Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Опустившееся на мир солнце стало приятным подарком средь темных пасмурных дней. Май наконец обернулся им лицом, теплым ветром, что напоминал о далеком море. Сынмин обещает себе, что однажды все будет достаточно хорошо, чтобы отправиться на побережье и окунуться в объятья холодных бурлящих волн вместе с тем, кого он любит. Терраса небольшого ресторана шумела разговорами и тихим боем посуды. Он по-особенному любил это место где-то на подкорке. Ведь именно тут, за одним из столиков, Ли Минхо однажды открыл все карты Чонину. Именно тут, за одним из столиков, началась их история. — Мне срочно нужна причина, по которой ты вытащил меня из дома в мой выходной, — упавшие на стол очки на мгновение превратили Минхо в Анубиса, и Сынмин мило улыбнулся. — Ты безработный, у тебя каждый день выходной, — Ким развел руками в стороны, ставя книжника в ожидаемый тупик. — Нет, — фыркнул, — теперь у меня есть работа, и это присматривать за пленником в моем винном погребе! Мужчина за соседним столиком с заметным ужасом обернулся на пророненные на ветер слова. — Тише! — кинул пианист шепотом, незаметно кивая на свидетеля их очень сомнительного разговора. Минхо же даже бровью не повел. Полное безразличие на аристократическом лице было нерушимо, а его острые глаза, скрывающие в себе тысячелетние тайны, лишь бросили свой взгляд на мужчину и неуважительно закатились. Он абсолютно неисправим. — Ну так, — он подгоняет Сынмина разъяснить ту причину, по которой они собрались. — Ты знаешь, зачем ты здесь. — Нет, — мгновенное непонимание отражается на лице хмуростью. — Да, Минхо, знаешь, просто помогать мне не хочешь. Рваный выдох сорвался с пухлых бледных губ. Ли откинулся на спинку и раскинул руки по бокам на железных подлокотниках, засмотревшись в зеленый зонтик над их головами. Разумеется, он знает. — Я хочу найти родителей Чонина, Минхо. Хранитель выгнул бровь и лениво выпрямился, поправляя любимую черную кепку на красных волосах. Впервые Ким попросил у него помощи по озвученному вопросу около полутора месяцев назад; тогда Ли неуверенно приподнял брови и долго молчал, заканчивая мысленный монолог лишь фразой о том, что ему не нравится эта идея. Самым плохим в сложившейся ситуации было то, что свидетель не мог четко сформулировать причину пробудившегося в груди желания такого поиска. Минхо много раз за прошедшее время повторил, что он против, и что Ким идет наперекор общей идее жизни свидетелей, однако убеждения в их личной идеологии не сдвинули Сынмина ни на шаг — он продолжил твердо стоять на своем, и уже едва ли не второй месяц доставал Ли просьбами сделать одно: незаметно переместить его в дом человека, которого парень подозревал в кровной связи с Чонином. — Я не успокоюсь, пока ты мне не поможешь. — Да ты в принципе неугомонный, — лениво тянет. — Минхо, — обращение звучит в разы серьезнее, но у Ли интереса по-прежнему не вызывает. — Ты ведь знаешь, кто его родители, да? — Конечно, — не отрицает. — Ну так скажи мне! Прищуренный взгляд опускается на Сынмина с заметным недовольством. Он не хочет здесь быть, он хочет лежать в кресле и попивать бурбон под играющую на фоне классическую музыку из старого проигрывателя и мысли о том, что он может спокойно пойти и убить Квак Джисока пока Чана нет дома. Но, как-никак, он все еще сидит здесь под зеленым зонтиком и смотрит на свидетеля, как на застрявшую проблематичную ситуацию, которую не хочется решать. — Нет, — отрезает. Ким держится изо всех сил. Он дует губы и хмурится, пытаясь в голове отыскать самые лучшие аргументы, и в конце приходит лишь один: — Я твой создатель. — Да, — хитрая улыбка изначально отменяет весь Кимов успех. — И когда ты создал меня, ты дал мне четкий алгоритм, указав, на какие твои вопросы мне не отвечать. Победоносно рассмеявшись, Ли неминуемо наблюдал, как проваливался младший со своими великими планами, падая лицом в лодочку из ладоней. — Но с другой стороны ты и не можешь ограничивать меня в моих попытках добраться до правды, — размышляет в голос, отведя взгляд в шумящую даль города. — Технически нет, — безразлично кидает. — Тогда просто помоги мне незаметно проникнуть в дом Су Енхи и так же незаметно из него выйти. Су Енхи. Директриса детского дома, в котором свое детство и юность провел Ян Чонин. Человек, в котором парень видел свою негласную мать, которой, на самом-то деле, никогда не знал. И Сынмин хотел найти ее. Он хотел знать… почему она оставила его? — Почему я должен согласиться и помочь тебе? — Ли склоняет устало голову к плечу и ждет ответа, который устоит его. Он знает, что Ким несомненно найдет его. Рано или поздно. — Он сделал мне предложение, — долгая секунда проходит мимо них, останавливая мир не так для пианиста, как для книжника. Минхо взаправду показалось, что перед его глазами пробежались последние тридцать лет. Тридцать лет, которые он провел в потерянной надежде на хорошее; тридцать лет, за которые он успел потерять веру в то, что свидетели вернут себе утраченную жизнь; тридцать лет оказались прожиты не зря. Его надежда расцветала лилиями в долине на самом рассвете. — Я помогу тебе.

***

Все сознательные годы своей жизни Чонин провел с полным осознанием того, что с вероятностью в девяносто девять и девяносто девять процентов он останется один. Оставшаяся сотая процента висела в выдуманном облаке только на вероятность того, что он заведет себе домашнее животное. И даже это было вряд ли, ведь в детстве он слишком эмоционально пережил смерть своего хомячка. Новую потерю он бы определенно не пережил. И он не переживет потерю Ким Сынмина. Именно поэтому он станет ждать его в машине у музыкальной школы четыре дня в неделю, он будет будить его иногда по утрам. Ян Чонину всегда казалось, будто его тело не подходит его душе; будто часть его сердца была вырезана по рождению и спрятана на затонувшем корабле. Игнорируя чувство собственной неполноценности, чувство некомфортности в виде существования в мире полного самозабвенного одиночества, он превратил себя в машину, которой сердце не нужно в априори. А потом, спустя десяток лет, тянущихся сквозь него астероидными кольцами далеких планет, жизнь повернулась к нему улыбкой. Улыбка, без сомнений, принадлежала Ким Сынмину. — Извини, что опоздал, — Ким вылетает из-за угла и загнанно дышит, держа в руках два стаканчика холодного американо с высокими взбитыми сливками. — Все хорошо, солнце, — теплый поцелуй приземляется на щеку, чувство личного солнца разрастается в груди. Ян перенимает протянутый напиток и с ярким удовольствием, игнорируя желтую трубочку, отпивает прямо со стакана. Сливки неловко попадают на нос и Чонин почти чихает под приглушенный смех Сынмина, однако за миг те оказываются съеденными, а смех заглушенным в поцелуе. В сладком, в протяжном, в полном любви поцелуе. Ким очень радовался, что вокруг не было людей. Кажется, все прятались от тепла и скрывались на работе, пока они устроили себе летний викенд с большим старанием и попытками игнорировать зависшую в невесомости опасность, которую сами даже не могли понять. Не хотелось думать о чем-то слишком важном: ни о Квак Джисоке, ни о работе, ни об убийствах и учениках, которые снова скажут, что домашку по сольфеджио съел их мопс. Сынмину плевать. Ему важен только Ян Чонин, за считанные минуты выпивший свой кофе и ждущий его, чтобы пройти одну улочку и оказаться на перекрестке, где стоял большой ювелирный магазинчик, граничащий с большим торговым комплексом. Они с младшим бывали в последнем столько раз, даже не задумываясь, что однажды они все же зайдут в соседнюю дверь. — Мир кажется таким беззаботным, — подметил Ян, медленно шагая вдоль сквера. Его рука легко держала руку старшего за пальцы, а глаза цеплялись за каждый элемент окружения, запечатывая в памяти, как в сейфе. — Да, — старший кивает, отпуская трубочку. — Смотришь и кажется, будто мир и не обречен на погибель. — Всему всегда приходит конец, — Чонин определенно был прав. Им тоже однажды придет конец. Их конец принесет конец мира, и планета, которую они обошли вокруг, возможно, перестанет существовать. — Но сегодня слишком хороший день, чтобы думать об этом, — парень останавливается у каменных ступенек и поднимает глаза на вывеску. Да, он был прав: день был слишком светлым, чтобы погружать разум во тьму непроглядного будущего, которое никто из них не мог предвидеть. Ким бросает метко стаканчик из-под кофе в мусорный бак в нескольких шагах сбоку и ступает следом за Яном по ступенькам вверх. Он всегда пойдет за ним. Куда бы то ни было.

***

Чан очень надеялся, что оставить Минхо одного с Квак Джисоком в одном доме не было его худшей идеей, и что по его возвращению вместо здания он не обнаружит руины, а рядом сидящего на земле и закипающего от злости возлюбленного. Ведь ведьмак пообещал себе жить обычной жизнью, и пускай появление Черномага немного подрезало его планы, он все равно имел в намерениях никогда не сдаваться. Он ждал на работе Чонина, который обещал зайти ближе к полудню после того, как выполнит «очень важный пункт в плане на день». Бан понятия не имел, о чем шла речь, однако все равно ничего не сказал. Кажется, Ян наплел басни начальству о том, что приболел, отсюда и заполучил возможность являться на работу в не пойми сколько времени дня, однако заботило это мало кого. Тихонечко вытаскивая из приоткрытой тумбочки маленькие шоколадные конфеты, майор кидал взгляды на часы, отмечая про себя, что Ян опаздывает. И, пускай он не обижался, на Чонина это все равно похоже не было. Казалось Бану, что резко изменившаяся жизнь и возникшая из пустоты невидимая опасность слишком измотала его и Кима. И сердце от этого невольно сжималось. Чан пугается стуку в двери, едва не давясь конфетой во рту, однако вид ожидаемого гостя немного успокаивает и дает шанс спокойно прожевать шоколад на языке. — У меня глюки или у тебя белые волосы? Чонин игриво приподнял брови и прочесал пальцами светло-золотые волны, поправляя их у челки. — Сынмин очень давно хотел что-то сделать с моими волосами, а я решил просто позволить ему творить. — Это прекрасно. Это неожиданно, но тебе безумно идет. Ты кажешься таким… ангельским, — Бан внимательно рассматривает красиво прокрашенные пряди, что отныне переливаются на солнце не цветом горького шоколада, а нежным оттенком светлого шифона. — Будешь? — ведьмак мигом позже вытаскивает еще одну конфету из пакетика и поднимает в воздух, предлагая ту Яну. — Нет, спасибо, я только что вгасил стакан мега сладкого кофе, — парень подозрительно счастливо раскинулся на диванчике в углу кабинета. Его улыбка, которую подавить не удалось, вызвала в голове хранителя шум непонимания: кажется ведь, еще миг назад все было очень плохо. — И могу я поинтересоваться, почему ты такой счастливый, что сейчас из штанов выпрыгнешь? Ян неловко приподнял взгляд, чтобы вмиг снова отвернуться и сложить руки на груди накрест: уж очень он был подозрительным. — Возможно, — оставляет в ответе загадку, вынуждая Бана на миг закрыть глаза и вдуматься. Ведьмак даже ни на миг не заметил, как незамысловато, но мастерски Чонин прятал левую руку от его внимательного взгляда. — Пойдем на обед, — Бан проникается чужим счастьем, которое толком не понимал, и тащит свидетеля за собой в кафетерий, потому что обед начался уже пять минут назад, а для размышлений нужна пища, даже если Чан сегодня делать ничего не планировал. — Эй, я только пришел, — тот шутливо дуется, но перекидывает сумку через плечо и идет за старшим, продолжая улыбаться, как самый счастливый на свете ребенок. Чонин хмурится, входя за Баном в кафетерий на первом этаже, когда видит за одним из столиков посередине самых неподходящих под этот момент людей. Целых три человека, которых он видеть в жизни больше не хотел. Несмотря на то, что парень грустил насчет перевода Чана с еще несколькими людьми в другое отделение, в этом была своя радость: он мог больше не видеть лица четырех человек, с которыми у него была сильнейшая и крайне взаимная ненависть. Одному из них Ян достойно отомстил: парень позвонил его жене и спалил перед ней измену мужа, после чего мужчина был выгнан из дома без возможности туда вернуться; и пускай следователь изменился в лучшую сторону, он до сих пор злорадствует. Присутствие Чана приятно успокаивает и заставляет расслабиться. Чонин отводит мысли в другое русло, вспоминает яркое утро, нежно поглаживая большим пальцем кольцо на безымянном. И он надеется, Чан будет рад. — Будешь что-то? — ведьмак весьма быстро собирает себе обед и уже оплачивает его на кассе самообслуживания, пока Ян лишь крутиться вокруг. — Не-а, — лениво отвечает, минутой позже присаживаясь на черный стульчик за крайним столиком. — У меня новость для тебя, Чан. Бан замирает с вилкой во рту, напрягаясь. Безусловно, он ждал подобных слов, однако стоило им действительно прозвучать, как хранитель начал думать о худшем. Он не контролировал подобную реакцию своего мозга, но хотел верить, что улыбка на лице его лучшего друга была настоящей. — Мне уже страшно, что б тебя, говори давай, — хранитель отставил свою порцию и мотнул головой, сосредоточено призывая Яна перестать хихикать и наконец-то открыть ему всю правду. Следователь сжимает губы в тонкую полоску, его худые щеки заливаются летней краской, а ладошки слабо потеют от заигравших в голове нервов. Миг. Он не боится открыть Чану маленький секрет, не боится его реакции, ведь заранее знает, что она будет хорошей, однако ничего не делает этот момент менее волнительным. Вдох и выдох — парень поднимает ладонь тыльной стороной к Бану и глядит на него сквозь пальцы. — Вау, какое красивое… кольцо! — осознание нахлынуло на старшего мгновением позже, чем должно было, но взрыв чувств, вмиг загоревшийся в груди ведьмака, оказался не менее мощным, чем в тот миг, когда Ян Чонин родился на свет. — Боже ты серьезно? — Абсолютно, — тот закусывает губу, принявшись быстро кивать и смеяться. Да, так выглядело его счастье. — Я сделал ему предложение позавчера. — Господи, — мужчина глубоко вдыхает и сжимает кулачки, пытаясь совладать с нахлынувшими теплыми чувствами. — Я сейчас лопну от эмоций, прости, — Бан хватается за лицо, чувствуя, как то горит. — Серьезно, я прямо здесь сейчас в пляс брошусь! Чонин звонко смеется в ответ, прикрывая ладонью глаза. Он не сомневается, что такой же румяный, как и Чан; не сомневается, что Чан так же счастлив, как и он. — Я не был к этому готов, — признается. — Это… Знаешь, это ощущается как отдавать замуж своего ребенка. У меня не было детей и не будет, но я уверен, это ощущается именно так, — хранитель делает паузу, ни на миг не переставая улыбаться в побагровелое лицо свидетеля, которое так неописуемо сильно изо дня в день приносит в его жизнь улыбку. — Чонин, я счастлив. Уверенный кивок, последовавший от младшего, согрел душу. Глаза его, сверкающие, как падающие кометы, на какой-то миг показались Чану знаком: все будет хорошо. — Вон, кольцо уже у него. И покрасился, как геюга, — вдруг послышавшийся шепот коснулся ушей дребезжанием низкого голоса. И тогда Чонин напрягся. — Тише ты! — шикнул на говорящего второй полицейский. — Да не услышит он ничего, слишком занят планированием первой брачной ночи. Ян пересекся пораженным взглядом с Чаном, вмиг застывшим с инфантильной улыбкой. Он наперед знал, что разговор, полный нелюбви к следователю, был начат очень и очень зря. Ведьмак закусывает губу, видя, как Ян гордо усмехается и расслабляется на стуле, кладя локоть на спинку. — Кушай, кушай, у нас будет еще много времени на поговорить, — парень подпирает лицо кулаком и отводит взгляд в окно, делая вид, что его даже близко не заботят разговоры за недалеким столом, однако он уж точно относил себя к тому типу людей, которые подслушивают ругань и ссоры в общественном транспорте. И прямо сейчас он наслаждался, купался в райской сладости, слушая, как его обсуждают. — Я говорю тебе, педик он, — продолжает тот шепотом наговаривать себе на увольнение. — Помнишь, еще до перевода майора к нему постоянно приходил один мужик в кабинет? Я-то сначала думал — клиент! А нифигашечки! — это Ким был. — Ты хоть понимаешь, сколько Кимов я знаю? — кидает ему недовольно другой. — Ким Сынмин, — шикает. — Прокурор бывший, который одного нашего кадра посадил за грабеж. Я вам зуб даю, это он был, я его морду из тысяч узнаю: такое хитрое, что б его черт побрал. И он не раз к нему приходил, далеко не раз. И можно подумать, что друзья: работают же в одной сфере, а только вот как выйти в коридор прислушаться — голосов не слышно. Шептались там, зажимались… — Завидует, — самими губами молвит Чан, заставляя Чонина затаить дыхание, лишь бы не расхохотаться на весь кафетерий. — Я сейчас блевану от смеха, — кидает ему младший неслышно. — Не припоминаю, чтобы кто-то мог блевануть от смеха. — Тогда я буду первым. Разговоры за столиком не замолкали. Краем глаза нетрудно было заметить, что собеседники никак не замолкающего полицейского уже порядком начинали уставать. Их уши сворачивались в трубочку, и даже если нелюбовь к Ян Чонину по-прежнему жила в их головах, до такой глубокой глупости они всяко не доходили. — А потом, где-то месяцев пять назад я увидел, как он возле музыкальной школы припарковался, а к нему как раз Ким вышел. И знаете что? Он сел в нее, и они поцеловались! — Боже, тебе не без разницы? — вяло кинул ему один из мужчин. — Да ты только представь: наш кэп все это время был педиком! — Так говоришь, будто осознал свой потерянный шанс, — смех волной прокатился между полицейскими. — Пойдем отсюда, — Чонин отвлекается, слыша голос Чана, оставляющего свою тарелку и уходящего прочь. — Постой, — Ян тратит лишнюю секунду, чтобы подойти к стойке с приборами и незаметно стащить столовый металлический нож. Тот был ни разу не практичным: не острый, плохой формы, тяжеловат и неприспособлен для удобства. Им не убьешь, не ранишь и даже не напугаешь. Однако Чонину этого хватит. — Теперь ясно, почему он постоянно такой злой: мужик промахнулся и не ту дырку выбрал. — Эй, эй, тише… — моментно пытается предупредить один из друзей, когда видит хищный взгляд капитана, направленный четко на них. Миг. Чонин оказывается рядом слишком близко, чтобы вовремя прикусить язык. Тихий, незаметный уху шорох металла и нож приземляется кончиком прямо в стол точным, сильным ударом, пригвоздив манжету белой рубашки к серой поверхности совсем рядом с запястьем. — Я никогда не промахиваюсь, — низко, грубо, мимолетно. В следующий миг Чонин ушел прочь, будто это не он только что напугал до инфаркта всех сидевших за столом, куда он и вогнал нож. — Это было лишним, — всплескивает руками Чан, кривя лицо. — Я, конечно, сотру им всем память, но блин, Чонин, это было не очень хорошо. — Сотрешь всем, кроме него, — уточняет младший, криво улыбаясь. Да, он знал, что поступил плохо, но так же знал, что это было достаточно эффектно, чтобы навсегда оставить в памяти своих недоброжелателей нужные воспоминания о себе.

***

— Это первый и последний раз, — прикрытые глаза Минхо были полны недовольства. Стоило им подойти к дому, где жила Су Енхи, Ли все никак не мог успокоиться: продолжал снова и снова повторять, что ему не нравится эта идея и в случае чего, он сам будет оправдываться и перед Чаном, и перед полицией. Сынмин же был более воодушевлен. Он не мог быть уверенным, что директриса детдома была матерью его возлюбленного, но она настолько подходила на эту роль, что, возможно, Ким хотел бы, чтобы его теория оказалась правдивой. — Бурчи сколько хочешь, но отправь меня в триста пятую квартиру, — Ким похлопал себя по бедрам и остановился прямо перед хранителем, недовольно скрестившим руки на крепкой груди. — Су Енхи сейчас-то на работе, но я не знаю, есть ли кто-то еще в ее доме. Может, муж, дети, а может и огромный цербер, который сожрет меня, как только увидит. — Это будет твоя проблема. Сынмин любил Минхо. Насколько бы холодным и наглым тот не был, сколько бы не ворчал и возмущался. И на самом деле Минхо тоже любил Сынмина, любил наблюдать за ним каждую жизнь и снова встречать его в мире. Минхо ненавидел только то, как Ким стареет. Возраст был ему к лицу, каждый год приносил все больше красоты, но Ли не мог смотреть, как время из раза в раз снова уносит его. Он боялся, что однажды тот попросту не вернется. — Ладно, — книжник дергает щекой и касается плеча младшего, слабо сжимая. Он сквозь закрытые глаза ищет нужное им положение, и за миг Ким исчезает из его хватки и рассеивается в воздухе. Нет, все же, Сынмин терпеть не мог телепортацию. Безусловно, в первый раз он толком не понял, что произошло, но во все последующие разы подобной практики пианист все больше убеждался, что такой инновационный транспорт не создан для него. Заставив себя сосредоточиться, Ким осмотрел все вокруг: он оказался в весьма светлой прихожей, откуда открывался вид на кухню-студию. Чем-то обитель Су Енхи отдаленно напомнила ему его старую квартиру, с которой не так давно он съехал вместе с Чонином. Стараясь не создавать лишнего шума, парень прислушался. Все вокруг залегло тишиной. Ни голосов, ни шагов, ни шума с кухни — все спало в ожидании своей хозяйки. Сынмин вмиг ощутил себя грабителем, который даже не удосужился надеть маску. Действительно, он был больше похож на слепого парня, что случайно зашел в чужую квартиру, будучи одетым не в грабительскую «форму», а в джинсы и футболку со смайликом справа на кармане. Шаг. Пол тихо скрипнул под ногами и Ким испуганно замер. Впрочем, ни звука в ответ не послышалось. Пианист определенно знал, что искал здесь: ему нужен был образец ДНК, а самым простым для того казались зубная щетка или волосы. Что именно раздобыть, Сынмин решил определиться уже на месте. Сперва он было подумал, что щетка будет намного лучше: взял и быстро скрылся. Однако спустя лишнюю минуту найдя дверь в ванну и заглянув на полочку со средствами и масками для лица, где и стояла подставка для щеток в виде рыжей коровки, парень понял: это будет сложнее, чем он думал. Щеток в подставке оказалось три. Розовая, белая и серая. Мозг сам собой логично предположил: розовая принадлежала дочери, белая — Енхи, а серая — отцу семейства. Подобный расклад казался самым реальным, но Сынмин не был готов полагаться на интуицию в настолько важном деле. И в тот же миг он, закинув голову назад и устало зажмурившись, понял: с расческой будет тоже самое. И не оставляя самому себе выбора, Ким хватает как белую, так и розовую щетку, оставляя мысли на задний план. Он уже видит, насколько удивятся обитатели квартиры, когда на вечер не обнаружат украденное на прежнем месте. — Минхо, вытаскивай меня, — набрав хранителя в следующий миг, парень сразу же чувствует все ту же неприятную тошноту, а после и ветер, крайне бессовестно ударивший в лицо. Парень отворачивается, щурит глаза и проверяет наличие украденного биоматериала в своей руке. — Боже, на что только люди не готовы пойти ради своих целей, — Ли закатывает глаза и выгибает губы, да только Сынмину по большей мере абсолютно без разницы, ведь именно сейчас он оказался максимально близко к разгадке. Либо же он отдалился на еще один шаг. — Да, лично я готов пойти на все, — он кивает невзначай старшему, начиная попутно проверять адрес нужной ему клиники, которая проводит генетические тесты. Прежде, когда Чонин был на работе и уж никак бы не смог его услышать, Ким совершил звонок с целью уточнить несколько деталей. Этот план в его голове вынашивался, как огромная операция под прикрытием и, возможно, он впервые подобрался к желанной правде достаточно близко. Он слишком сильно хотел в это верить. — А теперь мы идем в клинику. Сынмин с удовольствием улыбнулся в резко исказившееся непонятливостью лицо книжника: — Что? — Минхо удивился. — Только не говори, что туда ты меня тоже потащишь! — Потащу, конечно, — теплая улыбка сияет ямочками на его щеках, и пианист берет Ли под руку, против его воли утаскивая в нужную сторону. — Я не хочу туда идти. — Не сопротивляйся, ну, — буркнул младший. — Если мы успеем раньше часа, то результат придет сегодня до десяти. Так что давай, руки в ноги и… пойдем. — Что ты будешь делать после? — Сынмин нахмурился на прозвучавший вопрос, а Ли наоборот ехидно приподнял уголки губ. — Вот что будет, если окажется, что Енхи мать Чонина? Или если ты в принципе узнаешь личность женщины, которую так ищешь? Что ты сделаешь? Ты встретишься с ней на нейтральной территории? Ты поговоришь с ней? На ужин пригласишь? Чонин будет в ярости. Потупленный в землю взгляд Кима красноречиво дал Ли понять, что Сынмин об этом не думал. Пианист себе в урон признавал, что Минхо в этот миг действительно был его хранителем: она задавал нужные вопросы в нужное время и был бесценным наставником. Даже пускай Ким прожил две тысячи лет, ему как и прежде иногда казалось, что он был молодым и глупым; но и разве это не было сутью свидетелей? Он не хотел в этом разбираться — слишком скучно и долго, да и времени на это прямо сейчас не найдется. Парень знал только одно: Минхо станет космически мощно издеваться над ним, если прямо сейчас он не ответит на поставленный вопрос. Что он будет делать дальше? Попытка поставить себя на место Чонина закончилась долгими размышлениями о том, что, возможно, Ким бы не особо хотел повстречать потерянных родителей. Потому как, что можно пожать из сложившейся почти тридцать лет назад ситуации? Может быть, его мать принесла бы извинения за содеянное с собственным ребенком? Только что это изменит? — ошибка допущена и допущена очень давно, а Ян бы, несомненно, поставил бы все под вопрос: было ли оно ошибкой или именно это с самого рождения оставило в нем след, из которого он смог слепить себя? Сильной чертой следователя была рациональность, которой иногда Сынмин не мог похвастаться. Пока Ким был сложен из тонких эмоций, безграничных чувств, граничащих буйной волной между тихой злостью и неудержимой любовью, Ян Чонин был усовершенствованным интеллектом, находящим где-то в костях силу мыслить вне громко бьющегося сердца. И возможно, Ким Сынмин совершал опрометчивый шаг, все ближе и ближе подходя к клинике. — Я ненавижу тебя, — едва хватает сил выдавить из горла и тихо фыркнуть, при этом не отпуская руки Минхо, которую парень так отчаянно держал за локоть. — О, нет, — гордый смех прокатился эхом по тихой улочке. — Ты любишь меня. Ты любишь и даже не сможешь этого отрицать, потому что у тебя язык не повернется. Ты слишком нежный, чтобы кого-то ненавидеть, Ким Сынмин. Да, безусловно Сынмин ненавидел Минхо за то, что он смог достаточно хорошо выучить его за две тысячи лет. — Пришли, — Ли неслышно выдыхает, заходя первым и тут же здороваясь с милой девушкой на ресепшне.

***

Чонин по-прежнему не мог привыкнуть к новому кабинету Чана: тот казался таким чужим, несмотря на наличие вокруг все тех же вещей, какими был обставлен его прошлый офис. Хранитель часто повторял ему, что Яну стоит проще относиться к переменам в жизни и верить, что они всегда к лучшему, однако тот в ответ непременно начинал бы ворчать. Следователю казалось, что времена, когда Бан был исключительно его майором, к которому парень заходил лишь по крайней необходимости, были лишь иллюзорными проделками его мозга; они были сном, были странным бредом лунатика. Теперь ведь все смахивало на то, что Чан абсолютно всегда был его другом, а тех дней, без малого, достигающих двадцати семи лет, когда Чониновы воспоминания были намертво запечатаны под нерушимыми замками — не существовало. Ему было страшно, что это повториться. Бесспорно, он был отважным полицейским, который не боялся самых опасных и запутанных дел; он был безбашенным и адреналинозависимым; он был слишком смелым, чтобы остановиться перед дорогой, которая, без сомнений, вела в ад. Но Ян Чонин боялся, что возвращение Квак Джисока, громом средь ясного неба сразившее его безмятежные дни, может все разрушить. Чан, которого Ян любезно подвез, между тем, что старший умел телепортироваться, серо и тяжело сказал, что обязательно позвонит, если ему станет известна какая-либо новая информация. Особенно в случае, если Джисок соизволит заговорить. Бан изо всех сил старался придать своему голосу ноты уверенности и внутренней силы, да все же Чонин напрочуд хорошо его знал. Чан тоже боялся. И Чонин понимал его, как никогда раньше. — Спокойной ночи, дружище, — кидает хранитель через открытое окно и улыбается. Да, его улыбка делала всю ситуацию лучше, следователь признавал это где-то глубоко в подсознании, невольно улыбаясь в ответ. Час-пик тормозит его на дороге домой, Ян старательно ищет по памяти объездные дороги через маленькие улочки и дворы. Ему до боли сильно хочется просто оказаться дома. Где-то в объятьях талантливого пианиста. Хочется легко уложить руки на его мягкую талию и, включив «After Dark», что полюбилась Киму в последнее время, танцевать с ним, пока солнце полностью не зайдет за горизонт. И танцевать до самого рассвета. А после трепетно целовать его пурпурные щеки. И чтобы весь мир застыл. Застыл только для них двоих. В момент, когда он зашел домой, когда оставил ключи на полочке рядом и снял пальто, оповещая, что он дома, ему вмиг захотелось заплакать. Причины на то особой не было, только чувства, неожиданно сгустившиеся где-то под сердцем запутанным комочком, который вдруг перекачивал в горло, стал поперек застрявшими слезами. Но боль рассеялась на ветру произнесенным заговором, когда парень упал на стенку плечом, смотря, как Сынмин незамысловато играет, сосредотачивая глаза на поставленном на подставку нотном стане. — О, ты пришел? — старший приятно удивился, заметив Яна боковым зрением. — Я даже не услышал как-то. — Ничего, все хорошо, — тот коротко отвечает, выдавливая смятую улыбку. — Я заказал нам суши на ужин, — Сынмин лыбиться, уходя на кухню, ведет себя весело, как обычно, и младший направляет все силы лишь на то, чтобы не показаться напряженным или грустным, только бы никогда не разрушить теплую атмосферу, старательно построенную старшим. Ян хотел было ответить что-то с удовольствием в голосе, ведь он, как-никак был рад доставке на ужин, однако вздох его был перебит тихим оповещением Кимового телефона. — Сынмин, тебе что-то на почту пришло, — говорит мимолетно. — Открой, глянь, что там, пожалуйста, я пока все приготовлю, — пианист отвечает бездумно, на автомате. Ведь у него никогда не было секретов. До сегодняшнего дня. Чонин вводит чужой пароль, которым старший давно поделился, беззаботно заходит на почту и, устало моргая, читает про себя название пришедшего письма. Только вдруг парню начинает казаться, что читать он разучился вовсе. Он отводит глаза от экрана и снова возвращает; опять отводит и вновь перечитывается увиденные слова, однако сколько бы раз он не моргнул и не перезагрузил страницу — текст не менялся. Неловкий вздох сорвался с его покусанных губ. Смесь непонимания и неуверенности затмила разум, а язык сам собой выдал растянутые слова: — Эм… Генетический тест на родство: Ян Чонин; Су Енхи. Как это понимать?.. Ким Сынмина многие знали, как умельца выйти из любой ситуации. Сегодня он опроверг это. Он встрял. И когда Минхо узнает, он определенно скажет: «а я же говорил». Да, он говорил… — Я все объясню, — он оставляет все на столе, кладет запакованные палочки и медленно выдыхает, будто это как-то поможет ему упорядочить мысли. — Я… — парень разворачивается к разувшему глаза Яну и упирает руки в бока, чтобы казаться увереннее. — Это… — Скажи как есть, — едва ли не шепотом нежно просит его младший, пытаясь успокоить то ли старшего, то ли себя. — Я хотел найти твоих родителей. Госпожа Енхи казалась мне первой подозреваемой. — М, — кивает тот сухо. — Круто. Но зачем? Беззлобный и абсолютно ровный тон с нотами действительного непонимания успокаивает Сынмина куда больше возможного. — Хороший вопрос, на самом-то деле, — он протирает глаза тыльной стороной ладони, признаваясь внутреннему себе, что это было ужасно. Абсолютно все было ужасным. — Я потом уже начал задумываться о том, что эта идея не особо успешная, и ты, скорее всего, совершенно не думаешь о том, а где могут быть твои родители, но сначала мне показалось, что… Что найти твою семью это не так плохо. Со стороны кажась надутым ребенком, что вот-вот разревется, Сынмин упустил момент, когда стал таким невероятно тонким, как преломляющиеся лучи света. В своей голове он пообещал себе прямо сейчас взять себя в руки и все четко и смело изъяснить Чонину со своей точки зрения, но кончилось все так, как кончилось миг назад, а он снова почувствовал себя размазанной по дороге лужей. И младший молчал. Неужели Минхо был прав до наименьшей точной детали, и сейчас Ян придет в ярость, разозлиться и скажет ему в лицо, что это было глупо? И страх вдруг подкатил к горлу дрожью, что осела мурашками на руках и шее. А глаза, полные перепутанных ниточками эмоций, опустились в подметенный пол. — Сынмин, — низкий зов заставил душу вздрогнуть. Ким слышал, как медленно, но неизбежно близко подходит к нему следователь, но он просто стоял. Стоял и не знал, что ему делать. Только вдруг чужие руки скользнули по плечам, трепетно погладили, сжали мелко, разминая напряженные мышцы, а шепот вмиг коснулся ушей: — Моя семья — это ты. И я уже нашел тебя. Непредвиденно. Врезался в тебя в толпе. Мне не нужен абсолютно никто другой. Чонин обнял его за острые плечи. Почувствовал за секунду, как обнимают его в ответ. Это был его дом. — Дай хоть посмотреть результаты теста, — Ким протяжно мямлит в чужую шею, а Ян смеется глухо: — Отрицательный, я уже посмотрел. — Да блин… И они смеются в унисон. Смеются, не задумываясь о том, что будет с ними или миром завтра. Даже если за углом, из-за которого выглянет рассвет, будет ждать смерть, сегодня они счастливы. Сынмин, приглушенно смеясь в крепкое плечо, поглаживает спину, по-прежнему облаченную в рабочую рубашку, и губами ненароком задевает шею. Он не придает случайному жесту никакого смысла, но медленно и верно растворяется в чужих объятьях, как сахарный кубик. Он иголками ощущает, как горячее дыхание обжигает изогнутую ушную раковину; табун приятных мурашек плывет по спине. — Может, ужин подождет? — пианист не стесняется своей напористости, когда отстраняется и накручивает на палец чужой тонкий строгий галстук. Незаметная искра, пролетевшая в темном взгляде, падает прямо в его душу, что вмиг воспламеняется под открытым звездным небом. — Да, — шепотом. — Определенно. И сантиметры между ними сокращаются, пока не достигают нуля, а губы, увлажненные языком, не находят чужие. Кажется, они целовались несколько тысяч раз, а все так же ощущается, как впервые. — Не снимай его, — смято произносит в пухлые губы Ким, расстегивая нетерпеливо рубашку и четко намекая на все тот же галстук. — Я буду держать тебя за него и притягивать ближе, пока ты будешь брать меня на этом столе. — Нет, я устал, пожалуй, возьму тебя в кровати, — Ян так резко поднимает Сынмина на руки, что тот ойкает и ударяется рукой о столешницу, да только на неловкие извинения смеется, давая понять, что все мелочь. Не придавая особо значения тому, где именно он будет отправлен на седьмое небо, Ким, держась крепко за Янову шею, позволяет отнести себя в спальню. И когда свет гас, их внутренние звезды загорались. Ведь для Чонина старший был искусством. Он переносил это искусство в мир сквозь каждое свое движение, сквозь свои взгляды, сквозь свои руки. Чонин не мог поверить, что эти они касались его, что они скользили вдоль его спины, что останавливались на плечах, впиваясь в кожу ногтями. Не мог поверить, что эти руки обнимали его и согревали каждую ночь, пока по темноте бродили монстры. Ведь Сынмин всегда любил касаться его. И они по дивному прекрасно подходили друг другу: прижимая тело другого, сливались до того идеально, что казались двумя потерянными кусочками паззла спроектированными под друг друга, затерявшимися на дне забытой коробки. И они сплетались конечностями, пальцами, душами — иногда казалось, она вовсе была у них одна на двоих. И в то время, когда создателем их был Ра, под светом звезд, ласково небо красящих в ночи, покровительствовала над ним Нефтида, охраняя и вселяя в тела небесную искру. Тогда ласка, граничащая с грубостью, превращалась в грубость, граничащей с лаской. Тогда все царапины, страстные укусы, каждый поцелуй вдоль утонченных изгибов превращался в цветы; тогда солнце, зарождающееся в груди, становилось источником их жизни. Впитывая друг друга, ища друг друга, принимая друг друга — они в хаосе находили баланс, на краю лезвия находили покой.