Маршруты

«После невесомости

сразу ощущаешь вес»

Физики шутят

Неделя прошла в метаниях. Фил грустил и злился, то на себя, то на безымянного парня, которого теперь про себя называл то нелепо Чудом, то — не менее нелепо, но еще и по-дурацки — Блонди, то на обоих сразу, то снова на себя за то, что не может выкинуть его из головы, что не совладал с эмоциями в прошлый раз. И что вообще-то до сих пор не принял решения, что со своей этой ненормальной тягой делать. Дни казались бесконечными, тянулись, как резиновые конечности, и даже туловища-головы, тех самых детских игрушек, которых у него никогда не было, которые он видел только в фильмах и в каких-то редких, случайно попавшихся рилсах. Учеба не спасала, не очищала мысли, не помогала переключиться. Работа по вечерам, физически тяжелая, где он нагружал себя всё сильнее и сильнее, не давала эмоционального облегчения. Каждый день он надеялся упасть и уснуть в полете над подушкой, и действительно падал, хотя вот так просто заснуть не удавалось. Стоило лечь — тут же наваливались плотной и душной массой неудобные мысли, иногда остро-тревожные, иногда влажно-горячие. Он справлялся как мог — то есть никак не справлялся, сдавался этим мыслям каждый раз, подчинялся, не спал и мучился. Напряжение не отпускало, облегчение не приходило. Ему нужна была пятница, еще одна встреча, еще один взгляд, за который он проживал больше, чем за неделю, чем за недели до этого. Но вот дождался: пятница пришла, посветила в окно ранним утренним лучом, разбудила, подняла с кровати и выволокла его на кухню еще до будильника, без настроения, уставшего и вымотанного после беспокойного, мерцающего сна. На взводе, он огрызнулся на маму, предложившую ему кофе, тут же извинился, но отметку в голове сделал, что нервы на пределе. И решил, что сегодня должны измениться начальные условия, вернее, он должен изменить их, потому что проигрывать одно и то же достало уже, ничего не решать достало, плыть по течению — достало. Он так сильно ждал этого пятничного вечера, думал, что в этот раз не станет просто молча стоять и украдкой глазеть, вместо этого пробьется сразу в конец салона, встанет рядом, скажет что-нибудь, хотя бы «привет», а дальше будь что будет. Но вышло по-другому, какая жестокая ирония. Когда он дозрел, ему перекрыли кислород. Вообще, обычно он ехал в одиночку по пятницам ровно потому, что в этот день заходил после пар в библиотеку, чтобы сделать домашку, заданную на следующую неделю, и, собственно, отдыхать нормально два дня, не вспоминая про учебу вообще. Например, до понедельника нужно было прорешать не менее десяти (и это на «тройку») мозговыносящих задач по урматфизу, плюс сравнимые в сложности задания и по прочим предметам. Второй семестр третьего курса физфака был в разгаре, и как говорили старшекурсники и преподы, это было самое тяжелое в плане учебы время, дальше все обещали, что станет полегче, и Фил очень на это надяелся, потому что уже заёбся, честно говоря. В том, чтобы делать домашку сразу в пятницу, а не под вечер воскресенья или, скорее, не делать вообще, однокурсники его не поддерживали никак, так что после пятничных учебных занятий он был предоставлен сам себе абсолютно. Обычно. Но сегодня Катя Мельникова, девчонка с его группы, вообще ничего такая, смешливая и необидчивая, тоже пошла с ним в библиотеку, просидела там за соседним столом, что-то трудолюбиво выписывая в тетрадь из пары достойного объема томов, а когда он стал собираться, то объявила, что дойдет вместе с ним до остановки, потому что «вместе же веселее». Аргумент, с которым сложно спорить. По ходу дела оказалось, что ей тоже надо на 247-й, и что они как раз успеют, потому что она помнит расписание, в 18:40 должен быть. Надо же, какое совпадение. Филу оставалось только соглашаться и привычно уже изображать немного идиота, бесконечно кивая и улыбаясь невпопад. Они вместе шли по асфальтовой тропинке, ведущей от крыльца библиотечного корпуса, мимо главного и дальше, к воротам, ограничивающим территорию универа. Катя шагала рядом и щебетала что-то, возможно, даже увлекательное, но он не мог сосредоточиться на её словах, думая только о том, стоит ли заходить вообще в автобус вместе с ней после случившегося факапа на прошлой неделе? Как будто он теперь пытается что-то доказать. А если не зайти — это потерять еще один шанс на встречу. Все варианты продолжения событий, которые рисовались в голове, которые он хоть как-то пытался прикинуть, были один хуже другого. И в моменте, и глобально, и вообще. На повороте показался нужный автобус, Фил коротко наморщил нос, как будто в лицо пахнуло гарью. — Кать, а ты докуда едешь? — Спросил, но как-то слишком поздно, чтобы что-то менять, потому что подруливший автобус уже распахнул двери. — До Кремлевской, — откликнулась та и, ни капли не теряясь, втиснулась наверх по ступенькам, на которых уже и так стояли, — а ты? — А я до Жукова. — Ответил Фил, забравшись следом и выдохнув. Во-первых, чтобы за спиной смогли закрыться двери, а во-вторых, потому что названная Катей остановка была относительно недалеко, примерно в половине его пути, даже меньше. Народу как всегда было дохрена, и он прикрыл девушку от чужого локтя, встав ближе. Протянул для упора свою руку, помогая ей продвинуться немного дальше. — Хватайся, вон ручка. Дотянешься? — Она воодушевленно угукнула и ухватилась за висящую с потолка кожаную петлю. Фил кивнул ей и тоже поднялся на ступень выше. Сначала взглянул перед собой, а потом с тревогой посмотрел дальше в салон, в самый его конец, благо, его ста восьмидесяти с чем-то там сантиметров вполне хватало, чтобы видеть поверх большинства других людских голов. Да, он был там. Стоял как обычно, глядел в ближайшее к себе окно с совершенной безмятежностью на лице. Волосы сегодня были зачесаны назад, явно закреплены каким-то средством, потому что не рассыпались, но строго сохраняли иллюзию беспорядка. И открытый лоб добавил еще больше уточенной породы в образ. У Фила потянуло внутри, на уровне диафрагмы — болезненно, вымучивающе долго, потом боль упала куда-то в кишки и следом перехватило горло. Он опустил глаза в серость и грязь потрепанной, затоптанной сотнями ног маршрутки. Ехали дальше. Народ перетекал на вход и выход, вперед и назад, медленно и невольно их оттаскивало все ближе и ближе к хвосту салона. И чем дальше, тем веселее, свободнее и громче хихикала Катя, рассказывая о себе и о том, как она сдавала прошлую сессию, куда цепляла шпаргалки и где прятала «бомбы». Вообще, эти истории были милыми, простыми и как нельзя лучше подходили под эдакий автобусный «лонг» смолток, и Фил пытался поддерживать его, не забывая отслеживать повороты и отсчитывать про себя остановки, так как никто тут их не объявлял. Но не это мешало держать в голове нить диалога, а то, что фокус внимания отчаянно тянулся назад и в сторону, к человеку, о котором он не знал вообще практически ничего. Только тембр голоса и линию профиля, только умение бросать вызов влет и изысканный гардероб. Например, прошлонедельный зеленоватый тренч сейчас сменился на подходящий к устоявшейся теплой погоде черный трикотажный бомбер с контрастно-желтой отстрочкой, а белая рубашка — на тоже черную водолазку, высокий воротник которой уходил прямо под горло, пряча кадык под собой. Манжеты бомбера были подтянуты на три четверти, но длинные рукава водолазки опускались до самых костяшек, почти полностью пряча кисти. Что там у тебя на запястьях?.. Что ты прячешь на шее? Автобус затормозил на очередной остановке, Фил наклонился, выглянул в окно, чтобы удостовериться, что считал верно. — Кать, тебе выходить уже на следующей? — Да, сейчас пойду, — ответила девушка, проверяя карту на оплату в боковом кармане на рукаве ветровки. — Пока! Спасибо за компанию, с тобой приятно иметь дело! — Улыбчиво прочирикала та на прощанье и пошла пробираться в сторону водителя, чтобы расплатиться и выйти. Фил выдохнул и наконец-то перестал так натужно улыбаться. Он протиснулся ближе к окну, оттуда открывался лучший вид на того, на кого он сегодня еще слишком мало смотрел. Развернулся спиной к стеклу и уставился прямым взглядом в блондина. Просто в упор, с расстояния в метра полтора, настойчиво привлекая внимание, просто потому что сам себе пообещал это сделать. Его заметили. Карий взгляд скрестился с его собственным, акварельно-серым. И Фил проговорил это свое заготовленное слово из шести букв одними губами. Чудо, не меняясь в лице, оставаясь таким же беспристрастно холодным, поднял свою кисть и сделал ручкой, быстро перебрав в воздухе пальцами. А потом снова уставился в окно. Фила отпустило. Как будто впервые нормально вдохнул с прошлой пятницы. И понял, что готов к любому продолжению, которое возможно, раз уж его не проигнорили. Что не позволит какой-нибудь новой провокации выбить себя из этого равновесного состояния. Он думал, что уже почти привык к этим манерам, примерно понял их характер: всегда бить в самое больное и незащищенное, вытаскивать на поверхность то, что обычно стараются спрятать. Ему теперь даже хотелось поиграть в эту игру, вкус которой он только начал распробывать. Когда его пытаются вывести на эмоции или застать врасплох, а он не поддаётся, держит удар и парирует по возможности. Он понял, что продолжает смотреть в упор, и едва может управлять направлением собственного взгляда, который притягивался к парню, стоило лишь мимолетно отвлечься, лишь слегка ослабить контроль. Но не стал отводить глаза. Блонди перехватил его взгляд, вопросительно приподнял одну бровь. Фил в ответ моргнул — достаточно медленно, явно и осознанно — как будто говорил «да». Парень дернул уголком губ, возможно, это можно было считать улыбкой, Филу было поебать, азартный, он вошел в раж этих гляделок. Между тем, народ редел. Автобус в очередной раз открыл двери, увлеченный Фил не сразу услышал доносящееся снаружи: «Помогите пожалуйста». Но запоздало встрепенулся, взглянул в сторону, увидел, что с улицы пытается забраться вовнутрь молодая женщина с коляской. Подорвался, конечно, сбежал вниз со ступенек, подхватил с одной стороны коляску, в которой тихо спал совсем крошечный малыш, помогая затащить её в салон. Потом разместил коляску в специальном пространстве между сиденьями, на тормоз поставил, вспомнив примерно такой же механизм у их соседки, с маленькими детьми которой пару раз оставался во дворе, пока эта самая соседка бегала до магазина. Помог девушке сесть, поддержав под локоть, потому что автобус как обычно трясло и мотало во все стороны. И подмываемый тревогой, еще дошел до водителя и попросил ехать медленней, ведь в салоне коляска с младенцем. Тот вроде даже услышал, пообещал быть аккуратнее, заверил, что не стоит переживать. И как будто действительно сбавил скорость. Фил пошел назад, пытаясь представить реакцию Блонди на эти свои действия. Высмеет? Наверняка. Или эффектно закатит глаза. Или… — Эй, а че ты как петух стоишь тут? — Грубо брошенные слова донеслись с конца салона, опалили лицо, Фил ускорился, обошел несколько людей, мешавших обзору, рассмотрел наконец, что возле блондина теперь стояли трое. Видно было только их ссутуленные плечи, усиленные кроем почти одинаковых черных курток, и агрессивные затылки. Окруженный же парень, насколько Фил мог высмотреть в моменте, не выглядел напуганным. Да что там, он даже не выглядел окруженным. Стоял, чуть покачиваясь от движений автобуса, и смотрел свысока на очевидно угрожающих ему пацанов со скучающим видом аристократа, которого челядь отвлекла от великих дум. Правда, сказал он своим бархатным баритоном нечто совершенно не аристократичное, сфокусировав свое драгоценное внимание на том, кто казался среди троицы главным, произнес очень четко и очень внятно, не пряча слов, не пытаясь приглушить их, замаскировав окружающим шумом. — Ты слишком напряженный. Отсосу, хочешь? Сразу расслабит. Ебаный пиздец. Типичный гул автобусных голосов стих, остался только звук работающего мотора. Один из троих потянулся к чужому черно-желтому бомберу, как будто за грудки хотел взять, бросил с шипением. — Слышь, ты, пчёлка, дохуя жужжишь. — Но руку не довел, опустил в ответ на чуть более тихое, но пугающее своей вкрадчивостью. — Аккуратно, зашкваришься. — Вы что тут устроили? — Раздался сипловатый мужской голос. — Какое бесстыдство! Здесь же женщины, ребенок вон! Фил чуть вытянулся в сторону, пытаясь разглядеть, кто пытается установить порядок. Это оказался грузного вида мужчина, уже в годах, с сильно поседевшими висками и почти лысой макушкой. — Кулаки чешутся? Так выметайтесь прочь и решайте всё на улице. Сейчас автобус остановится, и выходите, все четверо. — К этому голосу присоединились и другие, тоже требующие, чтобы парни освободили автобус. Еще кто-то крикнул водителю, чтобы остановил. Проснувшийся ребенок заплакал. Водитель действительно затормозил, остановился, выглянул в свое окошко, оценивая обстановку, и открыл двери, скомандовав парням покинуть салон . Место было крайне неудачное: промышленный район, Индустриальная улица, на сто процентов оправдывающая свое название, даже не остановка общественного траспорта. Здесь поблизости не было жилых домов, только склады, павильоны фабрики, только шли бесконечные трубы теплотрассы и тянулась параллельно железная дорога. Сложно представить менее подходящий участок маршрута, чтобы оказаться на нем в одиночестве против трех гопников. Но все четверо действительно выходили сейчас. Ситуация разворачивалась слишком быстро, Фил чувствовал потребность, даже необходимость сделать что-то, но в ступоре завис. Не орать же: не выпускайте их?! В растерянности, он просто смотрел, как, ни разу не взглянув на него, блондин с характерной элегантностью спустился вниз по ступенькам в весенне-солнечный вечер. Автобус тронулся. Ебаный пиздец, еще и еще раз. Это не чудо, это ебаный пиздец на ножках. Которые ему вот-вот переломают. Фил подскочил, орнул, перекрикивая плач младенца, — подождите, остановите, я с ними! — Автобус ехал дальше, пришлось пробираться обратно к передней двери, тратя драгоценные секунды. Он наклонился к водителю, попросил снова остановить, громко, почти истерично. Понимая, что он вообще не умеет драться, в последний раз участвовал в мальчишеской потасовке еще в начальной школе, получил тогда красочный фингал и больше ни во что подобное не влезал, вполне разумно рассудив, что нахер ему не сдались такие приключения. Но двое против троих — это все-таки не трое против одного. — На остановке выйдешь, тут не положено. И оплачивай за всех пятерых, значит. — Неторопливо отвечал водитель, продолжая ехать. — Ладно, только выпустите! — Да вон уже остановка, чего разорался-то. Фил расплатился, выпрыгнул в едва открытые двери и понесся в обратную сторону. Бежал по засыпанной песком обочине, никакого тротуара тут и в помине не было. Просто дорога, по которой летели туда-сюда легковушки, газельки и фуры, вспенивающие шинами клубы плотной пыли; стояли невысокие строения без окон по одну сторону и уходили за поворот поднятые над землей трубы разных диаметров — по другую. Прямоугольники жилых домов на горизонте казались картонными декорациями, длинные тени от упавшего за них солнца — нарисованными черной гуашью. Впереди, за клочьями пыли, редкими кустами и большими черными пакетами с собранным после зимы мусором шли какие-то люди. И он бежал и бежал, так быстро как мог, пытаясь разглядеть, что там. Потом увидел, что это дедушка с бабушкой, тянущие за собой большую сумку на колесиках. Догнал их и помчал дальше, дальше, дальше. Следующий квартал, он перебежал дорогу на красный, в спину истерично завопил клаксон. Еще перекресток, уже нерегулируемый, он рванул, чтобы успеть до подъезжающей к повороту очередной фуры. Дальше, быстрее… Вдали замаячила остановка, на которой садилась девушка с коляской, Фил чертыхнулся, развернулся и побежал назад. Зачем-то — не думая. А потом просто остановился где-то посреди дороги, не желая признавать, что опоздал, что никого уже не найдет. Запыхавшись, наклонился, упершись руками в колени. Сердце колотилось в горле, с носа в дорожную пыль упала капелька пота. Он не устал, он готов был бежать еще, он хотел бежать еще, хоть марафон, хоть два марафона, если бы мог хоть что-то исправить, хоть как-то помочь. Но он не понимал, что делать, куда себя применить и приспособить. Бестолково огляделся по сторонам еще раз. Так же бестолково прошелся вдоль дороги, прошагав наверное с километр, порассматривал обочину в поисках следов и каких-то знаков. Сумерки сгущались, ничего не находилось. Да и следопыт из него был примерно такой же, как и участник уличных драк: ноль опыта и ноль удачи. В итоге, Фил просто побрел в сторону той остановки, от которой бежал сломя голову, сел на первый же автобус, понимая, что не может ехать домой. Не может делать вид, что ничего не случилось. Не может не переживать, вообще ничего не может. Он сунулся за телефоном — руки отчаянно тряслись — и позвонил по последнему входящему. — Опачки! — Раздалось в трубке радостно-удивленное. — Вы где, Витур? — Двенадцать стульев. — Я подрулю сейчас. — Огонь, ждем. Ресторан-бар «Двенадцать стульев» находился почти в середине спального района, славился недорогими ценами и непринципиальными менеджерами, разрешающими приносить алкоголь с собой при условии закрытия чека на определенную не сильно большую сумму. Короче, нажираться тут было удобно, и Фил твердо вознамерился сделать именно это. В баре его тепло встретила примерно на две трети знакомая универская компания, он знал почти всех парней и не знал пару девчонок. Все уже были веселенькими, и оперативно сообразили ему пару штрафных. Он честно опрокинул в себя предложенное, закусил ржаной чесночной гренкой, налил еще в опустевшую рюмку и снова выпил. Виктор подсел поближе к нему, посмотрел внимательно, как умел смотреть, когда чувствовал неладное, приобнял за плечи. — Нормально всё? Фил отрицательно покачал головой и растер лицо ладонью. — Говори. — Чужая ладонь чуть сжала его плечо, выражая поддержку. — Кое-что случилось. — Как-то по-тупому признался Фил. — М? — Да ехал домой, и тут в автобусе какая-то шпана пристала к парню. Бузить начали, и их высадили. — И? — Что непонятно? Тебе было бы похуй? Трое на одного, Вить. — Я не вкурю, почему тебя это ебет. — Потому что там три плечистых мужика против одного хрупкого пацана. — Ты в первый раз на улицу вышел, что ли? — Ой, хорош, строишь тут. Понимаешь же. — Фил взглянул на него серьезно и совсем без улыбки. Витя не мог не понимать, с обостренным чувством справедливости, он вечно врубался за всех и всегда, еще с детского сада так было. И, собственно, они так и познакомились тогда, так и сдружились, и Фила всегда восхищала эта его способность рубиться за то, что он считал правильным, очертя голову, не боясь и не жалея себя. — Ну ты же попытался помочь? — Да я поздно среагировал. Просто стоял и смотрел сначала. Потом выскочил из автобуса, а уже никого не было там. — Верно я понимаю, что ты не знаешь ни имени, ни адреса, ни телефона, вообще ничего? И если бежать спасать сейчас — то куда? И вообще, сколько времени прошло? Наверняка все порешали уже, поговорили да разошлись. — Вот именно, ничего не знаю вообще. И промзона — там даже городских камер нет, только дорожные. — Хуево. Предлагаю забить. Не всем можно помочь, это противно, но это так. Фил, невольно соглашаясь, кивнул и выпил что там было в рюмке. Потом еще, и еще — под успокаивающее и такое знакомое «нормально всё будет». Он верил этим словам, цеплялся за них, как за реперные точки и начало отсчета координат. Потом реальность раздвоилась, потом — размножилась кратно. Мягкие огни бара высвечивали сами себя, отражались друг в друге, сливались с лицами окружающих его людей. Он нашел среди них самое близкое. Витя, старый добрый, родной, с самого детства знакомый. — Знаешь, я думаю только, что он ведь не первый день живет, да? Наверное, во всяких передрягах побывал, учитывая, что… — Проговорил заплетающимся языком, сделал сложный жест рукой, безрезультатно пытаясь описать, что именно нужно учитывать, и едва не опрокинул недопитую бутылку водки. Витя её тут же подхватил и разлил по рюмкам. — Да хорош уже, а? Весь вечер про одно пиздишь. Проехали. Заебал уже со своим пацаном этим, как будто запал. Фил пьяно усмехнулся, утвердительно качнув головой, отчего все пласты реальности смешались, съехали друг на друга, рассыпавшись узорами калейдоскопа. — Ага, очень. У тебя так было? — Давай-ка поменьше говори, побольше пей, понял? А то… дошутишься. — И Витя поднес обновленную стопку к его лицу. Фил отдал честь, готовый выполнять приказ. Хотел встать перед этим, но чет не смог разобраться в ногах. Так что просто взял рюмку и опрокинул в себя, выпив залпом. Дальше все смешалось окончательно. Перемололось, как в блендере, в какую-то гомогенную хмарь. Темнота и свет, муть сознания и блаженное забытьё, эйфорическая легкость бытия и неподъемная тяжесть тела. Чужие голоса и знакомые голоса. А за всем этим — тревога, подступающая стеной ледяного дождя, нависающая черными тучами, просачивающаяся серыми дымными струйками из всех щелей. Он помнил еще, что за что-то очень сильно переживает, но никак не мог сообразить, за что. И цеплялся за людей, хватал за рукава и штанины, спрашивал, пока мог спрашивать: «Все будет хорошо, да?»