Маршруты

Почему квантовые частицы не играют в прятки?

Потому что их положение всегда неопределенное —

они и спрятались, и не спрятались одновременно.

Физики шутят

Первое мая, нерабочий и неучебный день, нелепый праздник-атавизм. Праздник труда, в который подавляющее большинство активно бухает, причем несколько дней подряд. Фила всегда забавлял этот факт, который еще в детстве он пытался как-то осмыслить, а потом смирился с этим противоречием, ведь дополнительные выходные радуют неизменно, и какая разница, по какому поводу они случаются. Особенно весной, особенно, когда на улице становится теплее и теплее, и ты еще не избалован этим теплом, не устал от него, как бывает ранней осенью, и еще жадно ловишь каждый лучик солнца и радуешься ему, как чуду. Пацаны из группы уехали еще вчерашним вечером за город, сняли домик на базе отдыха, планируя зависнуть там до воскресенья. Попить и отдохнуть, мясо на углях пожарить, кто-то взял с собой девушек. Компания собралась шумная и веселая, примерно тем же составом они отмечали Новый год, и вышло классно. С погодой еще тогда повезло: падал тихий, мягкий снег, температура держалась в районе минус пяти по Цельсию — идеально, чтобы барахтаться в сугробах без риска всерьез заморозиться. На следующий день вообще потеплело, и получилось покидаться снежками. Почти все оказались легкими на подъем и активно вовлекались в разные дурости, детские и не очень. Крепость снежную строили, в бутылочку играли, курили траву до рассвета. Парочки, конечно, периодически пропадали по понятным причинам, кто-то даже рассорился, потом бурно мирился, классика жанра. Перед самым отъездом он целовался с девушкой со сказочными именем Василиса до красноречиво припухших губ и характерных крапчатых следов по шеям обоих. И тоже хотел куда-нибудь с ней «пропасть», но все более-менее подходящие для этого места оказались заняты, слишком долго он решался, чтобы предложить продолжение, не ожидая, что та согласится легко и сразу. И сегодня он хотел бы повторения, хотел бы снова ощутить этот отрыв от реальности, от задолбавшей к концу года учебы, от мыслей о сессии и несданных лабах, но отказался, отмазался от уговоров, сказав, что родители гонят на дачу. Соврал, конечно, — те вполне успешно занимались своими огородными делами самостоятельно. Дело было в другом. В том, что тяжело было даже формулировать и совсем невыносимо рефлексировать. Он теперь малодушно старался не думать об этом вовсе. День начал с того, что позавтракал холодной шакшукой, приготовленной мамой еще ранним утром, до их с отцом отъезда. И холодная она была не потому, что он совсем был неприспособлен к элементарным бытовым взаимодействиям с микроволновкой, а потому что любил именно такую — холодную. Поглядел в окно, распивая огромную кружку горячего кофе — растворимого, с сахаром, молоком и сгущенкой — пища богов, не иначе. Догнался печеньками и бутербродами с сыром. И заставил-таки себя сесть за учебу. Описал несколько страниц своей курсовой по удачно выпавшей ему не сильно мозгодробительной теме о применении квантовых вычислений для параметризации потенциалов межатомного взаимодействия, перечитал её целиком. Всё было неплохо, костяк работы, основная тезисная часть была готова, нужно было обогатить всё это компьютерными вычислениями и подготовить соответствующий вывод. Накидав примеры расчетов, поскакал «доставлять». Сегодня был, конечно, крайне богатый на заказы день: высокий спрос, праздники, заказывали все и всё подряд. Снова завертелся этот калейдоскоп лиц, знакомых и новых, домов, дорог, дворов. Подъезды, лестницы, лифты. Специфические запахи каждого дома. А на улице припекающее солнце тут же нагревало макушку, а ветер всё трепал и трепал по лицу, стоило вскочить на велик. Оттарабанив так несколько часов, вернулся домой, наскоро принял душ, переоделся и побежал на остановку, там запрыгнул в полупустой автобус, который шел в сторону универа, чтобы, доехав до места, перебежать дорогу, подождать с четверть часа и сесть на маршрутку, идущую в обратную сторону. Ну и случилось то, что должно было когда-нибудь, рано или поздно, случиться. В подъехавшей в 18:40 маршрутке номер 247 парня-блондина не было. Это казалось невероятным и очень ожидаемым одновременно. Во-первых, не могут так долго совпадать их расписания жизни. А во-вторых, вообще-то сегодня был праздничный выходной, и все расписания съехали. И только он один вот такой идиот, что поперся на другой конец города только ради того, чтобы проехать полчаса на некотором расстоянии от человека, которого даже не знал, и может, если повезет, перекинуться с тем парой реплик. Глупо, но он надеялся, что Блонди тоже что-то такое придумает, чтобы оказаться в свое привычное время на своем привычном месте. Но ради чего бы ему было это делать? Если оглядеться — вокруг серые люди, однотипные, штампованные, как с одного завода. Исключения составляли только некоторые девушки, но и те, даже в своей выставленной напоказ яркости, сливались в одно пятно. А в основном сплошь вокруг: серые лица, невыразительные глаза, унылая одежда. И он сам выглядел точно так же, не выделяясь, не отсвечивая, представляя собой идеальную норму: серость. И вообще-то, если каждый день ездить одним и тем же маршрутом в одно и то же время, так или иначе, ты встречаешь одних и тех же людей. Но все такие одинаковые, он видел эти силуэты, эти лица почти каждый день, но ни за одно не мог зацепиться. Фил проехал примерно половину пути и вышел. Утренний драйв и энергия иссякли. Дальше ехать не было смысла, он не хотел возвращаться домой, хотя мог бы еще поднять сколько-то там сотен рублей в доставке. Но уже ничего не было нужно. Здесь была вполне приличная остановка, оборудованная, уютная. Фил шлепнулся на скамью, чуть сгорбился, уткнулся взглядом в асфальтовый монохром. Ничего не ждал, ни о чем особо не думал, даже телефон не доставал, не включал ни музыку, ни книжку, просто сидел, наблюдая, как скользят мимо тени проезжающего транспорта. Ласковые, вечерние солнечные лучи касались его плеч; мягкий, уже летний почти ветер едва ощутимо теребил волосы. В голове как-то сами собой рождались несказанные реплики, строился диалог, которого никогда не случится, хотя бы потому что он никогда в реальности не сумеет отвечать столь же остроумно и ёмко. Состояние было таким тягучим и тяжелым. Его хотелось сбросить и жить дальше нормально, но он словно влип в трясину. И ведь с самого первого, ну, окей, со второго, раза понял, что опасно. Что проваливается, что нужно разрывать это, но ничего не предпринимал, наоборот, делал обратное, специально так подстраивая свои дела, чтобы пересекаться, снова и снова, в одной и той же точке. Ну идиот, хули теперь удивляться. Он ощущал, что скучает — нелепость такая — скучать по человеку, о котором не знаешь вообще ничего. Но который умеет смотреть так, что пробирает до загривка. Который умеет говорить так, что собеседник теряет дар речи. Который умеет просто неподвижно стоять так, что невозможно отвести глаз. Который просто невозможный в контакте: холодный, острый, язвительный… Этим и цепляет. Мысли шли дальше. Он даже уже не пытался затормозить их. Может, сдался, а может, сейчас это было безопасно?.. Интересно, а если попробовать что-то? Пересечь черту, где он ответственно изображает эту свою уже очевидно лживую гетеросексуальность, и поцеловаться или даже зайти дальше. Отпустит это наваждение тогда, или он просто пересядет с легкого наркотика на тяжелый? А вообще, кто б ему еще дал, что называется… Наверняка ведь, у Чуда отношения, наверняка кто-то есть рядом. Кто-то целует его, когда хочет; трогает, где хочет; знает, откуда шрамик на лице, знает, что там на левом запястье под слоями одежды прячется. Кто-то видит его спящим, небритым, с по-настоящему растрепанными волосами, в обычной человеческой одежде. Сразу после душа или сразу после секса. Взъерошенного, с румянцем на скулах, с капельками влаги на висках. Улыбающегося, смеющегося, неаккуратно ляпающего себе на домашнюю футболку какую-нибудь утреннюю кашу. Фил хотел быть этим человеком. И совершенно алогично ревновал. Ревновал того, кого видел несколько раз, к тому, которого не видел вообще никогда. Захотелось курить — эмоционально, не физически — физически он не умел, не носил с собой ни сигарет, ни жижку, пробовал пару раз еще школьником, но не зашло, только надрывисто кашлял потом и никак не мог продышаться. К концу весны и так темнеет поздно, но этот вечер словно завис совершенно в безвременье, не сдвигаясь вообще в сторону ночи. Мимо проходили какие-то люди, кто-то садился рядом, дожидался своего автобуса и уезжал. Ворчали женщины, дети то смеялись, то орали, но чаще беззвучно залипали в сунутые им в руки гаджеты. Фил же продолжал утопать в своих сказочных фантазиях, которые мозг генеририровол обильно, но не особо разнообразно. Мечталось, что сейчас подъедет другой 247-й, оттуда выплывет Блонди, подойдет и скажет что-нибудь с характерным вызовом, а ля: «меня ждешь?». Или завизжит клаксон автомобиля, Фил поднимет глаза и увидит его за рулем, а тот опустит стекло и спросит: «не хочешь покататься?» И такие вот эпизоды по кругу в голове, бесконечно, одна и та же хрень в разных ракурсах. Тут к нему действительно подошли обутые в высокие шнурованные ботинки ноги. Ничего не екнуло: ботинки явно было очень давно не чищены, а узкие, тоже очень похожие по стилю, заправленные в них черные брюки были помяты возле колена и нелепо торчали, некрасиво ломая линию силуэта. Фил поднял глаза: девушка, иссиня-черные волосы, объемные розовые колечки сережек в ушах, расстегнутая косуха, клетчатый шарф. — Извините, можно позвонить? — Она дернула плечом, на котором висел значительного объема рюкзак. — Да, конечно. — Фил разблокировал и протянул ей телефон. Понимая, что если сейчас рванет и кинется куда-то, он ведь даже догонять её не станет. А что станет?.. Да ничего, будет копить на новый, такой же, как этот, недорогой, чтобы звонил и приложения тянул, фоток ему не нужно, объема памяти тоже… Девчушка отошла, чего-то пошептала-пощебетала, потом подошла обратно, протянув смартфон обратно. — Спасибо. Фил кивнул в ответ, вежливо улыбнувшись, краем глаза наблюдая, как к остановке подошла пара парней. Они шутили что-то, ржали, в ярких красках обсуждали кого-то, судя по всему, той самой нетрадиционной ориентации. Столько грязи из них лилось, столько ненависти. Это вернуло в реальность, и он не то чтобы испугался, просто как будто протрезвел в очередной раз, как будто прямо из парной деревенской бани прыгнул в сугроб. Из домашнего тепла нырнул в минус двести семьдесят космического холода. Чего он там хотел, о чем грезил? В современной России, где молодой девушке из Нижнего суд влепил, пусть и маленький, но вполне реальный срок за сережки с семицветной радугой? Вот это страшно. Вернись на землю. Ничего не будет. Он еще держал телефон в руке, опустил на него взгляд, полистал сохраненные контакты. Не был точно уверен, но вроде они обменялись тогда номерами, если конечно он был достаточно в себе, чтобы записать продиктованные цифры в правильном порядке. Контакт нашелся. Особо не давая себе времени подумать, он нажал вызов. На том конце сначала долго шли вызовы, и звонок приняли уже тогда, когда он готов был сбросить. — Да?.. — Василис, привет! Это Фил, ну Слава, да, Филиппов, с тридцать второй группы, ага. Вспомнила? Чем занимаешься, может, увидимся сегодня?

***

Артур смотрел на мир сквозь черные линзы солнечных очков. Здесь, под кондиционером было приятно прохладно, но там, за панорамными окнами люксового отельного номера стояла тропическая жара, неслышным сейчас прибоем шумело море, на фоне почти белого неба чернели силуэты высоких пальм. — Что там у тебя? — Спросил тот, кто сидел рядом. — Ночью увидел мельком, не рассмотрел, — грубоватый тычок в левое запястье, прикрытое длинным рукавом свободной белоснежной рубашки, наброшенной на плечи. Другой одежды на Артуре в моменте не было. — Рука. — Откинуться глубже на спинку кресла, ленно прикрыть глаза. — Я вижу. И что с ней? — И что с ней? — Блять, отвечай нормально. Она в порядке? Мне не нужно проблем, понимаешь? Демонстративно согнуть в локте, сжать-разжать пальцы. — Как видишь, функционирует. — Пиздец бесишь меня. — Ой, иди нахуй. — Легко бросить и легко увернуться от пролетевшей в паре сантиметров от носа ладони. Время оплеух еще не наступило, как-нибудь без них пока. — Дохуя дерзкий, да? Артур закинул ногу на ногу, жеманно потянулся правой и подхватил чужой бокал с поверхности столика, сделал глоток — совсем маленький, больше демонстративный. Виски с колой — сладкая, обманчивая хуйня, пьется легко, пьянеешь незаметно. А ему важно было оставаться в ясном сознании и контролировать всё и всех. Работа есть работа, он относился к ней ответственно, несмотря на весь свой похуистичный флер, и старался выполнить её с минимальными для себя потерями. — А тебе не нравится? — Сука, — раздраженный выдох, — нравится. — Мужчина поднялся — полы отельного махрового халата тяжелыми крыльями качнулись вдоль тела — и обошел разделявший их небольшой стеклянный столик, перехватил его левую руку и задрал рукав рубашки чуть ли не до локтя. Артур не сопротивлялся, расслабленная рука марионеточно повисла ломаной диагональю в воздухе. И она действительно была изуродована — как будто часть кожи пересадили от Дэдпула. От самого запястья до локтевого сгиба по внутренней стороне всего предплечья тянулись десятки, если не сотни, небольших округлых шрамов, уже давно заживших, зарубцевавшихся, но вполне явных — такие остаются, если тушить сигареты в тело. И если там были хотя бы участки неповрежденной кожи, то на самом запястье живого места как будто не осталось вовсе. И то ли под ожогами, то ли поверх темнела татуировка, просто черное кольцо на уровне косточки, шириной в пару сантиметров, очевидно, прячущее, закрывающее собой то, что было набито ранее. — Охуеть, блять, красота какая. — Проговорил мужчина, продолжая нависать сверху, и стянул с него очки, пытаясь перехватить, притянуть к себе взгляд. Но Артур смотрел в окно, только небрежно пожал плечом, возвращая украденный бокал на столик. — Современное искусство. Знал, что ты оценишь, ты же арт-директор. — Последнее слово протянул нараспев, то ли с насмешкой, то ли с издевкой. — Заткнись. — Произнес его собеседник, наклоняясь к лицу. И Артур послушно заткнулся, с профессиональной податливостью подставляясь весь под требовательно жесткий поцелуй, чувствуя, как властно, с ненужной силой сомкнулись чужие пальцы на его левом запястье. Ничего нового, видишь слабость — надави.