Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Феликс терялся в утреннем траффике и никогда не попадался на глаза. Прямые каштановые волосы, казалось бы, никогда в жизни не меняли своей длины, сягающей по плечи, как сегодня, так и десять лет назад. Он казался таким простым в этом большом городе, таким маленьким и незаметным, что возьми его и поставь в ряд из таких же обычных горожан, ни один даже самый опытный детектив не заметил, что именно этот миловидный и вежливый парень нарушал закон каждый белый день. И его даже не мучала совесть. Ни секунды. Ни когда он просыпался по утрам, ни когда заходил в типографию, удостоверившись, что за ним нет хвоста, ни когда запускал механизм печати. Чашка черного кофе весьма опасно стояла на краю стола, норовя каждый миг своего существования быть скинутой на пол локтем либо запястьем, однако Ли особо ловко обходил ее, катаясь из угла в угол между несколькими столами на кресле с колесиками. Очки на его лице теперь каждому вокруг казались новинкой: Сынмин, который, без преувеличений, был другом всей его жизни, толкнул порядка сотни шуток про возраст, будто сам не прожил уже три десятка лет. Феликс все еще был старше его, все еще был рациональнее и серьезнее, однако это никак не мешало парням находить друг в друге поддержку на протяжении почти двадцати лет дружбы. Ли Феликс никогда не напрашивался на звание проводника, того самого человека, который идет за свидетелями и помогает им свернуть на верную дорогу, обходя опасности, что ждут за каждым углом. Не спорил шатен, что он был бы рад проводить Сынмина в каждой его жизни, но когда речь заходила о его спутнике, типограф незаметно переобувался и думал лишь о том, что на пути Ян Чонину хочется поставить подножку и проложить путь не в светлое будущее, а куда-то в дремучий лес. Но тогда ему оторвут голову. Возможно, Ким Сынмин, возможно, Бан Чан, а, может, и он сам. Ведь когда Ли думал о законе — он не знал, что такое совесть, но когда дело касалось Ян Чонина, язык, почему-то, оказывался плотно прижат к нёбу. Нет, Ли Феликсу никогда не будет обидно за то, что его лучший друг, которого он вытащил из самой задницы Вселенной, стал видеться с ним в сотню раз реже из-за глупого следователя. Нет, Ли Феликсу не обидно, что человек, который вызвал в его груди трепет впервые за много лет — Бан Чан, живет ради существа, у которого даже нет чувств. Нет, Ли Фелику не обидно, что он остался один на один в огромной холодной типографии, потому что он сам виноват, что выбрал такой путь. А еще у Ли Феликса выдуманная Кимом грамота с отличием за вранье. За великолепное вранье и звание самого ревнивого человека, ходящего по земле. Было ли старшему стыдно? Вот тут, точно нет. Он гасит выгнутый монитор, который обошелся ему в кругленькую сумму, и отъезжает за другой стол. Кофе остыло, а программист все равно его пьет, потому что ему просто не хочется вставать с кресла и подогревать его. Не хочется делать новый, не хочется пить этот — он ничего не хочет. Когда Сынмин вел себя так, Феликс называл его нюней и сопляком, и он очень нуждался в младшем прямо сейчас, даже если знал, что пианист был слишком добрым и ласковым, чтобы оскорбить друга даже в такой детской форме. Ли нуждался хоть в ком-то, кто пнет его ногой под зад и назовет слабаком, так как он слишком убежден: только это заставить его встать. Он ненавидит металлическую серую оправу, сбрасывает ее с лица, а очки, невольно скатившись по бумагам, падают прямиком на пол. — Ну, ты еще разбей их, — фыркает самому себе, но даже это не заставило его встать. Руки, упавшие на стол, болят: ему пришлось вручную чинить заевшие подшипники на прессе в одной из части гигантской печатной машинки. Он пах чернилами и новой бумагой. Кто-то бы заметил — пах библиотекой. Когда ему впервые действительно об этом сказали, когда это заметила милая девушка в метро, Ли подумал: это непревзойденное алиби. С того момента уже как полтора года два раза в неделю по несколько часов Ли Феликс работает библиотекарем. Он с удовольствием признавал, что эта работа подходила ему как никогда хорошо: угрожаешь шумящим между стендов подросткам, делаешь вид, что умнее всех на свете, рекомендуя литературу, лазишь по лестницам в старом пиджаке и пахнешь, будто уже как десять лет отсюда не выходишь. Разве не сказка? — сказка. Но с появлением библиотеки в обыденности ничего не изменилось, все осталось пугающе скучным и тягучим, как расплавленное стекло, льющееся по его венам. Когда оно застынет, Ли станет опасно хрупким. Выдох. «Все к лучшему» — повторяет мысленно, когда глаза ищут на столе нужные бумаги, полные наборов информации, разбросанной по всему листку максимально хаотично. Однако их от его взгляда скрыл чародей, потому как парень, куда не глянь, не мог найти их ни на одном со столов. Переворачивая все вверх дном, Ли ворчал под нос, как старый дед, и в душе смеялся: Сынмин абсолютно прав насчет него. Безнадежно и громко выдохнув, Феликс понадеялся найти нужное на полочке под самым большим столом, куда он заглядывает раз в тысячу лет и то в биозащитном костюме и маске. За много лет там накопилось столько бесполезных мелочей и дурных атрибутов, что открывать тумбу было страшно. Он делал там когда-то уборку, кажется, года два назад, однако с того момента парень старался туда не заглядывать. Дернув выезжающую доску на себя, Ли победно улыбнулся: удивительно, но нужные бумаги взаправду оказались здесь. Кинув папку на столешницу, типограф хотел было заткнуть шкафчик под стол и не вспоминать о том следующие десять лет, однако глаза мимо его воли зацепились за небольшую фотографию. Снимок был аккуратно уложен под стекло с другими несколько родными или важными бумажками. Феликс оправдано старался никому это место не показывать как минимум потому, что класть вещи под стекло казалось ему настолько старомодным, что его лучший друг пустил бы в ход шутки о том, что Ли вылез прямиком из восемнадцатого века. Однако старший все равно считал это неплохим вариантом сохранить вещи, которые жалко потерять, и хотелось бы, чтобы те всегда были перед глазами. Сложно сказать, что столь забытое богом место на его столе он видел достаточно часто, но все было намеренно: программист спрятал это место именно сюда, чтобы никто его не нашел и не посмеялся. Кроме чеков из кинотеатра на лучшие фильмы и других бестолковых вещей, под стеклом хранилась действительно кое-что важное. Единственная фотография Хван Хенджина, которая была когда-либо сделана. Снимок был сделан Чаном. Ведьмак всегда увлекался подобным хобби, и даже бог не сумел убежать от объектива. На бумаге Анубис был пойман в лучшем, по нескромному мнению Феликса, виде: широкая улыбка, смех, прикрытые глаза в небесной радости; кажется, тогда Хван смеялся с Сынмином: они хорошо поладили. Фото было сделано через несколько дней после того, как воспоминания окончательно вернулись к свидетелям, а книга была безвозвратно потеряна. Думалось, что тогда мир был обязан погрузиться в беспросветную тьму, а на Землю могли бы обрушиться все катаклизмы, однако… нет. Все осталось прежним. Тогда Хенджин явился им в последний раз. Им, но не Феликсу. Он был последним, кто видел Хван Хенджина в загородном домика Бан Чана. «Я люблю тебя, Ли Феликс». Типограф помнил его слова так четко, будто с того дня прошла неделя, но никак не два года. И Феликс хранил его фотографию в своем столе. Ведьмак спросил как-то у всех, не видел ли кто его снимок Анубиса, однако Ли вместе со всеми принялся отрицать. Он соврал и вряд ли мог сказать, почему. Вряд ли Чан бы потребовал ту назад, но признавать все равно не хотелось. Хотелось просто всегда носить снимок с собой. Феликс скучал по Хван Хенджину. Скучал по тому, кого каждый человек на планете звал Анубисом, кому преподносили дары и поклонялись. Пока для всех он был всемогущим богом загробного мира, для Феликса он был чем-то неописуемо... родным. Хенджин был напоминанием обо всем, что случилось с парнем за последние годы. Ведь нормальность была скучной. Ли никогда не думал, что вернется к ней. Увидеться с Анубисом было бы мило; получить от него привет с того света, да хоть бы увидеть его боковым зрением в толпе в час пик. Тогда типограф бы всяко знал, что ему не показалось, а бог действительно там был. Что он пришел к нему. Но с другой стороны они были слишком разными: Хван был богом, а Ли — человеком. Атеистом, к тому же. Странно было оставаться атеистом после встречи с божественным существом, но Хенджин был слишком человечным, по-особенному земным, чтобы казаться чем-то высшим. Парень слишком часто задавался вопросом, вернется ли когда-то покровитель мумий. Увидятся ли они еще раз? Или их встреча произойдет только по смерти самого Феликса где-то за границей реальности у врат в иные миры? И кого бы он не встретил, никто не сможет ответить на этот вопрос. — Феликс! — скрип двери вместе с голосом старой бабушки — владелицы антикварной лавки, под которой находилось его логово, раздался по холлу. — Там менты недалеко ошиваются, проваливай! — Спасибо, госпожа Сё! — парень отвечает ей так же громко, напрягая горло и улыбаясь. Отношения между ними были очень милыми: старая китаянка считала себя опекуном для умного, но временами, несомненно, глупого Ли. У женщины в подсобке, где, казалось, место было только старым кувшинам и золотым рамкам, стояли огромные мониторы, куда транслировались видео с камер наблюдения, что незаметно были расставлены по периметру всего здания и без труда помогали видеть полицейские машины даже издалека. И каждый раз она предупреждала своего внезаконного соседа. Ли натягивает пальто, перекидывает через плечо сумку и смывается с места своего вечного преступления быстрее ночной фурии. Он закрывает сначала одну дверь — металлическую и неприступную, — а лишь потом, поднявшись по деревянным ступенькам наверх в лавку, и деревянные, которые, казалось, вели в простую квартиру на первом этаже. — Еще раз спасибо вам, — парень идет задом наперед к выходу, улыбаясь на все лицо хозяйке, которая махает на него рукой и возвращается к незамысловатому вязанию. Незаметно Ли ретируется из лавки, переходит улицу и прячется в небольшом переулке. Мысленно собирая по кусочкам планы на сегодня, Феликс задумывается, что, возможно, придет в типографию ближе к вечеру, ведь день для него сегодня нерабочий, а значит, ему нечем особо заняться. Просиживать свою жизнь в домашних стенах было, наверное, не настолько ужасно, но это все равно означало принять свою ненужность в мире, где каждый нашел ему замену. И блуждать по городу не хотелось. Смотреть на его пасмурность не хотелось. Наблюдать за тем, какими счастливыми были все вокруг, не хотелось. Даже если облик бывает обманчивым. Ли тоже будет обманывать всех, включая себя, чтобы никогда не признавать, что ему страшно остаться одному. Все время их дружбы с Кимом, подбирая ему кавалеров, парень придерживался тактики «тренера не играют», чтобы просто не оказаться в дураках. Ведь Сынмин нашел своего человека, того самого, с которым он счастлив, а Ли Феликс, будучи старше него, остался один со старой симпатией к ведьмаку с занятым сердцем и признанием от всемогущего бога. Да, действительно, такому можно было бы даже позавидовать, но от этого теплее и близко не становилось. Возможно, он больше не думал о Бан Чане. Возможно, он ждал Хван Хенджина. А возможно, он вспоминал Анубиса только, чтобы не мечтать о хранителе. Хван не заслужил этого. Не заслужил быть на лавке запасных, где всю свою жизнь отсиживался Ли. Стоило типографу завернуть на людную улицу, как его плечо тут же подвергается столь сильному удару на скорости, что он было испугался за сохранность своей руки. Казалось, если бы в него врезались хоть немного сильнее, конечность отлетела бы со скоростью света если не на Марс, то в чье-то окно. — Оу, извините… — парень кривит губы, но по-прежнему вежливо извиняется, обернувшись к виновнице происшествия: высокой девушке на каблуках с, без преувеличений, роскошной притягивающей внешностью. — Смотри куда летишь, придурок! Ли опешил. Он тратит лишнюю секунду, чтобы прогнать случившееся в своей отклоненной от удивления назад голове: его задели, он извинился, но него еще и сверху наехали. — Простите? — четко произносит с заметной претензией. — Я иду здесь! — глаза незнакомки все шире раскрываются, будто длинноволосый парень задолжал ей половину мира. — Я тоже! — Феликс чувствует, как несправедливость начинает заполнять в этом дне абсолютно все. — Я извинился, хотя это вы меня задели, а теперь я еще и виноват? — А не надо было так быстро из-за поворота выходить! Челюсть Ли падает прямо на асфальт под ними, а с губ слетает полное недовольства и куда менее вежливое: — Да вы издеваетесь! Вы мне, знаете вот, одного моего знакомого-следователя напомнили. — Ох, неужели? — Да, он такой же хам. Подкрашенные фиолетовым тинтом губы сложились в широкую букву «о», а ровные черные брови съехались на смехотворно вытянутом молодом лице. — Да как вы смеете! — Да легко! — парень настолько разозлился на все происходящее вокруг, что, казалось, еще миг, и он просто плюнет на все и уйдет, прячась в темном углу, чтобы навести на всех порчу. — Вот как вас зовут? — Юн Джиа, и запомните это имя, как имя человека, которому вы испортили день в этом паршивом современном мире! — миг — девушка просто уходит, гордо подняв голову. Наверное, Феликс хотел бы ее остановить, продолжить бессмысленный спаринг, если бы только не… Юн Джиа. — Юн Джиа?.. — парень вторит шепотом. Злость снимается рукой, она вся исчезает из миг назад закипающего тела, которое сейчас ощутило лишь холод чужих слов. «Юн Джиа» было простым именем, но не для Ли, который знал, кому раньше, век назад, оно принадлежало. Прямо сейчас он не мог быть в этом уверен, мысли перемешались между собой в перегревшейся голове, но он точно нуждался в подтверждении. Юн Джиа было именем, что сто лет назад принадлежало человеку, которые провел его лучшего друга и его спутника сквозь их жизнь. Стоит заметить, весьма неудачную, однако… все же. Феликс не знал, как выглядела Юн Джиа, да и она не могла переродиться, ведь была всего лишь проводницей, каким был он сам. Их души живут лишь единожды, никогда снова не возвращаясь на свет. Должно быть, просто совпадение. В мире много людей, и неудивительно, если имена могут повторяться. К тому же, такое весьма простое, как Юн Джиа. Толпа смывает их следы. Толпа смывает воспоминания об индивидуальности, именах и лицах. Она уносит все, как ураган, которым были поглощены большие города. И Ли знает, что, скорее всего, он видел эту девушку последний раз в своей жизни. Выдох. Слишком много мыслей поработили его разум, и это было ни разу не гуманно. Феликс не может найти выхода из водоворота скуки, которая оглушает и топит, и даже грубиянка на улице не способна скрасить его жизнь — она лишь подчеркнула обыденность, в который Ли Феликс застрял, как в безвыходной башне. Однако, если все таки единственным путем на свободу было раздирать ногтями стены, то парень знал, что, что бы в жизни не случилось, с ним будет тот, кто станет пробираться через глину и кирпичи вместе. Ким Сынмин. И, набирая его, Ли надеялся, что тот поднимет трубку.

***

Чан чувствовал себя главой страны, который знал, что завтра на рассвете на его государство нападут, и земли будут облиты кровью собственного народа, но его рот был заклеен, а руки — связаны. И он ничего не мог сделать. Пятый или уже десятый стакан бурбона ни на мгновение ему не помог. Открытая бутылка на журнальном столике была почти пуста: они с Минхо, к которому вернулись силы, осушили ее почти до дна. Чонин завидовал их магии, которая позволяла не пьянеть, потому как самому приходилось сдерживаться, чтобы не присоединится к хранителям. По ощущениям они застряли в серьезной куче дерьма. Никто этого не озвучил, но каждый подумал. Все сошлись на мнении, что они бессильны против их врага, о котором даже не знают, потому как привыкли считать, что их единственный и самый опасный враг это именно тот, кто сидел этажом ниже в винном погребе под замком. От этого становилось настолько неуютно, что каждые несколько минут Сынмин чувствовал табуны мурашек, бегущих по рукам. Тот, кто выстрелили ему в спину и бесчувственно убил, теперь был невинным подростком, который прячется от теней в углу и молчит. Ким знал, что Чонин не поверил ведьмаку, когда несколько минут назад Чан подробно разъяснил, что сейчас Квак Джисок не представлял опасности даже для маленьких подвальных паучков. Оставался вопрос, поверил ли сам Сынмин. И он, учитывая все, был трудным. В своей голове пианист отвечал «да», однако оно несло столько острых подводных камней, что Ким боялся напороться на них за считанные часы. Они не знали, что им делать. Если раньше Минхо думал, что они достаточно профессиональны и хороши, чтобы выйти из любой безвыходной ситуации, то с сегодняшнего дня он перестает так считать. Переклонившись через подлокотник зеленого кресла, хранитель держал в свисающей руке бурбон, и действительно пытался вытащить их. Действие зверобоя, прошедшее некоторое время назад, дало ему возможность в полной мере пользоваться своей магией, однако он не пошел убивать Квак Джисока. Он не разбросал всех присутствующих в стороны силовой волной, не вырвал одним движением пальца двери, ведущие в погреб, не разбил на куски стену одним взмахом ладони и не обрушил на Квака потолок. А почему? Потому что с Черномага все еще можно было вытащить информацию, и он мог быть довольно полезным пленником? — вряд ли. Потому что любовь всегда побеждала ненависть в его разуме, и он доверился Чану? — скорее да. Прошло больше трех часов, за которые парни успели приготовиться к собственной смерти, к ядерному удару, к любой опасности, и даже к тому, что сейчас Квак Джисок проломит дырку в их полу и всем им конец, однако из вышеперечисленного не произошло ровно ничего. Так что приходилось продолжать думать. — Я не знаю, почему он не говорит, — Бан устало мотнул головой и встал, уходя на кухню. Свидетели незамедлительно пошли за ним, в отличие от Минхо, который только отпил алкоголь и продолжил проклинать все живое на планете. — Когда он пришел, все было нормально, он говорил, даже пускай умирал и оставлял за собой кровавый след протяжностью пару десятков метров. А потом он как язык проглотил. — Может, на нем какое заклинание? — Ким размышляет. — Вряд ли, — Бан задумчиво открыл холодильник, мотнув головой. — Это было бы очень заметно. — Неужели тебе для размышления нужна реальная пища? — с уст Яна слышится легкий смешок, однако Бан лишь пожимает на него плечами. — Это не мне. Мимолетное затишье, звучащее только шуршанием упаковок с различной едой, сопровождалась в головах каждого только долгой цепочкой мыслей. Да, Чонин определенно осознал значение Чановых слов, и Бан даже, наверное, ждал от него что-то на подобии: «его скорее надо голодом до смерти заморить»; впрочем, Ян ничего не сказал. И мирная тишина лишь сопровождала его движения, когда хранитель не спеша принялся нарезать огурец на салат, а остальную работу оставил на магию. Парни давно привыкли к летающим вокруг предметам, и вылетевший из тумбочки хлеб даже не удивил. Чан особо умело мог влиять на магнитные поля вокруг предметов и заставлять те левитировать в воздухе, поэтому за миг кухня зашумела работой десяти человек, когда не деле был всего один. Сынмин молчал, как и младший. Сказать было, в общем, нечего, а если и было, в чем ведьмак их подозревал, все решили держать каждую мысль при себе, что, возможно, спасало всех в доме от споров и драк. Пианист не сразу заметил, как на приготовление всего у Бана ушли считанные минуты, однако как только глаза поймали выходящую в коридор фигуру, парень ступил уверенный шаг вслед. — Постой, Чан, — старший обернулся на зов, а Ким, неуверенно протянув руки, спросил: — Можно я? По глазам хранителя Сынмин быстро понял, что тот ожидал чего угодно, но точно не подобной просьбы. Наверное, он даже заподозрил свидетеля в планировании убийства и сговоре с Минхо, хотя эти мысли определенно граничили с фантастикой. — Хорошо, — теплый тон заставил младшего улыбнуться. — Но я все равно пойду с тобой. Ким кивнул согласно, прежде чем Чан открыл перед ним дверцы. Парень смотрит под ноги, дабы не полететь вместе с подносом по ступенькам вниз, потому что какой бы плохой жизнь не была, сворачивать шею было рано. Чан не обращает внимания на то, как свидетель неуверенно сжал поднос в своих руках. Он поднимает глаза на пианиста, тот кивает, и лишь тогда хранитель, сжав пальцы в кулак, не прикасаясь к двери, открывает все замки. Старые металлические петли скрипят, низ касается земли и прокладывает по оси линию на покрытом пылью дощатом полу. И теперь Кима и того, кто убил его, ничего не разделяло. Он мог сделать свободный шаг вперед и оказаться в считанных метрах от самого темного существа на планете. Но Сынмин осекся на мысли: юноша, что сидел в самом уголке кровати и, опустив голову, нервно сдирал с пальцев заусеницы, не был чем-то злым. Когда Квак Джисок был поглощен тьмой, ему было шестнадцать — сказанный раннее Баном факт не мог уместиться в его голову. Он был ребенком тогда, он был ребенком и сейчас. Ким с трудом мог разглядеть чужое лицо: то было прикрыто отросшими темными волосами, кончики которых небрежно торчали в стороны, делая из Джисока не злейшего мага, а скорее бездомного немого мальчика. Возможно, пианист делал ошибку, когда четко говорил себе, что не боялся человека, испуганно забившегося в угол темницы, в которую его поселили. Ему неизменно казалось, что единственным, кто боялся, был именно Квак. — Что с тобой случилось? — слова звучат шепотом, но юноша все равно незаметно вздрагивает, не желая поднимать голову. Его пальцы покрылись кровоподтеками: парень срывал с каждого заусеницы и сухую кожу вокруг ногтей; он причинял себе боль и глубоко дышал, не говоря ни слова. Ким опасался, что совершает ошибку, присаживаясь на противоположный край кровати, но он надеялся, что в случае чего все равно будет в безопасности, пока рядом Чан. — Ты боишься чего-то? И вдруг Сынмин заметил это: дрожь в теле парня унялась. Он опустил руки на колени и несколько раз моргнул, перед тем как немного неуверенно и боязливо поднять глаза на Кима. Пианисту неизменно казалось, что последней фразой он затронул именно ту болящую часть души чтеца, которую он пытался залатать, прячась здесь и отказываясь говорить что-либо. Джисок видел перед собой сытную порцию: лапшу с овощами, салат из огурца и орехов, несколько кусочков свежего хлеба и дымящуюся чашку зеленого чая. Он молился, чтобы его живот не выдал того, насколько голодным подросток был на самом деле, однако юноша не мог заставить себя пошевелиться, пока Ким сидел перед ним и заглядывал в лицо. Наверное, старший на подсознательном уровне понимал, что прямо сейчас Квак боялся его. Что же, думая о том, что если бы он застрелил кого-то, а потом этот человек бы воскрес, парень бы тоже опасался возможной мести. И ему приходится уйти, медленно шагая к выходу, чтобы оглянуть через плечо и снова поймать себя на мысли, что, смотря на чтеца, он видел напуганного, невероятно одинокого и разбитого ребенка, которого забрали из рук родителей. Он невольно вспомнил себя в шестнадцать: ругань отца, ссоры, разбитая посуда и мебель, крики, сорванный голос — Ким был таким же, как и Джисок. Но когда у Сынмина был Феликс, у чтеца не было ровно никого. Телефон в кармане серых джинс вдруг вибрирует. Настолько неожиданно, что Ким подпрыгивает на ступеньках и почти роняет гаджет в щель меж половиц, благо Чан вовремя успевает тот схватить. На вопрос: «кому хватит ума и интуиции позвонить мне в самый неблагоприятный момент» в любом эпизоде его жизни был только один ответ. — Господа, — Ким, крепко держа все еще вибрирующий телефон в руке, громко обратился к Чонину и Минхо в противоположных комнатах. — Если вы думали, что у нас крупные проблемы, то у меня для вас плохие новости: все это были только цветочки, — на его нервный крик сбежались не только свидетель и книжник, а и даже прилетела надоевшая муха. И, подняв телефон экраном к лицам других, парень кивнул: — Настоящие проблемы начнутся в тот момент, когда я возьму трубку. — Не бери трубку, — Чонин выставляет руку вперед, пытаясь остановить; Минхо глубоко вдыхает через приоткрытые уста и задерживает дыхание, а Чан, немного помолчав, повторил: — Не бери трубку. Именно так увидев на экране звонок от, по совпавшему мнению всех в доме, самого опасного из всех проводника, все поняли: им точно конец. Ли Феликс с первого взгляда действительно мог казаться милым, очень добрым и простодушным, однако по стечению обстоятельств все слишком хорошо знали, что что бы им не угрожало, этому «чему-то» может очень сильно угрожать только само нахождение с Ли Феликсом на одной планете. Но Сынмин знал Феликса в разы лучше, чем хранители. Он знал его с самого детства, он выучил его, как азбуку и он любил его. Конечно же, любил. В это же время Ким в достаточной мере понимал, что если он не возьмет трубку, то или на Землю упадет метеорит, или старший обидится. И тут даже трудно сказать, что страшнее. — Привет, рад, что ты позвонил, очень вовремя! — пианист отвечает парню в приподнятом настроении, широко улыбаясь, да только гранича с истерикой. — Вау, круто, — Ли заметно удивляется такому темпу сказанных слов. — Как ты там? Ты какой-то странный. Сынмин невольно поежился, и, прочистив горло, нашел силы признаться: — На то есть очень большие причины и я, честно говоря, буду рад тебя выслушать, но… — парень натыкается глазами на Бана, которые, кажется, лучше всего понимал, что произойдет с ними, если Феликс разозлиться по-настоящему. — Но после того, как мы расскажем, что у нас произошло. Долгая пауза откликается в голове громкими ударами сердца. То не находит себе места и прячет в каждый уголок, оставляя по всему телу эхо глухих ударов. — Мне стоит волноваться? Вопрос, Сынмин признавал, был в тему. Он даже как-то задумался про себя об этом, пожав плечами; впрочем, времени на раздумья было мало. — Наверное, это нам стоит волноваться. И тогда Ли понял: дела были плохи. Очень плохи.

***

В жизни лучших друзей часто бывают моменты, когда тот или иной хочет убить другого. Это происходит в ссорах, в разборках, в выяснении отношений, но самое главное: найти выход. Выходом из ситуации, в которую попали они, Ли считал окно на третьем этаже. Сынмин впервые в жизни признался, что не сумел предвидеть чужую реакцию. До приезда Феликса он изложил парням самые вероятные развития событий, который включали и крики, и попытки убить Квак Джисока, и громление всей мебели, однако все оказалось фальшивым. Единственное, что сделал проводник после того, как через окошко увидел его, это кивнул, поднялся по ступенькам наверх и сел в кресло. После уронил лицо в ладони и, не замечая, как над ним стоят четверо человек, просидел так в абсолютной тишине несколько минут, прежде чем тихо произнести: — Я даже не знаю, что вам сказать. Ли за мгновение распался на части; он рухнул крепостью, поднял ураган пыли и упал на землю. В тот самый момент, когда он должен был быть проводником, он сдался без сил. Голову против его воли заполнили мысли, что преследовали с утра. Он хотел увидеть Хван Хенджина, но забыл, что его встреча с Анубисом была вынуждена очень темными обстоятельстви. Он считал, что его жизнь погрязла в скучной нормальности, но разве это было лучшим выходом? — Мы бы все-таки хотели послушать твои мысли, — Минхо дернул щекой, упершись спиной в косяк двери. — А мои идеи ты оборвал с самого начала, — голос Кима, прозвучавший из угла, наполнил комнату недовольством. — Да потому, что вы это: один участник мировой массонской организации, гений наук, а второй бездомный продавец-фрилансер тракторных моторов на ядерном топливе! — всплеснул книжник руками, лишь сильнее подняв уровень обиженности в их компании. — У меня есть дом, вообще-то! — младший заумно поднял палец вверх, будто это стало единственной смутившей его деталью. Несколько странным могло показаться то, что Ли Минхо — дух, облаченный в человеческое тело, был лишен эмоций, однако в любой ситуации самым эмоциональным по-прежнему оставался именно он. Как это работало, не мог объяснить даже его создатель. Еще более маловероятным было то, что кто-то сможет объяснить, как они оказались настолько глубоко в темноте, когда солнце только вышло из-за горизонта. — Ну так… — книжник неуверенно покачивается на пятках. Вздох, который сорвался с губ проводника, оказался тяжелее, чем бремя, вновь ощутившееся на их плечах. Оно впивалось в кожу грубыми камнями, оно царапало и ломало кости. И Чан, затаивая дыхание, погружался мимо воли глубоко в мысли: что выпало на участь того, кого он закрыл на семь замков? Что случилось с ним?

***

Сумка упала с грохотом на пол, Сынмин зарылся в волосы руками, наклонив тяжелую после невыносимо долгого дня голову к полу. Краем уха он слышал, как томно вздыхал Чонин, упав на дверь спиной, как он, закрывая глаза, пытался мысленно отмотать время назад. Он не мог перестать думать о том, что любое его действие повлекло за собой искажение времени: мир завернулся в спираль, и замкнулся в кольцо ровно в том моменте, из которого однажды они вышли. И Чонин бы отдал все, лишь бы никогда туда не возвращаться. Не опять. — Нужно отвлечься, — голос его резко оживился; парень принялся стаскивать с себя верхнюю одежду да обувь, а после мигом, под взгляд Сынмина удивленный, скрылся за дверью в ванной, за считанные минуты выходя в коридор с виноватой улыбкой: — Я знаю, что сопротивлялся, но ты хотел меня покрасить… Брови Кима высоко подпрыгнули в удивлении. В руках младший держал две пачки осветляющей краски для волос. Подобного исхода событий пианист уж никак не ожидал; из его груди вырвался скованный усталый смех, а глаза прикрылись в приступе оправданной любви. — Ты не обязан жертвовать своими волосами, Ни-ни. А вдруг тебе не понравится? — Я всегда могу постричься на лысо, — парень незамысловато пожал плечами, рассмеявшись. В ответ Сынмин решительно запротестовал, быстро принявшись мотать головой из стороны в сторону: — Нет. Я тебе этого точно не позволю, — робкий шаг вперед; пальцами тонкими в пушистую вьющуюся шевелюру на умной голове. Он любил эти волосы. Трудно описать словами, насколько; любил зарываться в них, любил вдыхать их запах, любил распутывать непослушные волны, любил сжимать на затылке, прижимая к себе ближе. — Мне не жалко ни волос, ни чего-либо другого, если это вызовет у тебя улыбку, — Ян заглядывает глубоко в чужие карие глаза и даже не сомневается в своих словах. Он не дает старшему ни секунды на сомнения: целует быстро и нежно. Губами к губам и сердцем к сердцу. Оно глухо, как часы, тикало в чужой груди, и Чонин понимал: пока оно бьется, ничего не напрасно. И если все вокруг означает, что ему придется победить темноту, что была сильнее Квак Джисока, он сделает все, чтобы сердце Ким Сынмина продолжило биться.