Маршруты

«Если человек встает после падения —

это не физика, это характер»

Эли Фрей «Синдром Алисы»

Сегодня он проснулся посреди ночи, в жутком ознобе, с песком в глазах и пересохшими губами. Наверное, не надо было так остервенело, на износ, херачить в доставке всю неделю. Горло саднило, очень сильно хотелось пить. За окном стояла ночь, глухая и непроглядная, как будто со стороны улицы окно завесили плотной черной шторой. Ни звездочки на небе, ни огонька в доме напротив, даже далекий уличный фонарь не светил — или перегорел, или его закрыло распустившейся листвой, или его элементарно разбили. Фил кое-как сел, потом кое-как встал. Пол показался ледяным для босых ног, но он не помнил совершенно, куда и когда забросил тапки. Тело пробило еще парой сильных судорог, дрожь усилилась, он сделал пару неуверенных шагов, как будто заново учился ходить: колени подгибались, голова болела и кружилась. Удержал себя за стену, подошел к окну, навалился на створку и закрыл его, чтобы не тянуло предутренним холодом, его и так всего колошматило, как будто бросили в прорубь, и лишь в голове ощущался сильный, распирающий жар. Фил подобрал с книжной полки оставленный еще с зимы градусник, а с кровати — одеяло, укутался в него и побрел так же тихонько, короткими шажками, в сторону кухни. Доплелся, включил свет, зажмурился от того, как сильно ударило по глазам. Почти вслепую нажал кнопку на чайнике и упал на табурет, стараясь сильно не шуметь, чтобы не разбудить родителей. Все кости выламывало, а еще было очень-очень жалко себя, прямо как в детстве. Градусник — обычный пластиковый, электронный — сунул под мышку, тот почти сразу заверещал тревожным сигналом, а значит, было повыше 38. Впрочем, он и так это понимал по собственному состоянию. Посмотрел на часы на духовом шкафу, засекая время, жалея, что не взял с собой телефон, чтобы поставить таймер. Три ночи, шесть минут четвертого. Его дедушка говорил, что это тяжелое время для организма, час перед рассветом, самый темный, когда сменяются биологические ритмы. Сам Фил не особо в это верил, но чувствовал себя в моменте крайне хуёво. Чайник закипел и отключился. Снова встать, сделать несколько шагов и действий, заварить себе пакетик чая в высоком стакане, добавить ложку меда, — казалось почти подвигом. Сил не было вообще, никаких, нисколечко. Но еле-еле справился, давая себе частые передышки и делая паузы, чтобы переждать накатывающие волны лихорадки или головокружения. Вернулся на табурет, посмотрел снова на часы. Три ноль девять, а он в упор не помнил, сколько было, когда засекал. Решил подождать еще пару минут, медленно глотнул чая, не поднимая кружку от стола, чтобы не расплескать дрожащими руками, а отхлебывая со стоящей. Горло смазало теплым и сладким. Он залип, медленно помешивая жидкость, наблюдая, как тонкими прозрачными слоями, сложным рисунком истаивает мед, как маленькие волны сталкиваются между собой на поверхности. Ну и цвет, конечно, — цвет был очень красивым и очень знакомым. Десять минут четвертого, он вытащил градусник, посмотрел и нажал на кнопку отключения. 39,4 — можно и нужно было сбивать. Сделал еще пару чайных глотков и всё так же, по стеночке, пошел в сторону гостиной, где хранилась домашняя аптечка. Нашел её почти на ощупь, не включая свет, подхватил и побрел снова на кухню, покрепче укутавшись одеялом, нижний край которого тащился по полу наподобие объемной мантии, добавляя идиотской торжественности этому хождению туда-сюда по длинному и узкому коридору. Нашел таблетку красного Нурофена, проглотил, посидел еще немного, втыкая в никуда, допивая остатки. А после тихонечко побрел обратно в свою комнату. Лег на кровать, испытывая болезненный кайф — атакованное простудой тело успело устать и совсем обессилеть — и почти сразу задремал в каком-то горячечном полубреду, а после, когда температура стала падать, провалился в глубокий и крепкий сон. Проснулся от ласковой и прохладной руки на лбу. — Разболелся, что ли? — Мама спросила шепотом, разглаживая и убирая влажные, прилипшие к его виску волосы. — Угу. — Буркнул Фил, тут же закашлялся от сухости в горле, кое-как проморгался и сфокусировал взгляд. Уже рассвело, в комнату били по-летнему яркие солнечные лучи. Мама отошла к окну, зашторила его. — Чаю сейчас принесу. Пей много сегодня и никуда не ходи. Она вернулась через пару минут, поставила кружку на столе рядом с его изголовьем, положила блистер таблеток. Он пробурчал, — спасибо, — услышал её удаляющиеся шаги и как закрылась входная дверь. Посмотрел на телефон, время было начало девятого. Полежал еще немного и отодрал себя от кровати, сделал рейс до сортира и обратно, переодел влажную футболку на сухую, выпил полкружки принесенного чая и снова лег, перевернув подушку на другую сторону. Отрубился моментально. Снова Фил проснулся уже ближе к обеду. Голова опять раскалывалась, а тело опять трясло. Градусник показал 38,5, и он решил пока не сбивать, чтобы поскорее всё перегорело в нем. Подтянул к себе оказавшийся мертвым телефон, воткнул зарядку. Через пару минут тот ожил, и посыпались сообщения. В универе парни предсказуемо потеряли. Он лениво потрепался с Витей, и снова отвалился в болезненную, жаркую полудрему, поставив будильник на 16:00. Около пяти вечера Фил вышел из дома, сильно заранее, но опасаясь, что не сможет сейчас передвигаться с обычной для себя скоростью. Перешел на крейсерскую: не слишком быструю, чтобы не свалиться на середине пути, но и не особо медленную, чтобы не позволять усталости наваливаться. Он надел одноразовую маску, так как предполагал, что словил вирус, и не хотел никого заражать, и опять выпил уже дежурную дозу НПВС перед выходом, чтобы хоть немного вштырило и зарядило. И теперь его морило, футболка под тонкой ветровкой очень быстро стала мокрой. Куда поперся в таком состоянии, зачем? Но он не мог пропустить эту новую пятницу. Май был в разгаре, праздники закончились, а еще не было никаких гарантий, что летом расписание Чуда не изменится. Шанс нельзя было упускать, ну нельзя. Между тем, в маске дышалось тяжело. Было душно и жарко, а он даже не мог сообразить, это объективно на улице стало так тепло, или его от болезни и жаропонижающего колбасит. До универа доехал без приключений, вышел, перешел дорогу. Накинул на голову капюшон толстовки, чтобы никому случайному на глаза не попадаться, хотя маска, конечно, и так скрывала лицо. Запоздало подумалось, что надо было еще кепку надеть или очки, солнце нещадно жгло и так пересушенные, воспаленные от болезни глаза. Подъехал 247-й, открыл двери. Фил подошел, взялся за поручень и втиснулся в людское море. Оглядевшись, понял, что Чуда на его обычном месте нет. А когда подальше от центра города народ немного рассосался, стало ясно, что Чуда нет тут вообще. Фил вышел из автобуса: ему тяжело было стоять, ноги слабели и подгибались, все суставы ныли, ладони потели, в них не было силы и очень сложно было держаться вертикально и держаться вообще. Может, конечно, даже хорошо, что они не встретились, когда он пребывал вот в таком, совсем не альфа, состоянии. Что бы он стал делать? Ну хотя бы посмотрел. И сунул бы свой номер телефона, заранее начирканный на стикере, сложенный в четыре раза и ожидающий своего шанса в кармане джинсов. А теперь он снова сидел на какой-то остановке, снова непонятно чего ждал. Достал телефон, открыл чат мессенджера с мамой, та была в сети, так что поговорить получилось быстро. — Ты же на йогу идешь сегодня? — Да, уже тут, сейчас начнем. Как чувствуешь себя? — Тренер снова другой? — Нет, Инна вернулась. А что? — Да любопытно просто. Я норм. Не переживай. С фитнес-клуба за прошедшие дни так и не перезвонили, и он набрал им еще раз, пребывая где-то за гранью отчаяния, невольно сгущая краски из-за своего болезненного состояния. «Мы передали ваш запрос, но положительного ответа не получили. Если он будет, мы обязательно вам перезвоним», — вот и всё, что у него осталось теперь. Еще один тупик, и никакого чуда. Что могло случиться? Куда он мог деться? Фил убрал телефон. Уронил лицо в руки, и так просидел, кажется, очень-очень долго в полутрансовом, зависшем состоянии. Он отказывался верить, что исчерпал все свои шансы на тупые гляделки. Вот уж точно, лучше жалеть о сделанном, чем о несделанном. Объективно понимал, что теперь вообще вряд ли встретятся, вероятность события стремительно падала в ноль, и он уже понятия не имел, как её поднять. Что еще он мог сделать? Сталкерить в клубе? Идти знакомиться с той самой тренеркой Инной, чтобы через нее как-то получить контакт? Потратить пару дней на то, чтобы ловить и прочесывать все 247-е маршруты на линии? Горячечный бред, в прямом и переносном смысле. Хотя, быть может, идея с Инной не такая уж провальная, только надо придумать, как вообще это объяснить. Но не сейчас, сначала надо выздороветь. С другой стороны, а вдруг этот хрен с маминой тренировки — вообще другой человек. Может такое быть? Вполне. Время шло. Вокруг него происходила какая-то жизнь. Транспорт и люди, ветер и брошенная кем-то шуршащая упаковка из-под чипсов, огромного размера мохнатая дворовая собака с клипсой на стоячем ухе — подошла, понюхала кроссовку и побежала дальше по своим делам. Он продолжал сидеть, скрючившись в креветку, тело просто отказывалось сдвигаться с места, голова едва варила. Потом солнце стало прятаться за домами, начало поддувать прохладным ветром, и он моментально замерз, снова затрясло. Но не было ни сил, ни желания сдвинуться с места и придать собственному телу элементарный импульс для равнопеременного и хоть сколько-то прямолинейного движения. А когда притащился все-таки домой, родители уже были оба там. Он запер входную дверь, сбросил кроссовки и олимпийку в прихожей. Мама вышла ему навстречу с кухни, с гостиной нарисовался батя: у обоих вопрошающие, встревоженные лица. Предлагающие то, что ему сейчас вообще не было нужно: беспокойство, участие, выворачивающие душу вопросы, на которые он не мог ответить. — Привет. Давайте не сейчас. Я в норме. Правда. — Фил шагнул в свою комнату и закрыл дверь. Возможно, впервые в своей жизни, не считая кризисов пубертата, он захотел жить один. Чтобы не отчитываться за свои шаги, чтобы не лезли, чтобы не спрашивали ничего. И чтобы не беспокоились. Одним глотком допил оставленный еще днем чай, показавшийся ледяным, и рухнул на кровать, не раздеваясь.

***

Он растекался по кровати. Многоклеточное беспозвоночное на обочине, полураздавленное неаккуратным ботинком. В пальцах откинутой в сторону руки — пустой сигаретный коробок — мятый, истрепанный, измочаленный почти в труху. Яркая, фигурная тень от листвы на потолке. Тревожная и ускользающая музыка на грани слышимости из квартиры снизу, что-то из «Времен года» Вивальди. Миша сдержал слово, заказ оказался сложным. Два дня, загородная депутатская дача, въевшаяся в подкорку безнаказанность, тормоза в клине. Внутри всё неприятно дрожало, накатывала тошнотная слабость — то ли от никотина (потому что скурил слишком много), то ли от сотрясения (потому что приложился виском о косяк, а потом затылком о кафель), а скорее всего, и от того, и от другого, и от всего прочего. Это не страшно. Неприятно, но не страшно. Он отойдет, отлежится, восстановится. Соберет себя снова. Возьмет вещи из химчистки, расправит плечи, поднимет голову, чтобы подбородок выровнялся в параллель полу. И вперед. Просто нужно немного времени. И оно было. Отдыхать им давали в три-четыре раза больше, чем длилась встреча, так что мог валяться и заниматься собой еще почти неделю. Истерзанный коробок упал на пол из разжатых пальцев. Артур потянулся себе за голову, достал с подоконника новую пачку и айкос, закинул сигарету, включил нагрев. Закрыл глаза, слушая накатывающие, наслаивающиеся друг на друга партии скрипки и виолончели. Кажется, весь концерт запустили заново. Вроде, это уже было, Лето, Осень, или он путал… Играло тихо, едва различимо, но давало какую-то связь с реальностью, не позволяло провалиться слишком глубоко в себя. Затянуться горечью, задержать дым в легких. Зачем он это делает, если только сильнее накатывает тошнота? Надо заканчивать, вот только докурит и встанет. Еще немного музыки, еще немного покоя, еще пара легких, больше инерционных затяжек. Дойти до ванной комнаты и включить воду — теплую, приятную, тихо и ласково журчащую, снимающую своим тихим шелестом невнятную, противную, накатывающую спазмами дрожь. Дойти до кухни и заварить сладкий чай — ароматный, с листочками мяты, с цветками ромашки. А потом лежать в горячей воде, закрыв глаза, и ни о чем не думать. И через час, отмокнув и отмывшись, попробовать сделать несколько асан на расслабление. Он не верил в магическую силу йога-практик, хватало банальных представлений о физиологии. Знакомые движения и знакомая последовательность этих движений играют роль. Машинальность процесса снижает тревогу. Умеренная физическая нагрузка действует благотворно на все процессы. Баласана и Марджариасана — поза ребенка, кошка-корова. Аккуратно, следить за дыханием, следить за состоянием. Приветствие солнцу — пара неспешных кругов, и не стоять слишком долго головой вниз. В йогу его занесло примерно так же, как со всем остальным в его насыщенной на крутые повороты жизни: больше из протеста, чем осмысленно. «Немужское занятие», да, хер вам. Отчим лепил из него легкоатлета, пока мог, и атлетика Артуру давалась влет. Органично астеничный, жилистый, с длинными ногами и средним ростом, он как будто был рожден для забегов, прыжков и всего такого. Успехи, победы, разряды и медали, почти все золотые, сыпались рекой. Соревнования в Европе, отдых на Карибах, брендовый шмот. Но потом врубился характер, пубертат, осознание ориентации. Влюбился в парня, влип по маковку, влетел в чувство на всей своей спринтерской скорости, еще не умея ни тормозить, ни безопасно падать. И разбился. И все спортивные достижения пошли по пизде. Вообще-то, вся жизнь пошла по пизде, когда принципиально, с юношеским слепым максимализмом камингаутнулся, набил на запястье имя, свято веря, что никто и никогда ему больше нужен не будет. Родитель с позором не справился и выставил нахуй из дома, предварительно съездив с кулака по физии, причем, не сняв печатку, с которой не расставался, оставив на брови шрам как напоминание о себе. Возможно, надеялся, что одумается, что вернется, что станет «нормальным» — Артур не знал, знать не хотел и не хотел придумывать оправданий ни отчиму, ни матери, которая звонила первое время, а после пропала, как пропало почти всё из его жизни. Давно уже проехали. Но — спортколледж закончил, даже с отличием, не то что это было как-то особенно сложно, просто если он и делал что-то, то или идеально, или никак. Упражнения немного помогли сейчас, внутренняя сила мягко восстанавливалась, хотя головокружение не проходило. Но для этого у него была целая пачка пирацетама, и не только, домашняя аптечка распухла в пластиковом контейнере, который уже даже не закрывался. Не было только еды. И можно было бы заказать доставку, поберечь силы, но все-таки решил выйти, чтобы не прятаться, чтобы почувствовать себя живым. Просушил волосы феном, уложил прямым пробором, чтобы прикрыть глубокую ссадину на виске. Консилер под глаза, корректор на скулу, где разливался синяк. Закрепить пудрой. Джинсы и водолазка с высоким горлом — не стоит шокировать обывателей следами удушения, которые практически не сходили с его шеи, каждый раз фиксируя массовую эпидемию фетиша. Кроссовки и текстильная сумка кросс-боди, парфюм. Готов. Улица встретила его приятной прохладой майского вечера и человеком с букетом белоснежных пионов наперевес, который пару месяцев назад орал ему в лицо, что больше они не увидятся. — Арт! Артур шел дальше, мимо, не замедлил шаг, проигнорил протянутые цветы. Только жалел, что не надел очки черные. Не хотелось показывать глаз. Ну и мутить стало сильнее. — Арт, ну подожди, пожалуйста. Не отстанет ведь. Остановиться в зеленом палисаднике, где тихо и почти не ходят люди: руки в передние карманы джинсов, смотреть на ближайшее дерево. Чудесная береза, на самом деле, такая пушистая в своей новой свежей листве. — Можем поговорить? — Говори. — Зайдем домой? Не здесь же. — Нет, здесь. — Ладно. Я вот… приполз обратно, как видишь. Хочу… вернуть тебя и всё вообще. — Неловкий шаг навстречу, неуверенный жест рукой. — Простишь меня? — Неа. Артур стоял и ждал. Пытаться уйти сейчас — только провоцировать на игру в догонялки, надо дать выговориться. Его звали Кириллом, и они прожили вместе несколько месяцев. Ничего особенного, он даже не был влюблен по-настоящему, но было удобно. А закончилось всё, когда тот его ударил в момент очередной ссоры, не слыша «нет», опрокинул на койку, будучи почти буквально в два раза шире и мощнее. Ну и получил с колена по яйцам так, что сразу успокоился. То, что принималось как условные издержки профессии, в личной жизни оставалось неприемлемым. Кирилл продолжал вещать, рассказывая, как ему плохо и вообще невмоготу. Артур продолжал смотреть на дерево, уже жалея не только об очках, но и о куртке: не ожидал, что застрянет здесь, а ветер пронизывающе поддувал в спину, в поясницу, и так ноющую. — Ну что мне сделать? — Пойти нахуй, еще в прошлый раз сказал. — Этого не повторится больше, обещаю. Я не хотел сделать больно, ты же знаешь. Можно мне шанс, испытательный срок, хоть что-то? — Нет. — Ну как нет! Один не боишься остаться? Тебя же никто не вытерпит, кроме меня. Видишь, я пришел, тешу твоё эго. Что тебе еще нужно? — Сорвался. Голос стал громче и выше. Шаг ближе, грудью вперед, на Артура, который не двинулся с места, только еще чуть выше приподнял подбородок. Вот и началось, прорвало, сейчас польется дерьмо. Можно запускать каунтдаун. — Соглашайся, пока предлагают. Кому ты вообще будешь нужен еще через пару лет? Ломаный-переломанный, но с непомерным самомнением? Думаешь, во всем мире есть еще хоть один придурок, который будет терпеть твой характер, все твои ебобо-заскоки? Встречать тебя, бинтовать, жратву готовить? Мириться с тем, чем ты занимаешься? — А чем я занимаюсь? — Ну… ты же шлюха. И раз уж на то пошло, я заплачу тебе, хочешь? Сколько ты стоишь? Два-три часа в неделю, мне хватит. Сколько, говори! — Я элитная шлюха, Кир, под быдло не ложусь. — Сказал и все-таки перевел на него взгляд — с привычным вызовом, с гордостью, которой, казалось бы, неоткуда взяться, не на чем строиться. Впервые за всю встречу посмотрел в лицо, в глаза. А там — злость и отчаяние, тоска и безнадега. Линия бровей сломана, скулы заострены, губы сухие и обветренные. Неужели правда так страдает, как будто не ел и не спал нормально несколько недель?.. И Кирилл прямого взгляда не выдержал, сдулся моментально, опустил глаза и опустил голову. И как будто потерял контроль на пару секунд, невольно потянулся макушкой к нему навстречу, словно хотел лбом на плечо уложиться. Но затормозил себя, замер, рука с опущенным букетом дернулась, с одного из цветков слетел лепесток, упал на асфальт. — Так себе тактика вернуться, поливая говном того, у кого просишь прощения. — Артур вернул взгляд на березу. — Прости. — Уже глухо, без запала и характерного самолюбования. Как будто впервые искренне. — Ты всё неправильно делаешь. Сейчас не надо говорить, надо разворачиваться и уебывать. Как я. Бери пример. И он еще успел сделать пару шагов, прежде чем его догнало брошенным в спину: «У тебя есть кто-то уже, да?». Артур, не оборачиваясь, поднял руку, игнорируя боль в так и не зажившем плече, показал фак и зашагал дальше.