Маршруты

«От перемены мест слагаемых

смещается центр тяжести»

Физики шутят

Конец прошлой пятницы он не помнил. Очнулся уже дома, в туалете, лежа с унитазом в обнимку буквально. Рядом стояла пластиковая полторашка с водой, а на низкой скамеечке на бумажной салфетке лежала таблетка. Сначала он надолго и жадно присосался к воде, потом выпил пилюлю, даже не задумываясь, что это, просто раз положили — значит, надо. Потом снова лег прямо на прохладный кафель, притерся лбом к еще более прохладной унитазной ножке. Закрыл сухие и саднящие, как от песка, глаза. Тело болело, суставы ныли. На внутренней стороне век расходились неуловимых цветов концентрические круги. Лежать и не двигаться было не то чтобы хорошо, но лучше, чем не лежать и двигаться. Голова от каждой смены положения в пространстве болела так, будто его пинали по затылку ногами всю ночь… Блять. Он очнулся от этой мысли, как будто его действительно ударили, не протрезвел в стеклышко, но как будто мозг хоть как-то включился, кожу продрал озноб, и выступил холодный и липкий пот. Блять. Он вытянул себя вверх, заставив сесть. Стены этой маленькой комнатки закружились. Прямоугольные узоры плиточной белой затирки никак не выравнивались по горизонту. Фил выпил еще воды, пережидая новый болезненный приступ, от которого подступила тошнота и в глазах потемнело. Отдышавшись, ощупал карманы в поисках телефона, но не нашел. Да и что бы он там мог увидеть? Где-то сбоку и за спиной, чуть дальше головы распахнулась дверь. — Очнулся? Помощь нужна? Мама. Голос обычный, чуть встревоженный, с мягким сетованием. Значит, ничего страшного он вчера не натворил. — Не. Норм. — Свой же голос показался чужим и жутковатым, как из ужастика: сорванным, надломленным, скрипящим. Похоже, рвало его, хотя он вообще ничего не помнил. — Таблетку выпил? — Да. — Вот и хорошо. Скоро полегчает. — Мам. Прости. — Шепотом, чтобы не скрежетать надорванным горлом. — Ладно уж, Славушка. Первый раз прощается. — Она погладила его по голове. Осторожно-осторожно, тихо-тихо, легким ветром по волосам. Фил закрыл глаза, на несколько секунд убаюканный этой лаской. — В душ иди. Отец тебе футболку ночью переодел, ниже не трогали. Фил посмотрел «ниже», навел фокус на штаны. Последние оказались смачно облеванными. Мог бы догадаться, что называется. А еще он примерно представлял, какой здесь стоит запах, но, наверное, принюхавшись или убив нахрен рецепторы, ничего не чувствовал. Кое-как он перетащил себя в душевую кабину, сел на дно прямо в одежде, решив, что снимет ее чуть позже, все равно стирать. С трудом настроил теплую воду, взял лейку душа и направил себе на лицо. Потом открыл рот и стал ловить воду языком. Особо от отвратительного привкуса избавиться это не помогало, стоило почистить зубы, но это он тоже решил сделать позже. А сейчас чуть наклонил голову вперед, поливая себя с самой макушки. Вода побежала по плечам и спине, немного согревая и отвлекая. Так началась его суббота. Под вечер заглянул проведать Витя, они вышли во двор, устроились на чудом незанятой пенсионерками скамейке. Тот курил и рассказывал в красках, как вчера они тусили. Что и сколько пили. Как ржали поначалу с бухого в хламину Филиппова, потому что таким никогда не видели, как потом всей толпой тащили его домой, а он сопротивлялся и норовил куда-то убежать, или, учитывая, обстоятельства, уползти. И как он заебал всех своими рассказами о «мальчике, который, может быть, не выжил». Фил отшучивался в ответ, смеялся и утверждал, почти ни в чем не лукавя, что вообще ничего не помнит, кроме того, что по пути домой случился какой-то неприятный эпизод в автобусе. Остаток субботы он провалялся в постели с отказывающейся соображать и ватной после обезбола головой, бестолково листая ленту, желая прогнать эти дни на икс-два, а лучше — на икс-десять, остро нуждаясь в скорейшем наступлении следующей пятницы. Того дня, когда он сможет, если повезет, удостовериться, что вообще зря переживал и зря боялся. Забылся мучительно-тревожным сном только под утро, а в воскресенье проспал до обеда, окончательно сбив режим. Потом выбрался из своей берлоги, прошелся по пустой квартире — родители, очевидно, куда-то срулили, а он не имел представления куда. Возможно, ему даже говорили, но он не запомнил, сосредоточенный мыслями на совсем другом. В одиночестве четырех стен сидеть и ждать непонятно чего было невыносимо, даже таймкиллеровое листание рилсов-шортсов не помогало. Решил немного навести порядок — вроде как, это должно было помочь и в голове все устаканить. Разобрал пирамиду вещей на стуле, часть повесил на плечики, часть бросил в стиралку и запустил, выбрав никогда не подводивший его режим «Смешанные ткани». Подмел полы во всей квартире, выбросил мусор. На кухне помыл длинную столешницу, оттер от жирных пятен фартук, отполировал заляпанную пальцами дверцу холодильника. Понял, что еще не ел и, в итоге, позавтракал ближе к шести часам вечера бутербродами со сладким чаем. Развесил постиравшееся бельё и пошел на свое доставочное дежурство. День встретил его уже низким, но еще ослепляюще ярким солнцем, чистым синим небом и пронизывающе-холодным ветром, а приложение доставки — редкими и маленькими, какими-то смешными заказами, как будто все резко решили экономить перед приближающимися майскими. Короче, ему было одновременно холодно, жарко и невыносимо тоскливо. И какими бы бесконечными ни казались выходные, но и они закончились. Дальше началась не меняя тягучая и невыносимая этой своей тягучестью учебная неделя. Он не находил себе места, выпадал из реальности на лекциях, тупил на практиках, думал не о том, говорил не с теми. Просматривал новости в местных пабликах, боясь увидеть там, что в районе Индустриальной кого-то зверски избили или еще чего хуже. Бессмысленно и бесполезно высматривал лица в транспорте, на улице, на доставке. Понимая, что ему не с чего переживать: он даже имени этого парня не знал, тот был ему буквально никто, но тревога не унималась и не поддавалась рациональным доводам. Потихоньку, по кусочкам жрала изнутри. Между тем, не учеба, но работа хоть как-то помогала справиться, устанавливая свою скучную, единообразную, но понятную рутину с примитивными правилами. Он включал музыку и отключал мозг. Адрес, пакет, прыгнуть на велик, доехать-позвонить, повторить цикл. Дверь квартиры молодой мамы с близняшками открыла деловитого вида дама, на заднем фоне слышался мягкий женский смех напополам с заливистым детским, и Фил тогда улыбнулся, кажется, впервые не искуственно и искренне за эти дни своего мучительного ожидания. А на следующий день Борис, мужчина без ног, протягивая руку в привычном жесте, взглянул на него чуть пристальнее обычного, как будто перехватив тревожные волны, но ничего не сказал, только кивнул сдержанно, с силой пожимая ладонь. Жизнь текла дальше, утаскивая за собой в причудливые водовороты, а Фил чувствовал себя недоломанной палкой, застрявшей в узком месте быстрого ручья. В наступившую пятницу он прискакал на остановку за час до нужного времени. И успел заглянуть в два подъехавших 247-х в поисках блондина. Его там не было. Его там и не должно было быть, но Филу не терпелось. Притихшая за дни тупого ожидания, теперь тревога разошлась на полную катушку. Изнутри всего колошматило крупной и редкой дрожью. Он еле дождался третьего 247-го. Запрыгнул сразу в заднюю дверь, ломанулся по ступеням, весьма невежливо растолкав людей, правда, тут же дежурно извинился. Весь вытянулся вперед и вверх, встав на носки. И увидел. Выбеленный затылок в полуповороте головы, гордую осанку. Закрыл глаза и посмотрел еще раз, чтобы удостовериться, что не показалось. Не показалось, картинка никуда не исчезала. Наоборот, обретала объем и привычно манила к себе. И вот тут, когда с плеч свалилась многотонная плита, он в полной мере осознал, как сильно его давил страх все эти дни. Как легко ему вздохнулось теперь, несмотря на автобусную привычную давку. Он совершенно глупо разулыбался, опустив голову и закрыв глаза, чтобы никого не смущать своей бурной радостью. Чуть успокоившись и продышавшись, он повнимательнее оглядел парня, насколько позволяли заслоны чужих спин и ног. Лето было всё ближе, и на улице становилось всё теплее, промозглый холод прошедших выходных впитался в землю, как будто никогда его не было. И сегодня мистер Ебаный Пиздец ехал на своем привычном автобусном месте между сиденьями, одетый в водолазку цвета какао, голубого цвета джинсы и строгий однобортный пиджак, тоже небесного оттенка, но посветлее. Фил попер к нему, требовательно и, наверное, чересчур жестковато распихивая людей перед собой, но все еще не забывая извиняться. Пробился, встал рядом, близко. — Ты выжил. — А ты сомневался? — Вообще — да. Парень в ответ смерил его каким-то нечитаемым, не поддающимся расшифровке, долгим и совершенно пустым взглядом. Не дождавшись ответа, Фил попробовал втянуть того в разговор еще раз. — Куда вы делись? Я выскочил почти следом, но никого уже не было. — А я должен был стоять и дожидаться тебя? В моих физических способностях ты уже выразил сомнение, а теперь ставишь под вопрос умственные? Вопросы в ответ на вопросы. Провокации, помноженные на провокации, возведенные в степень. С ним невозможно было разговаривать. Он каждую реплику выворачивал наизнанку, каждое слово бросал в лицо, как вызов, как стянутую с руки перчатку. Дикий зверек. Не верящий, не ждущий ничего хорошего, не имеющий права на слабость. Жестокие правила выживания в человеческих джунглях. Когда ты отличаешься от других — смотри в оба, загрызут и не подавятся. Фил вздохнул и погладил прорезиненную оплетку поручня под своей рукой. — Я? Нет… Просто… — Понял, что теряется, уже потерялся, что опять едва способен вообще вывозить разговор. Но продолжил говорить, хватит, намолчался уже. — Их трое же. Вообще, что было, когда вы вышли? Как тебе удалось отвязаться? — У меня спортивный разряд. Фил моргнул, не понимая, шутит Блонди или всерьез это сейчас сказал. В голове отзывчиво мелькнули картинки из старых фильмов, где щуплые пацаны в одиночку раскидывали нападающих группой огромных мужиков-качков. — Ты, что ли, каратист?.. — С сомнением и глупой улыбкой пробормотал, бросая взгляд на костяшки, обхватившей поручень чужой руки. Ничего не изменилось, те были такими же сухими и тонкими, не сбитыми, без характерных шишек, какие бывают у людей, стабильно колотящих доски, груши с песком и прочие специально предназначенные для того предметы. Парень теперь крайне выразительно закатил глаза и уставился в окно. — Почти. Бег на четыреста, полторы и три тысячи метров. КМС. Фил рассмеялся — не сразу, через паузу, когда дошло, собственно. Значит, Блонди просто убежал. Скорее всего, рванул с места, едва ступил на землю, учитывая, что выходил он первый, даже была маленькая фора. И, легкий, спортивный, весь подтянутый и тонкокостный — конечно, он легко оставил эту кодлу позади себя. Дальше вопрос вырвался как-то сам собой, он и не думал это спрашивать, он вообще с трудом соображал сейчас, наверное, поэтому и ляпнул, снова заглядывая в такие теплые глаза. — Как тебя зовут? — Голос прозвучал тише обычного, внезапно с неуместной нежностью, которой он сам от себя не ожидал ни вообще, ни в моменте, с толпой чужих людей, окружавших их по периметру. — Знаешь, я устал от этого интервью. Иди, музыку слушай. — Прозвучало уже привычно и контрастно холодно, чужие слова быстро толкнули его назад, на жесткие рельсы реальности. Скулы вспыхнули. Фил качнулся, чтобы отойти, даже шаг сделал, отступая и врезаясь спиной в чье-то плечо, но тут же вернулся. Смелее ворвался в чужое пространство, вскинул взгляд, отчаянно, с вызовом, снова окунаясь в тонко струящуюся сладковатую горечь парфюма. И сказал приглушенно, очень-очень тихо, чтобы услышал его один единственный человек. — Я зову тебя про себя «Ебаный Пиздец», наверное хочешь как-то эстетичнее звучать в моей голове? Парень не отодвинулся и не отшатнулся, наоборот, как будто даже прильнул ближе, но продолжал смотреть в окно. Чуть повел бровью и повторил так же тихо, но гораздо медленнее, чуть ли не по слогам. — Ебаный пиздец, — и из его рта это дурацкое и смешное по сути прозвище зазвучало новыми смыслами, вульгарно и грубо, порочно и похабно. — Оставляем, мне нравится. Фил понял, что проигрывает, что давно уже проиграл и что даже не хочет выиграть. Ему это вообще не нужно, а хочет он просто вот так и дальше стоять, близко-близко, рассматривать лицо и руки, и волосы, и одежду, и всё вообще, слушать голос, слушать, как над ним смеются, стебут, подшучивают, и ему с этим ок. И все заебись. Просто быть бы рядом. И он был, сколько мог. Разговор сошел на нет, но, в принципе, он плыл и так, молча, разглядывая черты, уже даже не скрываясь. Возражений не поступало, и он брал, охапками хватал всё что только мог сейчас отметить и оцифровать про себя. Старался запомнить, старался представить — каково это быть вот таким идеальным внешне и жить с таким паскудным характером. От этого легче или сложнее? Наверное, сложнее, но и, совершенно точно, интереснее. Автобус летел по ставшим пыльными улицам, солнце оранжевой шипучей таблеткой зависло над домами, растворяясь лучами в плотной гуще пышных облаков, окрашивая их красным, обещая на завтра еще один теплый день. Пора было двигаться к выходу, и Фил полез в карман, чтобы достать карточку на оплату проезда. — Мне выходить скоро. До следующей пятницы? — Тихо проговорил, даже не стараясь звучать беззаботно. Он хотел получить подтверждение, что через неделю они обязательно встретятся снова. Ему очень было это нужно. Вернее, нужно ему было гораздо больше, но эта крошечка уверенности казалась сейчас жизненно необходимой. Всё это было так несправедливо. Он столько дней метался-мучился, и теперь получил немного передышки — и снова остается в тревожной точке непонимания. Заебало. Чудо взглянул на него своим неправильным теплым взглядом. И не проговорил, а почти что пропел жестокое и насмешливое, ничего не обещающее. — Чао.