное, но абсолютно честное. — А вообще, да, нравится. — И улыбнулся в контрастную теплоту глаз — беззащитно и открыто, под ложечкой засосало, и он задорно вскинул голову. — Пидр, что ли? — Бросил этот тип, теперь уже с очевидной усмешкой. Фил охренел. Кажется, открыл рот, чтобы ответить, но не произнес ни звука. Блондин медленно отшагнул от опоры ограждения, сжал дистанцию между ними до совсем неприличной и чуть приподнял бровь. Секунда — и отвернулся чуть ли не брезгливо, поплыл совершенно кошачьим, мягким шагом в сторону открытых дверей маршрутки, убрав обе руки в широкие карманы. Фил в ступоре стоял и просто смотрел в удаляющуюся спину. На серовато-зеленом материале плаща не было никаких следов, тот остался абсолютно чистым. Фил же чувствовал себя так, будто его провезли лицом по помойной яме и макнули с головой в грязь. Когда отлип, развернулся на сто восемьдесят и рванул в сторону дома пешком. И похуй, что пиздовать пришлось несколько километров. Темной, болезненно бурлящей в жилах энергии было выше крыши, она жгла руки, ноги и мозг. О, сколько попадающих под ноги камней отпинал, зашвыривая на сильном махе в середину чьих-то дворов! Сколько он всего надумал, сколько остроумных ответов нагенерил в голове, сколько вариаций реакции представил, и где он догоняет и заезжает хуком в ухо, и где даже не дает сдвинуться с места, в моменте перехватывая под горло за рубашку с очевидной угрозой. Но чаще всего представлялось другое: где блондин в ответ на Филовское скромное признание просто улыбается мягче, и где они дальше стоят и болтают о чем-то совершенно неважном, разделив этот момент сближения, маленькую тайну, которая выделила и отделила бы их от всех остальных людей. А потом вместе едут или также идут пешком домой, продолжая рассказывать что-то о себе друг другу, делиться шутками и серьезными переживаниями. Короче, полная, нежизнеспособная хрень, которая бесила только еще больше. В голове не укладывалось ничего из произошедшего. Но больше всего: как этот хер с горы вообще выживал в современной России? Как ходил по улицам, как его еще не забили до смерти в каком-нибудь переулке? Ну просто как?! И какого хуя вообще эта одуряющая пидорская поебень свалилась ему на голову? Домой вернулся позже обычного, забив на доставочную подработку, сбросил ботинки в коридоре и, не снимая куртки, прошагал в свою комнату, где швырнул рюкзак в угол и плашмя упал на кровать, уткнулся головой в подушку, зажмурился. Почувствовал, как сильно сжимаются зубы, как играют желваки на скулах. Внутри продолжала бурлить злость, она никуда не делась, несмотря на долгий путь пешком, жрала изнутри и только разрасталась. Со стороны коридора послышались шаги. Знакомый ритмичный батин стук о косяк незакрытой двери. Он всегда стучал вот так: тук — пауза, и потом еще два быстрых — тук-тук. — Ребенок, ты в порядке? Фил утвердительно буркнул в подушку, не двигаясь с места. Понимая, что не прав, что даже не поздоровался, когда пришел. Но слишком взбешенный, чтобы как-то это исправлять. — Ужинать будешь? Я котлеты пожарил. — Позже. — Произносить что-то членораздельное получалось с трудом, хотелось орать и ломать мебель, ну или хотя бы зашвырнуть подушку куда подальше. И еще — чтобы его не трогали, не спрашивали, вообще не говорили. Но все-таки заставил себя произнести. — Спасибо, пап. — Окей. Отец прошлепал босыми ногами обратно на кухню, Фил перевернулся на кровати, откинулся на лопатки, уставился в потолок — натянутый, глянцево-белый, в котором можно было рассмотреть собственное отражение, как в кружке с молоком. Отражение выглядело унылым и ни на что не способным. Фил показал ему фак. Собрал себя с кровати и быстро переоделся в спортивное. Правда, штаны свои не нашел, так что напялил просто длинные шорты, уверенный, что не замерзнет и так, только выглядеть будет глупо, но ему не привыкать. Сверху натянул футболку и олимпийку, снизу — кроссовки, на голову нацепил наушники, в спортивную поясную сумку на талии бросил телефон с ключами, и выскочил из квартиры, решив, что бег — лучший способ борьбы со стрессом. На лестнице подъезда встретил маму, возвращающуюся с занятий по йоге. Чмокнул ее в щеку и поскакал дальше. Бежать было хорошо, легко. Как известно, самое тяжелое в беге — первые несколько минут, потом вышел на ритм, и полетел. Бежал быстро, чуть ли не в спринтерском темпе, он не готовился к марафону, он просто выжигал из себя всю ту хрень, что поселилась. Бежал на износ, проигнорил, когда закололо в затылке, только ускорился, чувствуя, как сбегают от шеи к спине мурашки. И выдохся окончательно где-то через полчаса, сделав большой круг по району и финишировав возле своего дома. На последних силах взбежал по лестнице, отпер дверь, крикнул, — я пришел, — и шмыгнул в душ, весь взмокший и пропотевший насквозь. Сердце продолжало колотиться, лицо горело сильнее, не обдуваемое больше встречным ветром. Он включил прохладную воду, встал под освежающие струи. Через несколько минут отдышался и понял, что нихуа не помогло. Пытливый ум подбросил еще идею, как можно успокоиться, но он никак не хотел этого делать. Ничего такого, проблема была не в самом действии, а в его причине. Но тело уже ухватилось за вскользь мелькнувшую мысль, требуя не только физической разрядки. Фил сдался, сделал воду потеплее, напор — мягче. Локтем левой рукой уперся в стену душевой кабины перед собой, прижался лбом к предплечью, правую опустил ниже. Член откликнулся моментально, в руку ложился уже твердым, напряженным и жаждущим. Фил честно пытался скорректировать вектор своих мыслей, но его унесло моментально влево. К светлым волосам и длинным пальцам. К узким бедрам в обхвате черных брюк. К наглухо закрытой шее и шраме на подбородке… Он неожиданно быстро кончил, хотя и не слишком ярко. Подставил ладонь под щекочущие и теплые струйки воды из лейки душа. И задышал наконец ровнее и спокойнее. На белой пластиковой стене душевой кабины собирались округлые капельки воды, соединялись друг с другом, набирали вес и срывались вниз, оставляя тонкие дорожки, которые снова превращались в вереницу округлых капелек-бусинок. Он медленно провел по ним пальцем, рисуя каллиграфическую, с завитками букву «Б». Внутреннее раздражение растворилось, растаяло, оставив после себя тихую, тянущую грусть. Он встал затылком под воду, опустил голову. Пришла запоздавшая на несколько часов, но такая гениальная в своей простоте мысль, что тот самый, так взбесивший его вопрос, был иронической, смешной подъебкой, а он, такой оскорбленный в моменте, даже не смог оценить шутку, психанул, как полный придурок. А это ведь так похоже на то, как черный черному говорит: «эй, нигер». Следом догнало, что это, может, даже не только шутка была, а прямой, неприкрытый флирт, фактически его спросили, да или нет, даже паузу предоставили на подумать, но ему ума не хватило оцифровать это в моменте. Ума и принятия. Он словил гей-панику? Сам себе ведь отказывался признаваться, до сих пор отказывается, куда уж тут другим людям. Блонди вывел его на чистую воду в два счета. И каким же идиотом он себя почувствовал теперь, просто последним трусливым идиотом. Смотреть, но не трогать, — вот его самогомофобный потолок. Фил выбрался из кабинки душа, наскоро обтерся, переоделся в домашние трикошки и футболку, а вещи после пробежки запустил в стирку. Потом заглянул в гостиную, привалился плечом к косяку, остался стоять там, глядя на устроившихся перед телеком на разложенном большом диване родителей. Они смотрели ненапряжное, ни к чему особо не обязывающее реалити-шоу, мама что-то параллельно штопала в руках, отец сортировал с помощью тестера гору пальчиковых и мизинчиковых батареек, раскладывая рабочие и нерабочие по разным пакетам — этим давно хотел заняться сам Фил, но так и не дошел — ладно, он потом отнесет пустые на переработку. — Приготовить вам что-нибудь? Мама попросила чай с мятой, отец — какао. Фил пошел выполнять заказ, себе тоже сделал чай, лимонно-медовый. Еще пошуршал в холодильнике, нарезал сыр кубиками, пару яблок — дольками. Вернулся в два захода к дивану, поставил всё на специальный устойчивый кроватный поднос, сам устроился рядом, тоже забравшись с ногами на их семейное «лежбище». Взял свою кружку, обнял теплые бока двумя руками и вдохнул цитрусово-сладкий аромат, словил мучительные флэшбеки, но, собственно, этого и добивался, и аккуратно отпил. — Как у тебя дела, Слав? — Мама свободной рукой ласково взлохматила ему влажные волосы, зачесала пальцами челку назад, открывая лоб. — Глаза грустные. — И отложила шитье, чтобы тоже взять кружку, и он увидел, что это она штопает ему порванные на прошлой физре в универе спортивные штаны, о чем он совсем забыл. — Да норм, устал просто к пятнице. Спасибо, — и он кивнул на её работу. — Устал, и поэтому решил побегать? — Ну не физически, мам. Батя потянулся рукой через неё и легонько ткнул его кулаком в выставленную коленку. Это было его такое невербальное: «Че надо — спрашивай». Фил, быть может, и спросил бы, если бы смог сформулировать вопрос так, чтобы не разрушить за секунду вот эту их маленькую семейную идиллию. Мама погладили его еще раз по голове, потом по-женски бережно сжала за плечо, как будто силой своей делилась. Фил спрятал глаза в кружке с чаем. Круг замкнулся. Как только ушли раздражение и обида, неимоверно сильно захотелось новой встречи. Оставалось только ждать — ждать шесть долгих дней и надеяться, что под вечер седьмого она состоится. И что он не проебется снова.