Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

«У меня плохое предчувствие». Ровно с тысяча девятьсот двенадцатого эта фраза вызывала в Чонине неукротимую дрожь, разгоняющую болезненный жар по жилам и принуждающую оглядываться по сторонам до тех пор, пока он не удостовериться, что его спутник в безопасности. С того момента он всегда ходит позади него. С того момента он всегда следит, чтобы чужое тело было полностью прикрыто ним. И когда Сынмин сказал эту самую зловещую фразу, Ян был готов со всей силы ударить ногой по тормозам, впиваясь ногтями в руль, а после, меняя передачу, просто развернуться и отвезти старшего так далеко, насколько позволяли обстоятельства. Возможно, ему действительно стоило бы так поступить. Ким, сидя глубоко в кресле возле самого камина, что в приближающуюся к лету пору горел лишь в сырой дождь, невольно прокручивал в голове не столь давние воспоминания: он, Чонин, сидящий напротив, начало мая позапрошлого года, прохладная ветреная погода. Было странно осознавать, что их с младшим история могла закончиться в какую-то из той секунды, если бы один из них остаточно принял решение начать жизнь заново, без сумасшествия, что навалилось на болящую от недосыпа голову. Может быть, реши он сам для себя, что он не верит, а найденная ним в горящем доме книга живых — выдумка, парень никогда бы здесь не сидел. Никогда снова. И если бы Чонин не решился, собрав все силы и зарождающуюся в каменной груди любовь, не окликнул его, вышедшего из машины, они бы никогда не поцеловались впервые. Никогда бы не поделили одну постель на двоих. А Сынмин никогда бы не почувствовал, каково это — быть по-настоящему любимым. — Будешь? — пианист не заметил, как Чонин отошел, чтобы вернуться с кружкой теплого лимонного чая. — О, конечно, — расплылся старший в улыбке. — Спасибо большое, милый. Ян, вместо ответа, наклоняется, оставляя на черной макушке короткий поцелуй. Позвали их в дом хранителей все же не просто так: позвонивший им Минхо показался парням несколько взвинченным, как после плохого сна. Книжник отказался говорить что-либо по телефону, будто верил, что их могут подслушать, оттого свидетелям пришлось на самый вечер выходного явиться к ним. Картина беззаботно сидящего на кухне и читающего одну из толстых классических Чановых книг с наполовину съеденным яблоком в руке Черномага, безусловно, по-прежнему удивляла и будоражила нервы, однако пришлось игнорировать. Сынмин, стараясь понемногу привыкать к таковому расположению вещей, даже кивал ему в приветствие, но Ян, как и все дни до этого, сжимал челюсть и всем видом показывал, что ему это не нравится. Сам же Квак, как казалось на вид, стал менее пугливым: чувствуя себя с каждым днем все комфортнее в этом доме, он начинал более спокойно ходить туда-сюда, особенно часто таская еду из холодильника. Чан отмечал, что юноша все же зачастую прятался в комнате, однако время от времени, особенно рано с утра, на рассвете, выходил побродить и снова стащить что-то сладкое из кухни. Его поведенье наталкивало на мысли, что опасность, если и была, по дивному минула, проходя мимо них. Ли нравилась эта мысль, в то время как Чан отнесся к подобному с недоверием. Интуиция, тихим голосом живущая где-то в голове, подсказывала, что все настолько просто окончиться не может, а тот, кто охотился на Джисока, не оставил бы дело, не найдя или его, или его тела. Свидетелей хотелось каждый миг держать в поле зрения, наблюдать за ними и следить за их безопасностью. Возможно, Чан бы обратился к старым знакомым, таким же мистическим существам, как он, но даже одна мысль о том, что кто-то из них может быть на стороне их таинственного ведьмака, заставляла сомневаться в правильности подобного решения. Оставалось полагаться лишь на то, что говорил внутренний голос, надеясь, что он не был шизофренией. — Я еще раз прочесал близкие районы, чтобы попытаться найти хотя бы приблизительный источник, откуда исходили те колебания, — Чан устало присел на подлокотник, кинув на журнальный столик папку, которую Ян мигом подобрал. — Там есть несколько спутниковых снимков мест, которые могут быть потенциальными стартовыми точками, где и обитает наш ведьмак. Ким, наклонившись глубоко вперед и подперев подбородок ладонью, заглянул в Яновы руки. Отложив несколько листков записей и заметок, в которых Бан рассчитывал координаты и помечал важные детали, следователь взглянул на снимки. Среди четырех, три из которых были домами, частными и многоэтажными, в глаза кинулся один. Церковь. — Церковь довольно необычный выбор места жительства, — отметил Ким мимолетом. — Не спорю, — кивнул хранитель. — Однако довольно выгодный, как для человека, обладающего магией. Для вас, думаю, не секрет, что мы — ведьмаки, можем питаться энергией вокруг нас; только представьте, насколько много энергии в месте, куда приходят те, кто искренне верит. Ким выгнул губы дугой и мысленно признал, что слова старшего крайне точны. Возможно, это ставило их в еще более невыгодное положение: если неизвестный и без того являлся могущественным колдуном, как раннее отметили хранители, то постоянно питаясь силой из вне, он автоматически становился искуснее и мощнее. — Ты не думал о том, кто именно может это быть? Квак сказал, что ты точно знаешь его, — Чонин отложил папку и сосредоточил взгляд на зеленоглазом. — К большому сожалению, должен сказать, что вспомнил и рассмотрел всех своих знакомых-ведьмаков, и никто из них ни склонен к управлении водой. Просто, вода… — нахмурил он лицо. — Это очень редкая стихия. К счастью, также, она не входит в ряд опасных, ведь, например, найти воду в городе в огромном количестве, достаточного для действительного ущерба, сложно. Даже если рассмотреть водопроводные трубы, цистерны, где можно набрать воду или бутылки в магазинах — этого мало. Рядом с океаном или морем — да, человек, обладающей такой стихией, будет невероятно опасным. — Дай угадаю, опаснейшая стихия — огонь? — задался Ян вопросом. — Мимо, — Чан самодовольно улыбнулся, наблюдая за удивлением младшего. — К счастью, или… Все же, скорее к счастью, огонь по уровню опасности стоит скорее на предпоследнем месте. Ведь, как я уже говорил, мы можем использовать только то, что имеем вокруг, а огонька спички может быть мало для эффективности. Чтобы использовать огонь с его чистой силой понадобиться целый пожар, что организовать довольно проблематично. — Тогда опаснее всего должен быть воздух, — подмечает Ким и несомненно оказывается прав. — Разумеется, — Бан смеется. — Воздух вокруг нас и если еще и ветер, то беги и это тебя даже не спасет. Чан уходит на кухню, слыша закипевший чайник, что тихо клацнул выключателем. Он расслабленно идет по затемненному коридору, слыша, как один из парней вдруг увязался за ним. Обернувшись, мужчина улыбнулся что-то задумавшему Сынмину, который, прикрыв глаза, рассуждал о чем-то с рассеянным вниманием. Джисок так и не сдвинулся с места, продолжая читать на барном стульчике рядом с окном. Кажется, ему полюбилась выбранная на полке книга: Чан разрешил брать все, что захочется. Чонин бы точно посмотрел на хранителя без добра, услышав такое. Да, майор не отменял вероятности, что, возможно, в конце концов, Ян окажется прав, а они останутся у разбитого корыта, пожиная плоды своего неоправданного доверия. Но разве прикажешь сердцу, которое так без искажения времени хорошо помнит того Квак Джисока, которого он оставил за собой даже не сказав ему «прощай»? Бана вновь и вновь, все чаще с каждый днем посещали мысли о том, что, вернись он хоть раз к маленькому Джисоку, обними он его однажды снова и скажи, что он никогда не забудет его, юноша не превратился бы в сгусток темной силы, что уничтожила чтеца изнутри. — Расскажи что-то еще о магии, — Ким оперся спиной на кухонную тумбочку и скрестил руки на груди, с интересом обращаясь к ведьмаку. — А что ты хочешь услышать? Пианист поджал губы, невольно глазами очертив фигуру Квака, не обращающую на них никакого внимания. — Что-то, чего ты точно никогда не рассказывал. Бан покивал сам себе, прищурив глаза. Засыпая в чашку пакетик растворимого кофе, мужчина кинул короткий взгляд на Сынмина, будто на лице того точно могла быть написана подсказка, однако то лишь сияло детским интересом. — Помнишь, у меня был ворон? — задает вдруг Бан наводящий вопрос. — Да, — несколько секунд подумав, кивнул младший. — Он умер в тысяча одиннадцатом. Он был моей тотемной птицей. У каждого из ведьмаков и, реже, чтецов есть тотемная птица или животное. — А почему ты никогда не говорил? — вдруг возмутился. — Я думал, Сихо был просто твоим домашним питомцем! — Сихо был моей силой и первым источником, через который я мог смотреть на мир свысока, — на лице мужчина ностальгическая улыбка, а в душе — тепло воспоминаний, в котором его тотемная птица все еще сидит на плече. — А у него есть тотемное животное? — Ким невзначай с любопытством указал головой на Джисока, пролистнувшего страницу романа. — Да, — без раздумий ответил ему Бан, отпив кофе. — Это… — Сокол. Бан застыл. Ким, выгнув брови, тоже. Легкий испуг окутал его тело, когда, опередив ведьмака, Джисок без какого-либо страха, скорее с обыденностью и простотой в голосе сказал это: «сокол». Он даже не поднял голову, даже не задумался о том, что, заговорив, погрузит остальных в такое удивление. Вместо он просто продолжил читать, закинув ногу на ногу и поправив отросшую челку за ухо. — А похож больше не синичку, — сами собой мысли слетели с Кимового языка, вызывая у Квака приятную улыбку на сухих губах. — То есть, ты решил заговорить? — Бан неожиданно громко ставит чашку на стол и разворачивается к юноше лицом, искривленным в недовольном непонимании. — Да, — молвил тот сухо в ответ. — Круто, захотел, видите ли, похвастаться, можно и поговорить! Темный огонь, сверкнувший в зеленых глазах, не сулил рядом стоящим ничего хорошего. Чан редко злился, но злость его, без сомнений, была опасным природным явлением, на которое Ким, говоря о себе, не хотел наткнуться. — Кто бы говорил о хвастовстве, Чан, — что же, о Джисоке того же пианист сказать не мог. Юный, напуганный, словленный в сети Квак вышел из его тела, оставив от себя только ту часть, что не боялась прыгать со скалы в воду и лезть в драку со старшими парнями в Башне, что превосходили его и в размере, и в силе. И он точно не боялся Чана. Возможно, потому что знал, что тот ему не навредит. Возможно, потому что знал, что сможет дать сдачи. Ведьмак заставил себя погасить пыл, опасно возгорающийся в груди. Он шмыгнул носом, на миг отвернувшись, чтобы сразу после дать волю эмоциям, так неожиданно сжавшим грудную клетку: — Какого черта происходит? Ты явился в мой дом почти мертвый, спустя два года после того, как забрал у всех нас самое важное. Ты молчал четверо суток, дав только одну подсказку, которая ни чем почти не помогла. Ты скинул на нас защиту тебя, хотя мы не должны были этого делать, а мне так вовсе стоило в первую же ночь дать Минхо тебя убить! — Что здесь происходит? — вдруг явившийся на кухню Чонин явно заподозрил что-то неладное, с учетом, что он уж слишком давно не слышал Чанового обозленного голоса. — Этот решил заговорить! — ткнул ведьмак на юношу пальцем, а тот театрально закатил глаза. У Сынмина появились сомнения, что среди них был только один ребенок. — Ребят… — Чонин, на удивление, предпринял попытку всех успокоить. — Нет, подожди, — резко остановил его ведьмак, вызывая еще больше удивления. — Я хочу услышать имя, — мужчина уставился на Джисока в ожидании озвучивания той самой причины, ради которой и был собрат весь банкет. Да только Квак молчал — обиделся. Чан, осознав это, сжал зубы и настойчиво отвернулся. Что же, почему они были лучшими друзьями вопросов не осталось. — Ты знаешь его, я же сказал, — голос Квака, свойственно голосу подростка, надломился. Он напряженно прочистил горло, снова уставившись усталыми глазами, обведенными бледными бордовыми кругами, на Чана, который не хотел играть по его правилам. — Ты убил всех водных ведьмаков, которых я знал, — буркнул в ответ. Чан закрыл глаза. Он боялся, что если кто-то взглянет в переливающуюся светом радужку, то увидит все. Он не хотел, чтобы кто-либо знал, что камень, невыносимым грузом страха и волнения давил на его застывшее сердце вплоть до того, как Джисок заговорил. Да, он злился; да, он был безумно недоволен тем, что тот использовал его ради своего спасения, но разве это зависело только от чтеца? Разве Чан не спас его сам? — Чонсу, — Квак сдался. И точно гром, разразивший небо, прозвучал он осознанием в голове ведьмака. Громко, неудержимо, почти раскалывая его на части, способные песком рассыпаться по полу и никогда не собраться снова. — Он мертв, — мотает медленно головой, отказываясь признавать. — Он жив, — Джисок спокойно отрицает. Чан не мог поверить его словам: все, кто были в башне, вместе с человеком по имени Ким Чонсу, погибли в ту ночь, когда Черномаг уничтожил место, когда-то ставшее их домом. Тот мог выжить лишь чудом, непонятным ни богу, ни Бану, если только… Если только Джисок не спас его сам. — И какое дело Чонсу до тебя? — логичный вопрос заметно не понравился юноше. — Это важно не так сильно как то, что если я попаду в его руки снова, все будет непоправимо плохо. — Непоправимо плохо все стало, когда ты украл у нас книгу, — низко буркнул Ян. — С того момента мир, как бы, обречен на погибель, как не крути. — Где книга, Джисок? — быстро слетело с Сынминового языка. — У него, — понуро ответил. — Стойте-стойте-стойте, — Бан поднял руки в воздух, призывая всех замолчать, пока каждый не запутался окончательно. — То есть ты похитил книгу, а Чонсу похитил тебя, отбирая у тебя книгу? — Грубо говоря, да… — А ты не мог сразу сказать, без тайн, блестящей игры в молчанку, которая ставит нас всех в опасное положение? — продолжил он, отныне без возмущения. — Ему не нужны вы, — помотал головой, грустно сведя брови к переносице. — Ему нужна книга и я. — Назовите человека на планете Земля, которому не нужна книга живых и получите джек-пот! — скривился Ким, слишком четко отображая правду. — Тебе стоило сразу сказать об этом. — Я… не мог, — дернул щекой. — Не мог найти в себе силы нарушить тишину. — Тишину? — задался вопросом ведьмак, вспомнив, что все четыре прошедших дня они с Минхо преимущественно говорили, кричали и ссорились как раз насчет чтеца. Джисок прикрыл глаза, мечтательно заполнившиеся невидимым светом. Тишина, о которой он мечтал тысячу лет, пришла к нему неожиданно, только вся борьба за нее оказалась неоправданной; конец пути, который он прошел, чтобы избавиться от демонов, вечно живущих в его голове, закончился далеко не так, как он того ожидал. — Здесь, — парень постучал пальцем по закрытому темными волосами виску. — Здесь больше никого нет. Ни голоса. Ни шепота, — черные глаза поднимаются на Чана, который медленно начал понимать, о чем младший вел речь. — Ты оставил меня наедине с ними, и они свели меня с ума. Но Чонсу заставил их уйти навсегда. И он забрал ее. — Луну? — мимолетно прошептал ведьмак. — Да, — тихо. — Ты очень многого не понимаешь, Чан. Но просто поверишь мне: ты знал Чонсу, как обычного парня, способного стать сильным ведьмаком, но то, что он задумал — сумасшествие, которое нарушит природное течение вещей и, возможно, сломает все, что строилось веками. Если он заполучит меня и книгу одновременно… Стук. Резкий стук в двери подковкой перебил тихий голос и заставил сердце спрятаться прямиков в самую глубину души. Джисок знал, что за ним вернуться. Не зна, только, что так скоро. — Чан, не отдавай меня им, — надорванный шепот льнул с губ рекой. Черные глаза обернулись штормом, господствующим над миром ужаса. — Умоляю, не отдавай… Бан лишь жестом коротким ответил, быстро приложив палец к пухлым дрогнувшим губам. — Спрячьте его, — ведьмак бросает просьбу свидетелям. — Найдите Минхо, пусть он наложит заклинание невидимки. Быстро. Чонин все еще не верил Кваку. И его магнитом тянуло к двери, за которой мог быть тот самый охотник, идущий по следу чтеца. Он хотел отдать его им, хотел переступить через головы всех в доме и впервые в своей жизни примкнуть ближе к стороне Минхо, нежели к Чану, но все это обрывалось от одного. Сынмин верил Джисоку. И пока верил Сынмин, Чонин будет искать в себе силы поверить тоже. Так было и так будет. Всегда. Вечно. — Пойдем, — Ким хватает Квака за локоть. — Пойдем, пойдем, пойдем. Он не может позвать Минхо, не может издавать громких звуков. Точно попав в тихое место, парням приходится что есть мочи тише шагать по ступенькам, перебирая ногами быстро, но легко. — Минхо! — Ян, идя позади, видит Ли, курящего рядом с открытым окном электронную сигарету от безысходности, накрывшей всю его жизнь. — Он пришел за ним, — тихо проговаривает книжник, выпуская дым через нос. — Да, — Ян, подойдя, не отрицает. — И ты должен его спрятать, Чан так сказал. — Чан доверчив. Он верит ему, потому что когда-то они были друзьями. Прошло слишком много времени, а мы не знаем, что в его поехавшей голове. — Чан верит ему, — голос понижается, звучит сипло, и следователь хватает Ли за рукав красной футболки, агрессивно призывая взглянуть в пылающие огнем глаза, полные адреналина и чувства непонятной опасности. — Ты не слышал, о чем он говорил: если они заберут его, нам остаточно крышка. Я тоже не верю ему, но мне не хочется проверять правдивость его слов, ослушиваясь. Нахмуренный взгляд, направленный прямо в карие полные тревоги глаза, не смягчался. Вся твердость Минхо, вложенная в него Сынмином и воспитанная годами, всегда проявляла его, точно стену — нерушимую блокаду, за которую он был волен спрятать свидетелей от опасностей, которые ждали по ту сторону. И насколько бы сильно Ли не мечтал раз и навсегда избавиться от Квак Джисока, он не готов рискнуть жизнями своих создателей. — Ладно, — сквозь зубы, и он идет вслед за Чонином. Спрятать, так спрятать. Принять его в своем доме, так принять. Воздух на мгновение заискрился тонкими бликами света, полосками нарезав невидимое пространство, оставляя за собой запах цедра и хвои. — Готово, — сглотнул Минхо. — Я останусь здесь, а вы вниз, Чану может понадобиться помощь. Короткий кивок от Сынмина и парни непринужденно спускаются вниз, стараясь ни на миг не выдать себя. Абсолютное спокойствие на лицах и тихая походка, крадущиеся шаги к человеку: то ли хищнику, то ли жертве. Чонин увидел его первым. Того неизвестного молодого парня с медовой кожей и грустно-опущенными уголками черных глаз, что обратили на них внимание, с прищуром оценив. Длинные рваные каштановые волосы, прямые пряди касались плеч и доходили до лопаток, изредка отличаясь светлым отблеском. В незнакомце, впущенном Чаном в дом, была одна особенность: его татуировки. Шея, подбородок и край лица у бакенбардов были покрыты черными татуировками в виде вытянутых прямоугольников, изредка переходящих в незнакомые плавные символы. Они плотно въедались чернотой в смуглую кожу и скрывали ее от солнечного света. — Вы вовремя, ребята, — Чан, как и они, хорошо отыгрывал свою роль, мило улыбаясь. — Познакомьтесь, это Хан Хенджун. — Ян Чонин, — сдержанно протянул ему руку следователь. — Ким Сынмин. — Мне хорошо известны ваши имена, — легкая улыбка коснулась тонких малиновых губ. В словах его мелькала незаметная надменность. — Те, на ком держатся столпы мироздания. — Звучит пафосно, — отклоняет пианист голову. — Мы-то всего лишь живем. Хенджун, как раннее представил его ведьмак, выгнул губы, кивая. — И ваша жизнь приносит в мир гармонию. Зависшая в воздухе некомфортная пауза вынудила Чонина, несколько потерявшись, обратиться к Бану с вопросом: — Чан, расскажи, где вы познакомились с господином Ханом. — Оу, думаю, я вас удивлю, — рассмеялся тот, расставляя на столе стаканы для виски. — Я знаю Хенджуна с детства. Он так же, как и я, учился в Башне. — Башне? — поразился Ким. — Разве Черномаг не убил всех? — Нескольким удалось выжить, — отметил длинноволосый, не замечая, как Чан напрягся. Нескольким. Значит, выжили не только он и Ким Чонсу. — Я путешествовал, и вдруг, остановившись в этом городе, увидел знакомый след, — он продолжил, прикрыв глаза и беря в руки один из налитых стаканов крепкого алкоголя. — Благодарю, виски поистине роскошен. — Один из старой коллекции, — усмехнулся ведьмак в ответ, мигом обращаясь к свидетелям. — Хенджун зрячий. — Это что-то новенькое, — быстро кинул Ян, присаживаясь в кресло напротив. Тело подрагивало, волоски на руках становились дыбом. Ему не нравился Хан Хенджун. — Зрячие способны видеть энергетические следы людей, находить их за тысячи километров, слышать их голоса там, где они были месяцы назад. Самые редкие волшебники на планете. — Благодаря некоторому кадру… — Хан отвел взгляд, прячась за стаканом. — Да, — Чан, помолчав, понуро согласился. — Черномаг охотился за зрячими в конце восемнадцатого века. Большинство пострадали от его рук, и наследие этой магии осталось под защитой едва ли не нескольких человек. Парень помотал головой на слова старого знакомого, сжав край цветочного стекла. В темных глазах читалась ненависть к тому, кто звался Черномагом; к тому, кто уничтожил кровь зрячих. И это стало зацепкой — незаметно сказанная фраза, заставляла картину снова разбиться на несовпадающие мелкие кусочки. Если Хан Хенджун ненавидел Квак Джисока, то разве он мог прийти по него в их дом? Чонин задерживал дыхание на несколько мгновений каждый раз, чтобы прислушаться. Собственный бой сердца мешал услышать стук чужого. Да только смотря в глаза зрячего, возникал вопрос: было ли оно у него? — Какова же причина твоего визита, м? — Чан оперся локтем на лаковый подлокотник желтого кресла и наклонил голову к плечу, придавая себе чистой пьяной невинности. — Просто навестить такого же бессмертного друга? — Осмелюсь предположить, что ты знаешь причину нашей неожиданной встречи, — Хенджун осушает стакан до дна, тихо, едва заметно ставя тот на столик напротив. — Знаешь, что я ищу. Точнее… Кого. Того, кого ты прячешь в своих стенах. Ведьмак природно нахмурился: — Насколько мне известно, в этих стенах никто не замурован, — беззаботно смеется, мимолетно признаваясь: — Да и эти стены никак не мои. Может, стоит спросить у хозяина дома. Ведь я здесь такой же гость, как и ты. Этот дом принадлежит древнему Ли Минхо. — Не ври, ведьмак, все, кто знает о свидетелях, автоматически знает о твоей... связи с хранителем книги живых. — Приходишь в мой дом и бросаешь неподтвержденные теории в лицо моего напарника, незнакомец? — появившийся из пустоты Минхо в углу, возле камина, подкидывает в руке электронную сигарету и, вдруг взглянув на гостя, моргает глазами вертикально. Он знал: это всегда работает. Реакция не заставила себя ждать: Хенджун удивленно приподнял густые брови и сжал губы. Не ожидал он увидеть хранителя великой книги таким: скрытным, рептилоидным, опасно-загадочным. — Прошу простить, если мои слова — лишь слухи, что задели вашу честь. — Извинения приняты, — Ли ступает шаг вперед, глубоко вдыхает дым и, задержав дыхание, с хищной улыбкой рассматривает нежданного гостя. Он давал им время. Отвлекал на себя. — Насколько я услышал, вы ищите кого-то? — Ли прячет сигарету и принимает более дружелюбный вид, скрещивая ноги и поджимая губы. — Не думаю, что вы найдете кого-то здесь, однако если мы можем помочь, то будем рады. Книжник прокручивает в голове мысли: Чан дал возможность тому, кто искал Джисока выйти на его след. И они вышли. И они пришли в его дом. Он. Хан Хенджун. — Я ищу Черномага. Долгая, эфемерная пауза, вакуумным куполом упавшая на их головы, опустила Минхо под холодную воду, взбодрив на глазах: — Я, конечно, понимаю, что его многие хотят найти и, по моему нескромному мнению, убить, но поверьте мне, господин Хан, я первый человек в этой очереди, — голос книжника все сильнее понижался, в конце переходя на надломленный шепот. Он стоит на месте, но мысленно приближается к гостю и зрячий чувствует его: аура хранителя злостно разрастается на всю комнату и заполняет красным бликом все в его глазах. — У вас необычайно красивая аура, господин Ли, — не может не отметить маг. — Спасибо, — приподнимает Минхо подбородок, гордо глядя на невозмутимое лицо. — Я понимаю вашу позицию и спешу сказать, что не хотел быть резок с такими выводами. Однако… — заостряет внимание. — Я знаю, что Квак Джисок у вас. Только не могу понять где: ваше заклинание, каким бы оно не было, работает непревзойденно. И помните: если вы не отдадите его мне и тому, кому я служу, книга живых будет уничтожена во мгновение ока. — Нет... — тихий голос, разбивший воздух дребезжанием каждого предмета в гостиной, послышался за спиной. «Что ты творишь, Джисок?» — только и успело птицей промелькнуть в Чановой голове. Квак заставил дрожать всю мебель, стаканы на столе и предметы на камине; мигать свет торшера и звенеть металл в болтах кресел. Казалось, он заставил содрогнуться весь мир только от мысли, что книги может не стать. Хан ступил опасливый шаг назад. Его руки сами собой поднялись в мирном жесте, отгораживаясь от чтеца как можно дальше. Да, Джисок не должен обладать магией, однако кто-то научил его ей, давая непредвиденную возможность быть сильнее зрячего прямо в этот момент, когда Хенджун не обладал ничем, что могло бы его защитить. И тогда время разбилось на секунды, норовящие врезаться в горло осколками страха, разлившегося по комнате смолой. Она обжигала ноги, замедляла движения, принуждала задерживать дыхание, чтобы нырнуть. — Чонин! — миг, Ян ловит глазами пистолет, который Чан одним резким движением бросает в раскаленный воздух. Он приземляется в умелые руки, дуло за секунду оказывается направлено на сердце того, кто посмел явиться в их дом и попытаться нарушить то, что и так покрылось водными кольцами и холодной рябью дыхания Смерти. В руках Хенджуна пистолет; Чонина охватывает паника, которой он не чувствовал слишком давно, чтобы сейчас, в самый важный момент, ей поддаться. Он воспитал в себе солдата, у которого не было страхов и чувств; этот человек в его груди все еще был жив и он казался в разы надежнее тогда, годы назад, нежели сейчас, когда следователь действительно в нем нуждался. — Чонин, нет! — Ян едва узнает на подсознании голос Джисока, когда тот с необузданным испугом протягивает к нему руку, пытаясь вырвать пистолет или нарушить траекторию хода пули. Но он не успел. Два выстрела прогремели одновременно: Чонинов — в Хана, Хенджунов — в Минхо. Но ни одна пуля не достигла своей цели. Каждая из них промахнулась, но обе сумели убить каждого человека, находящегося в комнате. Ведь в последний момент Сынмин сорвался с места. Он бросился на зрячего, сбивая его своим телом, чтобы спасти Минхо от ранения, которое, на самом деле, не навредило бы хранителю. Пуля Хенджуна угодила в стену, даже близко не попадя в пункт своего назначения. Другом же было орудие Яна: выстрел, всплеск огня, гильза, вылетевшая из ствола пустым патроном и попадание в цель — в сердце. Но не сердце Хан Хенджуна. Кажется, в тот момент Чан услышал, как кровь в его жилах остановилась. Как потеряла она свой курс, как замерзла. Как ритм внутри его тела остановился. В теле Сынмина, который тряпичной куклой упал на пол. В теле Сынмина, сердце которого стало от пули, выпущенной Ян Чонином.