Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Самое яркое солнце восходит в небе после бури. После неутешительной грозы, что пугает своим громом каждое существо на земле. Солнце побеждает ее, солнце светит ярче всего тогда, когда надежды на него не остается вовсе. И Чонин помнил, что в день, когда он проснулся в своей постели, в день, когда Сынмин сказал ему, что книга утеряна навсегда, небо было пасмурным. Небо было серым, пронизанным дождем, что блуждал над землей, но никак не решался упасть. Может быть, он боялся высоты. Но Ян никогда не думал, что солнце отвернется от него так. — Ты встаешь? — сонное бормотание раздалось над ухом, а за миг теплая рука накрыла его плечи. — До будильника еще есть несколько минут. Младший не ответил. Все, что коснулось его губ была слабая сонная улыбка. Он без преувеличений чувствовал себя амебой, что бренно плавает на дне озерном. Однако его, почему-то, вытянули из воды и бездушно кинули на холодный песок. И это было грубо. — Не хочется никуда идти, — нахмурился в итоге. — Глянь на эту погоду. — Знаешь, даже если бы я был слепым, я бы все равно ее чувствовал, — Сынмин приглушенно смеется, откидываясь на спину и принимая свое неоспоримое и низкое поражение. Ему неизменно казалось, что всю ночь над его ногой ставили самые страшные эксперименты: изучали глубоко иголками, снимали кожу, выкручивали… Сквозь сон все казалось таким реальным. Чонин, сминая под собой запутавшееся одеяло, перевернулся на другой бок, прикрытым сонным взглядом изучая любимый профиль. В лице Кима было много эмоций, но больше — боли. Он так любил ее терпеть, так любил делать из себя героя, что в конце упадет с неба из-за неисправного летающего плаща. Но ничего — Чонин поймает его. Следователь загорается светлой усмешкой, слегка приоткрывающей ряд зубов с неровным левым клыком, который старший любил обводить языком, целуя глубоко, да называть Яна маленьким вампирчиком. И тот всегда улыбался широко в поцелуй, укладывая руки на талию и влюбляясь в него, как в нечто, способное подарить ему никогда раньше не испытываемое счастье. Парень не был уверен, что может подарить Сынмину такое же счастье. Не был уверен, что его темная личность, едва умелая прикасаться к солнцу, каким был пианист, способна хоть на что-то светлое. Но Ян делал все, чтобы прогнать эти мысли и не дать им взять весомо вверх. Возможно, так бы они улетели, но нет — он знал, что нет. Они лишь только застрянут в его голове, в этой клетке, они станут в ней опухолью, которую не смогут вылечить ни врачи, ни маги, ни колдуны. Никто. Тогда он умрет, оставит Сынмина в одиночестве и ему будет больно. Чонин не мог допустить, чтобы ему было больно. И поэтому он улыбался. Улыбался, мягко сползая по простыни серой вниз, оставляя в матрасе ямочки своих локтей. Ким наблюдал за ним с детским интересом, смотрел, как на дурачащегося ребенка и хихикал от щекотки, когда губы младшего опалили дыханием оголившийся из-под футболки живот, а после бедро немного ниже края домашних серых шорт. И снова и снова, держа глаза друг на друге, не сводя ни на миг, а губами сухими касаясь чувствительной медовой кожи, доходя до болящего который год колена. Оба знали — все это детская забава. Оба знали, что касания, полные нежности, не вылечат его, но оба одинаково закрывали на это глаза. Ведь любви хотелось так же, как касаний; хотелось тепла, хотелось поцелуев на каждом участке тела, хотелось раздеться для этого, хотелось показать оголенное не так тело, как душу. Хотелось ладони чужие взять и на грудь тяжело вздымающуюся положить, показать, где сердце бьется. Хотелось в глаза заглянуть и озвучить причину, по которой оно билось. — Я найду тебе таблетки, — приглушенно шепчет, последний раз мелко целуя острую коленную чашечку с белым широким шрамом, где под кожей металл холодный прятался. — Спасибо, — пианист откидывает голову на подушки, замирая в тишине, что тихо плывет утренним шуршанием одеял. Чонин где-то там, в уголке их спальни роется в тумбочке, полной медикаментов и Ким с улыбкой ловит себя на мысли, что они почти похожи на старых дедушек, что ежедневно нуждаются в таблетках от давления, карвалоле и витаминах. И он смеялся с этого. Смеялся, потому что сколько бы не было ему лет: пятнадцать или тридцать, пока Чонин рядом, он всегда будет чувствовать себя всемогущим и молодым. Ян уходит на кухню за водой, оставляет дверь цвета слоновой кости открытой. Повсюду: по полу, по стенам, по натяжному потолку, по его телу — везде расползается утренний свет. Он серый, он тоже только проснулся нехотя. Он провожал темноту до следующей ночи. Сынмин так надеялся, ночь не принесет ему кошмаров. Надеялся, ночь не заставит снова видеть это: собственными руками он на смерть забивает любовь всей своей жизни. Каждой своей жизни. — Держи, — на середине ладони Ян протягивает круглую белую таблетку и старший поднимается, глаза щуря в подступающей боли. Однако он ничего не почувствовал. Совершенно ничего: его нога не болела. Он непонятливо уставился на колено, точно мысленно предъявил сотню недовольств, ведь всего секунду назад оно болело, а теперь… ничего? Ким на миг задумался, что обернулось все магически: стоило Чонину поцеловать его, как боль улетучилась. Он вытянул ее из его тела, он залечил каждую рану. Даже если нанес ее сам. Даже если очень давно. Точно как мать целует дитя в содранные после падения на асфальт ладони, обещая, что боль уйдет, Ян унял его страдания. И это казалось таким невозможным. — Может быть пошлем начальство куда подальше и… — следователь падает на кровать. — И пойдем выберем тебе кольцо? Парень ползет по руке старшего, палец каждый обводит, удивляясь пианистской утонченности и красоте ладоней. Он гладит каждый ноготок, ныряет в складки одеяла, прячась в чужом тепле, и подушечками выводит на коже тонкие линии судьбы. — Соглашусь при одном условии, — хитро тянет. — Если мы выберем нам кольца. И Ян скромно улыбается, опуская взгляд в пол. — Мне жаль, что мы не можем обручиться по-настоящему, — прикусывает он щеку. — Я обещал тебе в тысяча девятьсот девятом, что вскоре мы сможем пожениться по-настоящему, что сможем устроить свадьбу. Прошло так много времени, и мне жаль, что наша любовь все еще вне закона. — Ты в этом не виноват, — мотает головой. — Это… просто мир. Мне не важно, можем ли мы пожениться, или нет; сколько бы наша «любовь» не была вне закона, это никак не заставит меня любить тебя меньше. Так просто сложилось. — Так бы не сложилось, если бы люди не были такими тупыми, а Квак «курва» Джисок не родился бы на свет. — Чонин, — настойчиво останавливает, ни на миг не теряя прежней теплой мягкости. Он все еще держал руку младшего в своей. — Они всего лишь люди. И мы тоже люди. Сколько бы раз мы не переродились, сколько бы раз не увидели этот мир повторно, мы остаемся людьми, солнце. Мы не единственные, кто способен на реинкарнацию. Да, возможно, никто другой не может перерождаться так много… да и помнить свои прошлые жизни столь детально, но это не дает нам право считать себя особенными, — парень склоняет голову к плечу, молчит недолго. — А Квак «курва» Джисок просто… — он вдруг не находит слов. — Ты понимаешь. Ян хотел бы начать отрицать, хотел быть начать возмущаться и заверять старшего, что не понимает и что так быть не должно. Ким Сынмин был слишком добрым для мира, в котором они продолжали жить. Его душа была слишком светлой для тьмы, которая поглощала их. И Чонин хотел бы сказать ему, что Квак Джисока простить нельзя, и что покой их душам не принесет уже ничего. Черномаг разрушил все, что было кропотливо построено на протяжении сотен лет, Черномаг обрек цивилизацию на падение, и даже если Ким однажды и простит его, это ничего не поменяет. — Самое главное, что сейчас его нет, — заверяет старший, беззаботно пожимая плечами. — Нет его — нет проблем. И слова простодушные перебиваются долгая вибрация телефона. От кого мог поступить входящий звонок в шесть часов утра? — полицейский думал только о майоре, который раньше положенного мог вызвать со словами, что они нашли что-то невероятно важное. Чонин изо всех сил держится, чтобы не послать его куда-то вдаль, куда глаза только могут глянуть, дабы тот не звонил, не писал и вообще забыл напрочь его имя. Но иконка на экране говорило парням о том, что звонил младшему совсем не майор. Даже не лейтенант или кто-то угодно из отделения. Чан. Это был Чан.

***

— Что тебе понадобилось от нас в пол седьмого утра? — заявил недовольно Ян стоило двери восьмого дома с тихим скрипом отвориться. Он был без исключений всегда рад видеть Бана, Минхо и даже Феликса, но не когда речь шла о сверкающем утре в нарастающий час пик. Возможно, парень бы даже что-то добавил, продолжил тираду недовольного работника, если бы не одно: лицо Чана было нахмурено и покрыто глубокой тенью сомнения. Подобного оба не видели слишком давно. Чересчур, чтобы не напрячься подобно хранителю. Что-то было не так. — Я навеял вашим начальствам, что сегодня у вас выходной, на работе вас не ждут, — сглотнув, молвил. Он потупил взгляд в дощатый пол, будто боялся поднять его на свидетелей и Сынмин вновь задался весомым вопросом: почему? — Пообещайте, что не станете злиться. Брови Яна недоверчиво свелись к переносице. Его взгляд заставил ведьмака понять, что никак гарантий ему не дадут. — А у нас есть повод злиться? — задает уместный вопрос Ким, прежде чем Бан отступает от порога и просит войти. — Вам это не понравится. После прожитых с хранителем бок о бок больше тысячи лет, сомнений его слова уж никак не вызывали. Даже если хотелось. Сынмин тревожно осмотрелся вокруг: улица была мирной и тихой, неподалеку на площадке играли дети и цвела сирень. Тишина, мир, романтика в лучшем ее проявлении. Мысль о том, что что-то могло это разрушить и никогда не собрать воедино, паникой откликалась в груди. Ему было тридцать лет — он взрослый мужчина, который умеет решать свои проблемы без особых нервов; он тысячелетний свидетель, созданный из света Ра, который повидал в жизни без шуток все — и он все еще тревожится, когда ему говорят, что дела плохи. И чувствовал он: все было куда хуже. Он следует за Чонином, который двигается по знакомым коридорам родного теплого дома. Шаги смягчаются долгими ковровыми дорожками любимого цвета Минхо, а сам Ли встречает их совсем не таким взглядом, каким бы оба парня того хотели. Глаза книжника кажутся по-шакальи острыми, резкий разрез подчеркивается лишь сильнее, стоит Минхо глянуть на свидетелей из-под лба. Тонкие пальцы почти остервенело сжимают обложку старой художественной книги, и Киму кажется: еще миг и она полетит в кого-то из них. — Все настолько плохо? — решается Ян уточнить. — Он не говорит со мной с прошлой ночи, — Бан берет с книжной полки ключи, поджимая губы. Книжка, что миг назад была у Ли в руках, с оглушительным грохотом приземлилась на журнальный стол. Чонин на задворках сознания удивился, как тот вовсе не треснул. — Он обрызгал меня настойкой со зверобоем из пульверизатора для комнатных растений, — казалось бы, карие глаза Минхо потемнели настолько сильно, что стали абсолютно черными. Злость лилась из него бурным ручьем: он сжимал подлокотники темно-зеленого кресла, шумно дышал через нос и сжимал губы в бледнеющую полоску. Каким бы вредным и привередливым не был книжник, настолько злым парни не видели его ровно никогда. — А потом еще раз! И теперь я беззащитный, беспомощный и бестолковый! — Не говори так, Минхо, — Бан понуро опускает плечи. — Я… должен был. — Должен был убить его, — голова пугающе машинально поворачивается к младшему, одаривая его самым смертоносным взглядом, на который книжник был способен. Свидетели переглянулись. Убить. Каждый из них молча задался вопросом: «Убить… кого?». Что или кто заставило Минхо разозлиться настолько сильно, чтобы угрожать чьей-либо жизни, что и заставило Чана пойти на крайние меры и окропить его кожу зверобоем, временно лишая старшего магии. Сынмин задумался о том, что, возможно, не был готов узнать ответы на все возникшие в голове вопросы. Он ненароком вернулся разумом в далекие времена своего беспамятства, когда вопросов было непозволительно больше, чем ответов. Однако тогда ему хотелось все разузнать, когда сейчас это казалось не лучшей его идеей. — Пойдемте, — Бан негромко зовет за собой, уходя в отдаленную комнату дома, где парни, признаваться честно, никогда прежде не были. Стены тут отдаленно пахли сыростью и прохладой, будто вели в подземное царство Осириса, однако Чонин не особо хотел думать о смерти прямо сейчас. Ассоциации складывались в раздумывающей обо всем голове совсем не хорошие. Слишком. Ровно настолько, чтобы заставить его насторожиться. — Я знаю, что не могу действительно просить вас обещать, что вы не станете злиться. Но… я хочу попросить вас хотя бы попытаться. И, выдохнув, ведьмак дернул на себя тяжелую ручку старой белой двери. Уж не ожидали парни увидеть перед собой глубокую винтовую лестницу, ведущую совсем не вверх, как стоило, а вниз. Воздух заполнился запахом старого винного погреба. Капля недоверия смешалась с кровью, протекающей в жилах. Она медленно-медленно замирала, вынуждая сердце пропускать удары. Свет в глубоком туннеле был достаточно ярким, глаза щурить не приходилось, высокие лампочки на сырых каменных стенах освещали долгий путь вниз золотыми лучами. — Не постесняюсь спросить, — Ким скованно обернулся назад на Бана, — откуда у тебя подвал с пыточной в доме? — Это не пыточная, — глаза закатил. — Начнем с того, что по факту дом принадлежит Минхо, а я тут только ючусь на коврике под дверью, а если уж отвечать на твой вопрос, то… В общем, когда вы отлеживались на том свете в двадцатом веке на этом месте Минхо построил себя особняк и, когда сбежал от меня, прятался здесь. Однако после, где-то в семидесятых, он ушел отсюда, и дом остался полностью заброшенным — его и снесли, устроив тут приватный комплекс домов. Но я не позволил власти вот так захапать чужую землю и не без магического навеивания устроился здесь главным инженером. Так подвал под особняком не нашли, а дом, построенный над ним, с самого своего начала принадлежал Минхо. И, вообще-то, это винный погреб. Остановившись рядом с Чонином, Ким окинул взглядом поистине широкий подвал, где по правую руку действительно стояли высокие полки с бутылками давнего выдержанного вина. Впрочем, все же кое-что ставило честность Чана под вопрос. Даже если частично. Большая дверь на замке прямо перед ними с закрытым окошком в верхней деревянной части. Сынмин переводит взгляд на хранителя, снова на дверь и назад на хранителя. Во всем его естестве проявлялось легкое недоверие. — Что-то подсказывает мне, ты нас сюда позвал не сомелье подрабатывать, — признается, сощурив нос. — Мне жаль, но ты прав. Ведьмак обходит парней. Его шаги шуршат по земляному полу, тишина ползет по стенам змеями и пианист ловит себя на мысли, что ему действительно беспокойно. Тревога ужом обвивается вокруг его шеи. Она душит. Она перенимает контроль на себя. И он не знает, где оказался Чонин, сколько шагов их разделяло, когда он сам оказался прямо рядом с Чаном вблизи деревянных таинственных дверей, когда старший отводит в сторону задвижку на небольшом окошке. Сынмин никогда прежде не ощущал настолько сильного страха, как того, что охватил каждую клеточку тела в тот самый миг. Вдоль позвоночника пробежался ужасающий холод; Киму казалось, темная тень, демон, его самый охраняемый в душе демон, провел длинным кинжалом по напряженно натянутой спине. Язык ощутился невыносимым грузом между его челюстями, а ноги наоборот — ватой. Миг — и парень бы рухнул, если бы чудо небесное не держало его в сознании. — Боги… — он пугается собственного голоса: тот тих и сорван, как после пронятого ужасом неумолимого крика. Наверное, увидь он себя со стороны, он испугался бы не меньше. Кожа побледнела, казалась мертвой, присыпанной мукой, а глаза… Глаза затмились пеленой тумана, что заводил на кривую дорожку, ведущую в самую глухую чащу леса. Чонин вдруг испугался — вдруг он не выведет старшего из этой ловушки? Он хватает его лицо. Он отворачивает его от того, что Ким там увидел. Неважно, что было за той дверью, не важно, чем все обернется через минуту и будет ли жизнь для каждого из них прежней, Ян просто не мог позволить Сынмину потеряться во мраке, что неконтролируемо пропустил в него свои лапы. — Чонин, только прошу, держи себя в руках, — глухо шепчет, перехватывая чужие запястья на своих щеках. Он знал, чем все обернется. Знал, что обернется против Бана. И все, о чем пианист подумал это: он должен был защитить Чана, когда понимание того, что Чонин разрушит все вокруг и разобьет на мелкие осколки, нахлынуло на него с моментным осознанием: это все происходило взаправду. Это не сон, не видение, не ужас, нахлынувший на него. Реальность. Это все было реальным. И когда Ян, обходя его, полными искр глазами заглядывал в комнату, скрывающуюся за дверьми, мир уже начинал трещать по швам. «Мы как-то скучно живем с тобой» — проносится в голове в тот самый миг, что глаза сталкиваются с одним человеком, находящимся в ином помещении. Если «накаркать» действительно было возможно, то Чонин заслуживал звание чемпиона. Человек крепко спал, прижав колени к туловищу и сложив руки под грудью. Его волосы были густо-черными, блестящими, как прожженная огнем смоль. Чонин не ощутил страх. Наверное, он ощутил все, любое чувство, входящее в спектр эмоций человека кроме страха. Отвращение, непонимание, потерянность, разочарование, отторжение, боль, замешательство, беспомощность, растерянность. Ненависть. Квак Джисок. Человек, что мирно в собственном мире снов спал на низкой раскладной кровати по ту сторону двери, складываясь конечностями под тонким теплым пледом, был Квак Джисоком.

***

Иногда мозг шутил над ним странные шутки: менял его воспоминания, переиначивал сказанные в прошлом фразы, путал сны и реальность, а сейчас вот пропустил сквозь его сознание время, в котором он потерялся. Чонин правда не знал, сколько прошло минут, а может и часов с момента, как он, не сказав не слова, глубоко закусил губу и просто ушел. Просто ступил несколько длинных шагов назад, чувствуя, как проседают его ноги в земле, и вернулся в дом по той самой лестнице. Его тело само нашло путь к ступенькам, что вели на второй этаж, а после — на крышу. И он сидел на пологой скошенной черепице и, не замечая, потирал ладони до жгучих красных следов. Птиц, что утреннюю песню заводили, хотелось застрелить, собачников, что вышли на прогулку — вон прогнать, а время, что прошло сквозь него, хотелось обернуть вспять. Он не мог поверить, что все было реальным. Люк за ним скрипнул. Ян всей душой пожелал, чтобы это был не Сынмин. Кажется, он никогда не знал бы, что должен сказать ему, оставив там, внизу, одного. Он ненавидел себя за это. — Я ненавижу его, — парень выдохнул: рядом с ним оказался Минхо. Хранитель, несколько шагов в старых кроссовках сделав вперед, присел рядом. Будь он человеком, он бы безусловно замерз: тело его было облачено только лишь в футболку черную и широкие джинсы. Ветер обдавал его кожу, однако та даже не думала покрываться мурашками. Холод был ему другом, вечно сопровождающим сквозь долгие зимы. — Кого именно, — подметил Ян неохотно. — Чана или его? Ли, сжав зубы, отвернулся. Ветер грубо развеял отросшие волосы, просил его ответить, вырывал слова из груди, а он молчал настойчиво и упорно. Делая вид, что он давал шанс Чонину самому выбрать, книжник на самом деле просто не хотел признаваться самому себе, что впервые за свою бесконечную жизнь, он ощутил к Чану что-то столь пугающе близкое к ненависти. Ян сдался. Холодные синеющие от ветра ладони закрыли искаженное в безысходности лицо. — Верните меня во вчера, пожалуйста, — замолил в пустоту. — Я буду расследовать дело с откушенном членом, правда, но только… — ударил кулаком по крыше. — Вчера все было так хорошо. — Да, — Ли серо соглашается. — Мы не виделись несколько недель, а встретились не за ужином, не… черт возьми, где угодно, а, что б его, с этой великолепной, непревзойденной, чрезвычайно невероятной новостью от Чана! — взмахивает пышно руками. — Как ты узнал? — Ян оборачивается на старшего. — Все было хорошо: я вернулся ночью с Америки, с оперы, напланировал сотню дел, включая встречу с вами в ресторане, и тут Чан такой: «Минхо, пообещай, что не будешь злиться». — И что ты? — усмехнулся. Ли не ответил. Достаточно слов сказали его глаза, когда он красноречиво смерил младшего взглядом. И это было смехотворно, это было стервозно и странно — это было так по родному, что сердце Яна неостановимо заходилось плясать в танце. Так же они с Сынмином танцевали ночью на кухне; так же танцевали они в день, когда по-настоящему обрели друг друга. Танцевали трезвые и танцевали пьяными; танцевали под музыку из динамика телефона старшего, танцевали в такт лишь той мелодии, что лилась из их сердец. И все это было под угрозой. Он, Сынмин, был под угрозой, когда в радиусе ста километров был Квак Джисок. Чонин понимал Минхо. Возможно, понимал впервые за много сотен лет. Он не верил до конца, что Ли в принципе способен на ненависть, еще меньше верил в то, что тот способен ненавидеть Чана. Никто не заставит его поверить в это. Даже сам Минхо, что, опустив голову и позволив себе быть слабым рядом с тем, с кем он был с самого начала. Неизведанным чудом отношения Ли Минхо, созданного для безопасности и хранения книги живых в надежных руках, и его создателя Ян Чонина не сложились с самого начала. Они могли много спорить, они могли не понимать друг друга, они могли ругаться и после молчать сутками, дуясь друг на друга. Возможно, они оба просто были глупыми, а тысячелетний опыт никак им не помог бы. И даже спустя все года, вскользь которых они делали вид, что не знали друг друга и видеться толком не хотели, они оказались здесь: на крыше дома книжника, пока тремя этажами ниже них был заперт тот, кто сломал их жизни. Лишил Минхо бессмертия, обрекая на смерть в миг, когда он не будет готов. Лишил Чонина способности реинкарнировать. Но в этом не было смысла, если Ли не будет рядом. Ведь сколько бы лет они не провели в ссорах и придирках, Чонин ценил его, а Минхо — его. — Он человек, — хранитель молвил тихо. Глубоко в душе он надеялся, Ян не услышит его. Но тщетно. Тонкий слух, полицейское чутье, магия, прячущаяся глубоко внутри — следователь ощутил его слова почти физически. — Что?.. — Он человек, — Ли решительно поднимает голову. — Ты обратил внимание на его волосы? Чонин нахмурился: — Они черные. — Да, — кивнул. — Все время до этого они были белыми не просто так. Белые волосы — поцелуй Луны — это было его клеймом и самым важным показателем. Сейчас у меня нет магии, потому что гребанный зверобой все еще не выветрился, но даже без своей силы я могу сказать тебе одно: в Квак Джисоке нет магии. Он человек. Ветер, что невинно блуждал вокруг, прыгая по крышам, как дух небесный, вдруг коварно нырнул в Яново тело. Он замер, ногтями короткими царапая серую черепицу. Ветер внутри него зашелся с новой силой, он закрутился в ураган. — Когда у меня нет силы, я становлюсь более рациональным, — Ли заглянул Чонину в самые глаза, почувствовал рядом его душу. — И если опустить тот факт, что я больше всего на свете хочу достать все оружие в этом доме и из каждого выстрелить этому ублюдку в голову, пока от нее не останется и крошки, то у нас большие проблемы. Он был самым сильным черным магом в мире. Но сейчас в нем нет магии, Чонин, а это значит только то, что что-то или кто-то оказался в разы сильнее его, чтобы обернуть все вспять и лишить Квака черной магии. Я хочу убить его, я хочу пытать его, чтобы он кричал от боли, я хочу разрезать его на части и поджигать, но это подождет, пока все происходит с нами на самом деле: с ним книги нет. И если она в руках у того, кто забрал у него силу, мы все в опасности.

***

— В каком смысле… — Ким наклонился над кухонным столом, грубо сжав руками гладкую столешницу. Чан глаза на него поднимать отказывался. — У него нет магии? Прошлые несколько минут, как все собрались на первом этаже в солнечной кухне, Бан бросал на Ли Минхо самые обиженные из возможных взгляды. Казалось Чонину, он считал старшего предателем, что сдал его не самым доверенным лицам со всеми потрохами. Да, безусловно, они верили парням, но оба знали, что никто Чана не поймет. Минхо тоже это знал. Даже если не понимал его сам. — Что-то… ну, или кто-то, — дернул ведьмак щекой, — лишило его магии и сделало снова обычным чтецом. — Постойте, — прервал его Чонин, ступив шаг ближе. — Минхо говорит, что он человек, а ты говоришь, что он чтец. Может, вы определитесь для начала? — А я и не говорил, что он не человек, — Бан вдруг засуетился, непонятливо уставившись на Яна. — Просто… как бы это сказать... В нем нет магии, но есть его природная сила. — Я объясню, — Ли скрещивает руки на груди. — Магия делиться на два типа: деструктивная и конструктивная. Обозначения и разницу, думаю, объяснять не нужно. Самое важное различие в них состоит в том, что конструктивной магией может обладать каждый, и человек в том числе. Ей же обладаешь и ты, — сосредоточенный взгляд упал на Чонина. — Даже если не контролируешь. Такую магию называют способностями, то бишь… с ней рождаются. Она является даром богов, природы, духов — кого угодно. Конструктивной магией обладают чтецы, хранители, другие люди. Говоря о деструктивной магии, ею обладает только три типа людей: ведьмаки, колдуны и… — выдохнул тяжело. — Черные маги. С ней не рождаются — ей обучаются. Она приобретаемая. Разумеется, говоря «деструктивная» не имеется ввиду, что она направлена только на разрушение, но в случае Квака — точно да. Однако, возвращаясь к тому, с чего мы начали: он чтец, человек, в жилах которого ни намека на магию. — Что-то вытянуло из него силу Луны, — Бан прикусил губу. — А раньше это считалось невозможным. — И если хотя бы теоретически прикинуть, что кто-то на такое способен и если в руках этого «кого-то» наша книга… нам крышка, ребят. Да и всему миру, если уж быть честным. Ким, держа руки скрещенными, качался на пятках, нахмурено глядя в квадратное окошко. Ему не хотелось думать о том, что мир действительно способен разделиться на спокойное «до» и злосчастное «после». Он был готов щипать себя за предплечье, да даже руку отрезать ударом топора, лишь бы проснуться ото сна, что снова и снова становился для него кошмаром. Лишь бы очнуться. Лишь бы открыть глаза и увидеть перед собой не сидящего за темным столом Чана и стоящим возле кухонной гарнитуры Минхо, когда лицо последнего говорило о том, что все намного хуже, чем Ким вовсе был способен представить. — Я не могу от мысли, что это чучело буквально под нами, — неожиданно шипит, сжимаясь всем телом. — Постоянно чувство, что он слушает нас! — Он спит, — Бан нежно брови приподнимает. — О, круто, и что мне теперь спуститься поцеловать его в лобик и пожелать хорошего сна? — лицо Кима насмешливо менялось в активной мимике. Всегда подвижные черты придавали его словам особого веселого настроя, однако сейчас ровно никому смешно не было. — Травмаопасно… — Минхо прошептал, отворачиваясь от парней и погружаясь глубоко в себя. И стоило кухне погрузиться в тишину, как каждый нашел все вокруг угнетающим. Сынмин, вдохнув спертый воздух на полные легкие, по стенке сполз на пол, обхватив колени длинными руками, а глаза, сомнений полны, взглянули на Чонина, что в самом уголке, нахмурившись, стоял и не двигался. Он часто делал так, когда думал. А думал он всегда. К чему придет он в этот раз? Найдет ли он выход из комнаты без дверей, в которой Ким, казалось, очутился. Без воздуха и света, без надежды и помощи. Осознав, что залезть к Яну в голову ему всяко не удастся, пианист все же пришел к выводу, что стоило бы в своей сперва разобрать бардак. Ведь бардак был и был он беспросветным. Полки с книгами, полными воспоминаний и эмоций, перевернулись, сломались и рухнули на чистый пол; высокие лампы с бульбашками-лампочками разбились, разбрасывая золотые осколки по льющимся на стенах рекам. Они изменили свой курс, они начали засыхать; все деревья и цветущие сады иссякли. Жизнь в них застыла. В его душу пришла долгая полярная зима. И он признавался себе: ему было страшно. Страшно, что что-то снова может отобрать у него Ян Чонина. — Мы не можем сидеть сложа руки, — ведьмак быстро провел по лицу ладонями, растирая бледную кожу и решительно поднялся, тут же будучи осеченным Минхо: — А у тебя есть план действий? — Да, — уверенного ответа никто от хранителя не ожидал. Еще больше удивления вылилось на их задумчивых лицах, стоило Бану завернуть за угол и открыть дверь, ведущую к винтовой лестнице. Миг. Они переглянулись. Миг. Все трое во главе Ли ринулись за Чаном, шаги которого тихим эхом отбивались от каменных стен. Темнота, сопровождая их, рассеивалась светом, но неизменно прокрадывалась в сердце и коварно оседала в легких пеплом. Они пахла холодом и табаком. Чонин не был уверен, что ему хватит смелости подойти к клетке их пойманной птице. Не был уверен, что они в безопасности, будучи разделенными с чудовищем одной лишь деревянной дверью. Даже если она держалась семью замками. Даже если чарами. Даже если Квак был лишен магии. Яну казалось, подойди он к окну еще раз, приблизься хоть на шаг, Черномаг схватит его взглядом, сожмет силой мнимой его шею. Он убил его раз, ничего не мешает убить дважды. — Он пришел ко мне ночью, истекая кровью, — венистые руки сжались в кулаки. — Он умирал и он пришел сюда, умоляя о помощи. Сказал, что ему больше не к кому идти. И он бы умер, если бы что-то внутри не заставило меня открыть дверь. Чонин прикусил язык, не давая словам вырваться на волю. Говорить хотелось сильно и много, хотелось спорить и ругаться; хотелось спросить почему? Почему он спас его? — И тогда он уже был человеком, — Бан медленно открыл окошко, заглянул в подземную комнатку, освещенную скрытой под решеткой широкой аккумуляторной лампой. Он отшатнулся: вместо ожидаемого спящего Джисока он увидел совсем другое: Квак сидел на кровати, обняв собственные плечи. Шуршащий шум коснулся вытянутых ушей, чтец вздрогнул, оборачиваясь. Чан давно не видел его глаз. Истинных глаз. Большая карая радужка в рамке густых трепещущих ресниц, а душа, что во взгляде отражалась, молчала, скуля от боли и… одиночества. Губы бледные, почти белые, сухие, что явно говорило всем о недавней потере крови, поджались обижено. Пальцы сжали белую футболку, безразмерно свисающую с острых, действительно худых плеч, сползли ниже на бледную кожу, царапнули короткими ногтями, а после, за секунду, босые ноги ступили на темный дощатый пол и, напугав всех по ту сторону, решительно подошли к двери и, продемонстрировав нахмуренный взгляд, закрыли металлической крышкой окошко. Бан, закрыв пораженно глаза, отклонился и неуверенно промычал что-то невнятное. — Характер запертой в замке принцессы, — Ли понуро комментирует, кидая взгляд на хранителя. — Он даже ему буржуйку растопил. Буржуйку! — А можно нескромный вопрос? — Ким медленно поднимает в воздух палец, призывая всех дать ему шанс высказаться. — У меня конечно память на лица похрамывает, однако… Он разве всегда был настолько молодым? — Не-а, — Ли мотнул головой. — Чан провел целое расследование за ночь. — Да, — принялся Бан соглашаться. — В общем… Если коротко, то забрать темную магию Луны — автоматически вернуть для человека время вспять, то бишь отменить все прожитые им циклы луны назад. Фактически, его тело совершило прыжок во времени наоборот, вернувшись в тот момент, когда он впервые связался с темной силой. — То есть он потерял воспоминания? — глаза Яна загорелись огнем мгновенной тревоги. — Нет, — отказал. — Он помнит все, однако прожитая тысяча лет для его тела просто испарилась. Парень робко ступил назад к дверям и, легко толкнув пальцами перекладину через толстые металлические прутья, открыл себе обзор на юношу снова. Он был почти таким же, каким Бан видел его в последний раз. Почти таким же, каким он был, когда он бросил его. — Мы знаем его, как тысячелетнего темного мага, — сердце сжалось в тиски. — Но сейчас он шестнадцатилетний подросток, который убежал от опасности, которой мы пока что не понимаем.