Пепел на кончиках пальцев

Flashback. Война закончилась. Эти слова звучали странно. Гермиона повторяла их снова и снова, но они не оседали в сознании, не казались реальными. Всё ещё казалось, что она должна быть настороже, что за углом кто-то прячется, что стоит моргнуть — и воздух снова разорвут крики. После войны Хогвартс стоял в руинах, но самым страшным было не это. Страшно было видеть людей, которые больше никогда не вернутся, слышать крики матерей, которые прижимали к себе холодные тела детей, и ощущать тишину там, где раньше звучал смех. Гермиона не сразу осознала, что всё действительно закончилось. Она ходила по разрушенному замку, помогала искать выживших, лечила раны, но в голове всё еще звучали проклятия, которые разрывали воздух несколько часов назад. После победы не было эйфории. Был пепел. Кровь. Боль. После всех похорон и церемоний она отправилась в Нору вместе с Гарри и Роном. Это было очевидным решением — мистер и миссис Уизли настаивали, что после всего, что произошло, они не должны оставаться в одиночестве. Нора встретила их тишиной. Этот дом всегда был для Гермионы чем-то живым — он дышал, шептал, заполнял пространство запахами пирогов, смеялся вместе с ними. Сейчас он был мёртв. Все в нём словно стали тенями самих себя. Молли Уизли, крепкая и жизнерадостная, выглядела так, будто старела с каждым днём. Глаза её покраснели от слёз, руки дрожали, когда она подавала на стол, но голос оставался твёрдым. Она говорила — о погоде, о планах, о том, что надо бы разобрать вещи, — но эти слова не имели веса. Это были просто звуки, призванные заглушить молчание. Джордж… Он почти не разговаривал. Иногда заходил в кухню, стоял в дверях, слушал, как мать уговаривает всех съесть хоть что-то, а потом уходил обратно в комнату, где раньше жили они с Фредом. Дверь за ним закрывалась, и было ясно — он хочет быть один. Артур всё так же ковырялся в маггловских предметах, но теперь не с любопытством, а просто чтобы занять руки. Он не мог сидеть без дела, не мог позволить себе остановиться, иначе пришлось бы признать, что теперь их стало меньше. Джинни… Джинни была злой. Она срывалась на всех, но никто не обвинял её. Никто и не пытался остановить. Её боль была горячей, живой, в отличие от застывшей, ледяной скорби Джорджа. Гермиона и сама сидела с Джинни, когда та не могла уснуть, бесконечно разговаривала с Гарри, потому что он тоже не знал, как справиться с этим новым миром. Гарри… Гарри молчал. Он много курил, хотя и знал, что это раздражает миссис Уизли. Сидел на крыльце, вглядываясь в ночное небо, и его невозможно было прочитать. А Рон… Рон был рядом. Гермиона держалась за него, как за спасательный круг. Во время войны он был её опорой, её надеждой. Они были вместе в беге, вместе в битвах, вместе среди смерти. И теперь, когда всё кончилось, они снова были вместе. Это казалось правильным. Они всегда были близки, а теперь, когда все вокруг разбиты, когда единственное, что удерживало их от падения, — это дружеское плечо, разве не логично было бы… попробовать? Они пробовали быть ближе. Пробовали поцелуи — тихие, осторожные, неловкие. Пробовали держаться за руки дольше, чем обычно. Пробовали смотреть друг на друга так, как будто это значило что-то большее. Но каждый раз что-то мешало. Поцелуи были робкими. Чужими. Когда Рон впервые поцеловал её после войны, Гермиона ждала, что почувствует тепло, трепет, радость. Но вместо этого она ощутила тревогу — будто они пытаются что-то притворно оживить, будто это не совсем правильно. Гермиона чувствовала, как пальцы Рона сжимают её запястье, но этот жар не пробирался внутрь. Не зажигал в ней ничего, кроме тревоги. Она пыталась. Когда он проводил рукой по её волосам, когда смотрел на неё с надеждой — она пыталась. Но потом она закрывала глаза — и видела дым, слышала крики, чувствовала, как чужая кровь впитывается в её мантию. Рон звал её по имени, но голос в голове звучал иначе. Не так. Не его голос. Они не говорили об этом. Они продолжали попытки, потому что так должно было быть. Потому что так было правильно. Но правильно не значило «хорошо». Гермиона заметила, что Рон тоже это чувствует. Он стал более отстранённым. Он тоже пытался не замечать, что что-то не так. — Гермиона, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на кухне, каждый со своей чашкой чая. Она подняла взгляд. — Мы ведь… пытаемся, да? Она кивнула. — А если… не стоит? Мы всегда были рядом, потому что это было нужно. На войне. Но ведь мы… мы не… Он запнулся. Гермиона ждала. — Нам было страшно, — наконец сказал он. — Мы держались друг за друга, потому что иначе было нельзя. Потому что мы могли умереть. Потому что хотели хотя бы на секунду чувствовать себя живыми. — А теперь? Рон вздохнул. — Теперь всё закончилось. И, кажется, мы всё равно держимся, хотя уже… не за что. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Мы всё ещё друзья, да? Рон улыбнулся. Усталой, настоящей улыбкой. — Конечно. Гермиона улыбнулась в ответ. И впервые за долгое время почувствовала облегчение. — Показания давали в Министерстве. Гермиона раньше бывала там — проходила по коридорам, читала книги в Архивах, восхищалась величием здания. Но теперь Министерство казалось ей чужим. Мрачным, пропитанным страхом и затаённой ненавистью. Оно всё ещё было наполнено шёпотами войны. — Ты уверена? — спросил Гарри, когда они шли по длинному каменному коридору. — Да, — ответила Гермиона, не сбавляя шага. Гарри ничего не сказал, но она знала, что он всё ещё сомневается. Не в решении — в том, какое это вызовет последствие. Они уже разговаривали об этом. Ещё в Норе, за столом, когда Рон раздражённо уронил ложку и заявил, что Малфои не заслуживают ничего, кроме Азкабана. — Они не сделали ничего, за что их можно оправдать, — сказал он тогда. — Нарцисса спасла мне жизнь, — спокойно возразил Гарри. — И что? Малфой пытался убить Дамблдора. — Он не сделал этого, — добавила Гермиона. Рон фыркнул. — Потому что ему не хватило духу. Это не делает его хорошим человеком. — Я и не говорю, что он хороший, — твёрдо ответила Гермиона. — Но он не должен гнить в Азкабане. Рон хотел что-то сказать, но Гарри положил руку ему на плечо. — Мы должны это сделать. И их разговор закончился. Министерство было холодным. Гермиона знала, что Малфоев держали где-то внизу, в камерах предварительного заключения. Они уже несколько недель были в руках Авроров, их допрашивали, искали доказательства, выстраивали линии обвинения. Люциуса Малфоя никто не собирался оправдывать. Он был Пожирателем смерти, он участвовал в пытках, он служил Тёмному Лорду не из страха, а по убеждению. Но Драко… И Нарцисса… Они были другими. — Проходите, — приглушённо сказал судебный клерк, жестом указывая на дубовую дверь. В зале было душно. Гермиона огляделась. Вдоль стен — люди, наблюдающие за процессом. Авроры, судьи, репортёры. Впереди — каменные кресла с цепями. Драко Малфой сидел с прямой спиной. Его лицо было бледным, взгляд — отрешённым. Он выглядел так, будто ему всё равно, что с ним будет. Рядом сидела Нарцисса. Её руки были сложены на коленях, пальцы слегка подрагивали. Она не поднимала глаз, но Гермиона видела, как её плечи едва заметно напряглись, когда она услышала, что вошли новые люди. — Гарри Поттер, Гермиона Грейнджер, — раздался голос судьи. — Вы готовы дать показания? — Да, — ответил Гарри. — Да, — повторила Гермиона. Она подняла взгляд и столкнулась с глазами Драко. Он смотрел на неё. Долго. Будто пытался понять, зачем она здесь. Первым говорил Гарри. — Драко Малфой не был Пожирателем смерти по своей воле. Он был вынужден подчиниться, чтобы спасти свою семью. В ту ночь на Астрономической башне он не смог убить Альбуса Дамблдора. — Значит ли это, что у него были сомнения? — Значит, что он не убийца, — твёрдо ответил Гарри. Кто-то из судей недовольно хмыкнул. — Он не только не убил Дамблдора, — продолжил Гарри. — Во время войны он не выдал нас, когда мы оказались в его доме. Он мог бы. Но не сделал этого. — Это не доказательство его невиновности. — Это доказательство того, что в глубине души он не поддерживал Тёмного Лорда. Гермиона заговорила, когда Гарри сел. — Я тоже была в поместье Малфоев. Голос её звучал ровно, но внутри всё сжималось. — Я была там… в подвале. Когда нас схватили. Когда Беллатрикс Лестрейндж пытала меня. Она услышала, как кто-то в зале резко вдохнул. — Драко мог подтвердить нашу личность, но не сделал этого. Он знал, кто мы. Но он не сказал. — Вы утверждаете, что это делает его невиновным? — Я утверждаю, что это делает его не таким, как они. Гермиона взглянула на Драко. Он всё это время смотрел на неё. Не отворачивался. Но его лицо не выражало ничего. Нарцисса медленно закрыла глаза. Судьи переговаривались шёпотом. Репортёры что-то быстро записывали. Авроры наблюдали за всем с мрачными выражениями лиц. Вердикт вынесли через два часа. Нарциссу Малфой освободили. Драко тоже. Но Люциус оставался под стражей. Его дело не закрыли — за ним следили, слушания должны были продолжаться. Когда их вывели из зала, Гермиона встала. Нарцисса на мгновение задержала на ней взгляд, и Гермионе показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Драко ничего не сказал. Но когда он проходил мимо, его рука едва заметно сжалась в кулак. И в этот момент Гермиона поняла — он не испытывал облегчения. Он знал, что теперь должен жить с этим дальше.