Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Туман. Ветер. Безлюдность и белая пелена, вознесшаяся стеной пред глазами. Нерушимый мир, который Сынмин никогда раньше не видел. «Так далеко пьяные вечеринки меня еще не заводили» — мимолетом подумал, шире открыв глаза и внимательно осмотревшись. Он очнулся на поляне. Странной… Очень странной поляне. Еще в молодости, сдавая курсы вождения, парень невзлюбил туманную погоду: ни края не видно сквозь дымку нерассказанной загадки. Трава под ним была мягкая, чистая, однако… едва зеленеющая. Ее цвет был намного ближе к серому, чем к яркому весеннему, который очень хотелось бы увидеть вокруг. Каждая попытка вглядеться в окружающую местность заканчивалась провалом: плотная белая стена кружилась вокруг него и оседала на землю тонким шаром росы, что оставалась на его одежде. Одежда. Его одежда была удивительно белой. Хмурость на лице Кима отразилась тенью. Он опустил взгляд на свою грудь: белая футболка, а ниже и брюки, такие же легкие и свободные. Лишь пошевелившись, парень с удивлением осознал, что на нем не было нижнего белья, однако, кажется, это было его наименьшей проблемой. — Только не смотри в воду, — голос, что легким эхом разнесся по поляне, так сильно напугал Сынмина, что он едва ли не умчался прочь. Тело всецело содрогнулось, а глаза, которые пианист еще миг назад щурил и прикрывал в усталой неге, распахнулись до пяти копеек на бледном лице. — Кто ты? — испуганно; в ответ на брюнета смотрела молодая девушка, африканка в точно такой же одежде, какая была и на нем. Она сжала озадачено пухлые губы и задумчиво пожала плечами. Ким совсем не понял, откуда она явилась и как не заблудилась в такой непроглядной черте, ведь кажется, будто незнакомка поистине хорошо ориентировалась в округе. — Я — Накка, — просторечивый ответ хоть и кажется парню не совсем полным, но внушает тихое доверие. — И где я? Накка с удивлением ойкнула. На миг Сынмин подумал, что она пожалела о заведенном разговоре с сидящим на земле незнакомцем, но он бы и не подумал отпускать ее, пока все его вопросы не останутся с ответами. — А ты не знаешь? — пораженный взгляд смерил пианиста с ног до головы. — Нет, — отвечает он немного резко. Впрочем, девушку тон никак не задевает. Она кажется безмерно беззаботной, будто провела в этом месте достаточное количество времени, дабы смириться с тутошним пребыванием и всецелой пустотой. Однако это уж никак не устраивало Сынмина, который оказался явно далеко от своего дома, в другой одежде и без трусов. И здесь нет Чонина. Ему очень не нравилось, что рядом не оказалось ни Чонина, ни телефона, чтобы тому позвонить. — Ты поймешь, когда подойдет твоя очередь, — Накка благосклонно кивает потерянному новоприбывшему и удаляется. Да, безусловно, Сынмин хотел вскочить на ноги и догнать ее, шоркая босыми стопами по мягкой траве, сквозь которую даже не увидишь сырой влажной земли, но его все равно что-то остановило. Может быть, он просто не хотел знать, где оказался. Очередь. Парень пытается сосредоточиться: девушка упомянула очередь, которая до Кима впредь не доходила. Что же, разумным было бы предположить, что он оказался в банке с вопросами о просроченной кредитке, ведь каждый раз, как только его очередь приближалась, все работники резко уходили на обед. Да только внешний вид полянки не сильно напоминал фойе пышного здания с недовольными секретарями. Наскоро пытаясь прийти в себя, Ким всеми силами заставлял свой мозг начать работать. Ему нужно было найти выход. Память медленно возвращалась, складывалась по кусочкам, точно взрывом разбросанным по всему разуму. Превалировало ощущение, будто в его груди взорвали гранату, а это ни на миг не казалось приятным: в области сердца что-то странно щемило и Ким, поднимаясь на ноги, потирал теплой рукой середину грудной клетки, корчась от неприятного тяжести внутри. «Наверное, — думает, — давление поднялось». Старость, как-никак, не радость. В случае если вы заблудились в лесу, нужно оставаться на месте, чтобы вас было легче найти. Сынмин руководствовался этим, но оставаться на месте собирался в последнюю очередь. Путаясь в собственных ногах и наступая на край хлопковых штанов, парень пытался хоть что-то вокруг рассмотреть, но все с каждым разом становилось все более тщетно. Спустя несколько минут, придя к выводу, что он ходит по кругу, Киму начало неизменно казаться, что туман сгущался только сильнее, будто прятал от него то, что никаким образом не должно попасться на глаза. И, возможно, он бы ходил здесь часами. Блуждал, путался, возвращался на место оставленных за собой следов. Возможно, он бы нашел здесь свою кончину, если бы вдруг на холодную голову не накатило осознание: ни голода, ни жажды Сынмин не ощущал, а его тело казалось таким неоправданно легким. Это заставило зайти в тупик в месте, которое, будто-бы было бесконечным — абсолютный плоский мир, где нет ни равнины — ничего кроме этой бескрайней поляны. — Свидетель… Ким обернулся. Тихий шепот, явно принадлежащий женщине, дезориентировал его. Открытое поле забрало возможность даже приблизительно разобрать откуда исходил звук. — Свидетель… — Да где ты? — вместо страха душу заполонило чистой воды возмущение и непонятливость. Ким злился, что не мог понять совершенно ничего, а единственный шанс в чем-то разобраться просто взял, развернулся, и ушел в туман, ничего не пояснив. Думалось: раз он ходит здесь уже больше десяти минут, то должен был наткнуть на Накку, если только она не провалилась под землю. — Ой… Парень вздрагивает. Плечом он нечаянно наткнулся на что-то явно плотнее воздуха, а за миг обнаружил картинку, к которой не совсем был готов. Очередь. Перед его глазами открылась длинная очередь из совершенно разных людей, что тянулась далеко в неизвестный горизонт. В ряду стояли и старцы, и люди моложе, даже дети; разный цвет кожи, национальность внешность; кто-то выглядел крайне болезненно или устало; кто-то потупил взгляд в землю и пытался скрыться. Вдруг среди людей Ким хоть что-то знакомое: большую пушистую макушку длинных афро-кудрей. — Накка? — обратился он негромко. Лицо девушку обернулось к нему. Да, это была она, стоявшая где-то ближе к концу и совершенно не заботясь о том, где была. — Не смотри в воду, Сынмин, иначе застрянешь здесь. Каждый миг, проведенный в неизвестном и безумно странном измерении пугал его. Все становилось только непонятнее и запутаннее, но никто кроме него об этом не думал. Они все просто стояли в очереди. Но… куда? Пианист снова огляделся. Здесь туман по дивному рассеялся, хотя миг назад так совсем не казалось. Прищурив взгляд, Ким загляделся вдаль, куда тянулся ряд людей, и обнаружил не столь далеко удивительное: холмы, что позже, казалось, перерастали в скалистые горы. У подножья возвышений росли белые цветы, каких пианист ранее не видел. Конечно, он не мог обозначить себя, как знатока ботаники, но точно мог поклясться, что таких цветов ни в жизни, ни в интернете не встречал: тонкий высокий стебель, падающие, будто лозы плакучей ивы, лепестки, что ближе к центру становились все короче и короче. И, что удивительно — они были везде, пусть раньше не встретились ни на одном шагу. Ими поросли холмы, земля под его ногами, а дальше, немного левее в тени тумана, и берег озера. Вода. Накка предостерегала его не смотреть в воду, поэтому, разумеется, первым делом Сынмин пошел именно туда. Меряя свои шаги секундами, пианист внимательно смотрел под ноги, чтобы ни в коем случае не увидеть своего отражения в водной глади. Возможно, он не верил странной девушке, но застрять тут, как она отметила, ему точно не хотелось. Оказавшись вблизи к берегу, Ким впервые серьезно задумался о том, что все было неохватно серым и безжизненным. Сколько бы травы и цветов тут не выросло, сколько бы кругов не появилось на воде — все было слишком тихим, ровным, недыщащим, чтобы быть реальным. Ни солнца, ни луча, только белый свет, из неоткуда освещавший все вокруг. Немного дальше от клочка земли, на котором Сынмин остановился, виднелся сквозь дымку причал с пришвартованной лодкой, на бортах которой едва заметно просматривались высеченные символы. Да только те были настолько бледными, что ни одного разглядеть не удавалось — только образы, неразличимые линии. — Сынмин? И Ким обернулся. Отныне без капли испуга. Только с тревожностью, темной тенью окутавшей все его естество. Голос, окликнувший его, был подозрительно знаком. Слишком, чтобы действительно оказаться правдой. Пианист отчаянно мотает головой, пытаясь глазами охватить все вокруг. Он ловит каждый вздох тумана, каждое движение своей собственной тени. Этот голос. Он знает этот голос. Вдруг тенью в дымке показался силуэт. Размытый, отдаленный, рассеянный. Знакомый. Сынмин знал его. Он в любой момент жизни узнал бы Хван Хенджина из тысячи. Хван Хенджина, что вмиг вышел к нему из тумана с лицом, искаженным в страхе: кажется, он испугался пребыванию Сынмина в этом месте куда больше, чем сам Ким. — Хенджин? — голос почти не слышен, но Анубис поразительно хорошо разбирает эхо чужого шепота. Тот явился из неизвестности брюнету в странном одеянии: оголенный рельефный торс, длинная юбка из, кажется, такой же легкой ткани, из какой была сделана его одежда, завязанная на поясе поверх широкого золотого пояса. Ким, обогнув знакомого взглядом, заметил в общем много золота на нем: ожерелья из золотых пластин, цепочки, кольца и широкие браслеты, длинные серьги и тоннели нехилого диаметра в не столь больших мочках. Плечи Хвана были искусно украшены татуировками в виде вытянутых и более толстых линий, мелких незамысловатых фигур и, ближе к шее, птиц, что скрывали под чернилами всю его спину и верхнюю часть рук. — Как ты здесь оказался? — сведенные к переносице брови, приоткрытые уста, нахмуренный лоб — бог был поистине неприятно взволнован. — Я не знаю, — честно ответил ему Ким. — Я оказался здесь на какой-то поляне, а потом начал бродить по кругу, пока не наткнулся на людей, которые стоят в этой… бесконечной очереди, — пианист взмахнул рукой в сторону ряда незнакомцев, чтобы тут же вернуть взгляд на старого друга. — Я… — он невольно осекся. — Я не помню, как оказался здесь. Последнее, что всплывает в голове: я, Чонин, Чан, Минхо — мы пытается дать отпор Хан Хенджуну. Это… ну, он зрячий, он, можно сказать, вломился с дом Минхо и даже попытался в него выстрелить! Но я… — голос парня затих на долгую секунду. Он старательно собирает картину в своей голове из осколков, восстанавливает потерянные фрагменты, прежде чем неуверенно закончить: — Но я помешал ему. Я прыгнул, сбил его с ног. Взглянув на Хвана, Сынмин несознательно стал свидетелем, как мир бога, поставшего перед ним, мысленно рухнул. Его лицо, раннее полное тревоги и отчаянной собранности, потеряло краски, что исчезли с его щек. Весь он вмиг утонул в тоске: она плавала в глазах, топила его и застывала в горле, когда Анубис с тяжестью сглотнул. — Можешь не продолжать, — дернул он несдержанно губой и вмиг отвернулся. Тяжелое дыхание вздымало крепкую грудь, на которой вмиг Хенджину ощутил невыносимый груз. Все разрушено. Всему пришел конец. — Я уже вижу, что было дальше, — закончил он с тяжестью в голосе, так и не решившись поднять взгляд на друга, за которым Хван столь сильно скучал. Он не думал, что они встретятся в этом месте настолько скоро. — Хенджин, где я? — вопрос, как всегда, логичный. Простой, казалось, довольно обычный. Ким-то всего лишь хотел понять, куда попал, всего миг назад будучи в доме хранителей. Единственное, о чем он мог подумать: Минхо или Чан куда-то его перенесли, однако зачем и куда? Разве это было необходимо? А если да, то почему рядом с ним нет Чонина? Мысли, напоминающие изрисованные хаотично черной ручкой лист вдобавок скомкали и бросили в остывающий огонь. Больно, некрасиво, обидно. Ничего не объяснив и ничего не сказав напоследок. И тут он попал сюда, в туманное место, безлюдное и совершенно пустое, где вмиг его встречает Анубис, будучи полураздетым и украшенным столькими украшениями. — Постой, — секунда уходит на то, чтобы не потерять сознание. Сынмин ступает шаг назад, едва не проваливается в трясине на берегу, но стоит, вынуждая себя через силу смотреть на потупившего взгляд в усеянную цветами землю Хвана. Это не могло быть настоящим. — Я... умер? Явившаяся из пустоты смелость помогла произнести мысль вслух. Возможно, зря. Возможно, он сделал работу за Хенджина. — А сам как думаешь? — только и может глухо прошептать, поднимая темные глаза на осознавшего все Кима.

***

Его похорон был красивым. Таким же, как его душа; таким, каким Сынмин его заслуживал, прожив до боли короткую жизнь, что оборвалась на моменте его самой большой любви. Чонин мог поклясться, что знал: боги слышали Кимовы шаги в царство мертвых. — Сделай же что-то! — он кричал на Чана, глаза которого застеклянели. Кровь в жилах замерзла, превратилась в лед, что не давал двинуться. Бан не мог понять, как снова допустил это. Подвел. Второй раз за малые сто лет. — Чонин, — холодные, дрожащие руки схватили следователя за плечи. — Чонин, он умер. Я не могу воскрешать людей, я не способен на это. Чонин, услышь меня. — Я не верю тебе! — голос потерял прежнюю собранность. Он рухнул надорванным плачем, затряс все тело в паническом ознобе. Отчаянно. Ян не осознавал буквально ничего из происходящего вокруг, кроме тяжелого факта: сердце Сынмина не билось, сколько бы раз он не опускал ладони на его грудь и не пытался вдохнуть в него жизнь. — Я не верю тебе, — перепачканные в кровавых подтеках руки обхватили безвольное тело. Серая Кимова зипка испачкалась бурыми пятнами, спала с плеч, когда младший подхватил его под лопатками и прижал к своей груди. — Я не верю… Холодный нос упирается в его ключицы; руки безвольно свисают, а костяшки длинных пальцев касаются пола. Звон в ушах и протяжный гул, заполнивший голову, смешались в неостановимую бурю. Чонин прошел через это однажды. И он не смог этого пережить. Неужели кому-то хватит смелости утверждать, что в этот раз пережить удастся? — Не оставляй меня, пожалуйста, солнце… не снова, — шепот теряется в волосах, впитывающих влагу соленых слез, которых свидетель не замечал. Только боль. Одна только боль. Шесть утра. Аллея. Легкий противный туман и запах выхлопных газов. Выходной. Ни человека вокруг, только он, сидящий на лавочке с замерзшими руками на бедрах. Легкий шорох пробежался по воздуху рябью. Медленные шаги, касающиеся уличной пыльной плитки, зачем-то остановились рядом с ним. Чонин, помутневший взгляд которого был опущен строго в землю, не знал, кому приспичило явиться сюда в шесть утра; он больше всего на свете хотел прогнать незваного гостя и остаться здесь в одиночестве. В тихом, эфемерном, в забытом. — Можно я с тобой посижу? — голос надломленный, знакомый. Ян резко поднял голову, выдавая свое удивление, однако он довольно быстро узнал Феликса, явно не спавшего всю ночь. Трудно было делать такое замечание, когда сам полицейский не спал вторые сутки и даже не думал, что однажды уснет. Если и уснет, то лишь бы навсегда. Молчание в ответ послужило Ли относительно зеленым светом, позволяющим присесть на другом конце лавочки, доски которой были покрыты тонкими каплями росы. Еще час назад его лицо тоже блестело, подобно траве на восходе солнца, однако типограф вынудил себя подняться на ноги с холодного пола в ванной, где хотелось умереть, лишь бы никогда не осознать этого вновь: его лучшего друга не стало. Ему сообщил Чан, неожиданно возникший из пустоты в его комнате в типографии, где Ли остался переночевать. Мозг, как доказали ученые, стирает из памяти то, что делает больнее всего, однако это происходит с годами; впрочем, Феликс не мог найти другого объяснения тому, почему он, как бы не старался, не мог вспомнить, что именно сказал ему хранитель. Несмотря ни на что, он слишком хорошо помнил чувство, которое с каждым чужим словом становилось все более всепоглощающим, опасно всепоглощающим. Он удивительно хорошо помнил, как нервно усмехнулся, упрекнув гордо Бана за крайне плохой юмор; проводник попросил его быстрее перейти к делу, если там что-то срочное. Он ждал новостей по делу о Квак Джисоке, ждал что-то неутешительное или, наоборот, радостное. А с каждой секундой, все дальше и дальше углубляясь в чужой тон и осознавая, что абсолютно ничего из сказанного шуткой не было, Феликс все больше терял связь с реальностью. С того момента воспоминания снова порвались на клочки: парень припоминал все исключительно отрывками. Вспоминался только стол, за который он схватился, чувствуя, что вот-вот упадет на пол; Чан, который подхватил его под руки и спросил, все ли хорошо. Нет. Все было куда хуже, чем «плохо». Феликс мог долго обижаться на Ким Сынмина за то, что тот позабыл о лучшем друге, что не звонил и редко интересовался его жизнью с некоторых пор. Но все было таким до жути мелочным: Ли хватало одного их разговора, одной лишь шутки с уст младшего, чтобы простить его за невнимательность и отдаление друг от друга. Но простить Киму то, что он посмел умереть, типограф не сможет ровно никогда. — Знаешь, на этом месте мы с ним решили работать вместе два года назад, — Ян сглотнул ком, застрявший пчелиным укусом в горле, и сипло рассмеялся. — Это было после того, как Хенджина убили. Я начал отрицать, сказал, мол, мы убьем друг друга, но он парировал: если уберем весь огнестрел и все колюще-режущее, то будет терпимо. Я сказал, что в таком случае убью его голыми руками. Феликс закрыл глаза. Он сидел на том же месте, на котором Ким сидел два года назад. На месте, где они обрели шанс найти правду, скрытую под тысячами замков, но Ли определенно не был готов к тому, к чему все привело. — Ты не убивал его, Чонин. Это было несчастным случаем. Ему не ответили. Промолчали. — Чан просил передать тебе кое-что, — Ли быстро вернулся к разговору, лишь бы не потерять нить. Вздох. Мысли собираются медленно и с необъяснимой тяжесть. — Он сказал, что может стереть тебе память. Ян уставился на проводника с заметным недоверием и, возможно, неодобрением. Огонек недружелюбия проснулся в его мертвой груди, где, казалось, зияла дыра вокруг вырванного по живому сердца, куда следователь пытался затолкать вату и бинты, да только если бы хоть что-то ему помогло. — Он может заменить тот кусочек воспоминаний и сделать так, чтобы ты отчетливо знал, что в Сынмина выстрелил Хан Хенджун. Хан Хенджун. Зрячий. Он бесследно исчез за миг после выстрела. Испарился и они остаточно потеряли его и шансы выйти на неизвестного ведьмака. — Передай Чану, что его хорошие идеи исчерпались уже очень давно, — низкий голос оставляет после себя длинный шлейф злости и возмущения. Неужели Бан действительно подумал, что Чонин мог бы согласиться? Неужели Феликс подумал, что это выход?

***

Это был первый день без него. Первый день после похорон, что прошли в тихом маленьком кругу. Ни друзей, ни родителей. Феликс строго указал, что Сынмин давно оставил записку: в случае его непредвиденной смерти, родителей и сестру не оповещать, не звать, не приглашать — они и знать не должны о том, что его больше нет. Его похоронили молча. Кажется, это было действительным неуважением, но пройдя вместе тысячи лет, слов по-прежнему не нашлось. Будто все они были сказаны. Либо припрятаны на дно шкатулки ради того, чтобы однажды быть сказанными лицо. Поэтому Чонин просто пожелал встретиться с ним. Так скоро, насколько это возможно. Парень запретил кому-либо сжигать его тело. Ни один язык пламени не должен был коснуться его, ни одной искорке не позволялось упасть на его одежду. Никто не собирался спрашивать о нерушимой позиции, да и Ян бы вряд ли четко сформулировал ответ. Чан все устроил и достойно скрыл. Никто из соседей не слышал выстрела, никто из похоронного бюро не задавал вопросов, полицию к делу не привлекали. Ким Сынмин просто исчез. Без объяснений, расследований и шумихи вокруг. Его просто не стало. Дом без него было пугающе пуст. Светлые стены, прошедшие полтора года впитывающие их смех и голоса, отныне стали сценой для теней, что тут и там прыгали от пола к потолку. Они не пугали. Чонин слишком хорошо знал, что он — единственный монстр, который может прятаться под их кроватью, что отныне никогда не сможет снова быть согрета его теплом. С вероятностью девяносто пять процентов эта жизнь — последняя. Они потеряли ее. Пустота внутри пугающе захватывает его легкие. Да, безусловно, Чонин давно не входил в список тех, кто боится умереть, но он чудом находил причину для жизни: Сынмин будет жить, пока он будет его помнить. Чудовищное чувство вины утонет в его памяти, даже если никуда не уйдет. Он знал, что оно никуда не уйдет. Шаг. Он дергает ручку стеклянного балкона. Дергает еще раз. Злость, смешавшаяся с грустью в закипающем котле только сильнее усугубляла и без того невероятно сложную ситуацию. — Я запечатал его, — голос Минхо довольно ожидаемо разносится из-за спины. Чонин громко вздыхает. Парень пытается убедить себя в том, что это поможет хоть каплю успокоится, да только все тщетно, когда единственный человек на всей планете, который заставлял его улыбаться ушел и никогда больше не вернется. — Так распечатай, я хочу покурить, просто дай мне покурить, — убеждает, не отпуская дверей. — Если бы не одиннадцатый этаж, я бы открыл, — Ли тянет слоги и отводит взгляд, лишь бы не попасться. — За тобой уже вторую жизнь подряд наблюдаются суицидальные наклонности, и впредь нам с Чаном придется быть более внимательными к тебе. Так что, — выдыхает, — кури здесь, раз хочется. Зная Чонина слишком хорошо, книжник был готов вести спор даже насмерть, уж слишком младший свидетель любил лезть в драки и выстаивать свою позицию до самого конца, пока не иссякнут силы. Однако все оказалось вовсе не так: Ли стоял в углу и наблюдал, как обессилено Ян падает на пол возле кровати и достает пачку сигарет из кармана, чтобы действительно забыть обо всем и отравить себя горьким дымом. — Я завидую тебе, Минхо, — шепчет, вдыхая как можно глубже. — Куда лучше быть безэмоциональным, нежели чувствовать только… боль. — Нет, — ответ от хранителя слышится незамедлительно. — Я знаю, что ты не поверишь мне, но нет, Чонин, не лучше. Их мнения привычно расходились. Жаль только, оба пути вели к обрыву, под которым взбалмошно разбрызгивались холодные волны. Волны, что сто лет назад стали Ян Чонину ледяной могилой. Нет, Минхо не допустит этого снова. Книжник устало садиться рядом. Ему болело тело, мышцы тянуло после двух суток полного напряжения. Ли чувствовал, как воздух в его доме звенит, как искриться от эмоций, целиком и полностью захвативших Бан Чана. Минхо не умел читать мысли, однако он был уверен, что и без этого способен увидеть то, что иголками впилось в разум его возлюбленного, не давая сомкнуть глаз. Ведь Чан был ранимым. Чан был хрупким, как пластина сахарного стекла. Тысячу лет назад, приняв клятву хранителя, он пообещал в первую очередь самому себе никогда в своей жизни не подвести тех, кто доверил ему свои жизни. А после был тысяча девятьсот двенадцатый — первый раз, когда ведьмак сломался. Ли больше всего на свете боялся, что случившееся заставит его разбиться окончательно. — Что с Джисоком? — вопрос нехило удивляет книжника. — Ну, — он запутался в мыслях. — Я удивлен, что ты интересуешься… Или ты планируешь его убийство? — Он пытался предупредить меня, Минхо, — Чонин опускает голову на плечо Ли, чувствуя, как медленно и неизбежно засыпает. — Я услышал, как он позвал меня, а потом почувствовал, как он пытался отвернуть пулю, но, видимо… моя хватка оказалась сильнее. Сиплое дыхание остается на рубашке хранителя, сигарета тлеет меж подрагивающими пальцами, забытая и медленно гаснущая. — Я не верю ему, разумеется, но он попытался уберечь Сынмина от этого. Уберечь от меня. — Не вылезь он из комнаты, в которой я его спрятал, вообще ничего бы не было, — шикнул, резко отводя взгляд. Чужая голова соскальзывает с него, однако Ли быстро возвращается, укладывая пушистую макушку назад. Он глубоко дышит, пытаясь восстановить сбившееся сердцебиение, но выходит плохо, постыдно плохо. — Мы… Точнее, Чан спрятал его туда, где его не найдут. На нем много заклинаний. А еще он снова замолчал, — книжник закатил глаза, отмечая свое невыгодное положение. Они снова в тупике. Минхо, прикрыв глаза, с грустью взглянул на сигарету, догорающую в чужой руке. Он прискорбно подумал о том, что совсем очеловечился за последние годы, перенимая у людей даже привычку курить. Она была глупой, в каком-то роде бессмысленной. Наверное, Ли с удовольствием попробовал марихуану, либо индианские травы для трубки — с них-то толк есть. Даже если только в виде кайфа и галлюцинаций. Он готов на все, лишь бы еще раз увидеть перед собой Ким Сынмина. Даже если он будет только ведением.

***

— Что будет дальше? Хенджин задумчиво поджал губы. Он был вечным, могущественным, бессмертным богом, сквозь врата которого прошло неисчислимое количество душ. За последние столетия он, безусловно, ослаб, ибо сила богов держится исключительно на вере, однако, по-видимому, все еще находятся те, кто знает, что он будет тем, кто встретит их после смерти. И Анубис встречал свидетелей после каждой их жизни. Встречал их у весов и измерял их поступки, следя за порядком на пути к вратам. Никогда прежде их своевременная встреча не вселяла к Хвана грусть: он был убежден, что это — природный порядок вещей, а вскоре, немного отдохнув, души спутников вернуться на Землю. Но он не был готов встретить Сынмина сейчас. — Прямо сейчас я, как страж весов, хранитель могил и бог мертвых, должен пропустить тебя, бессмертного свидетеля, вне очереди и взвесить обе стороны твоей жизни на весах, чтобы определить, куда отправиться твоя душа, — Хенджин ненадолго замолкает, внушая в Кима оправданное волнение, дрожью прокатившееся по его эфемерному телу. Пианист никак не мог понять, к чему ведет древний и почему рассказывает ему это, вместо того, чтобы сделать, что положено и тихо, в скорби, смириться с тем, что мир в ближайшем будущем падет? — Но все-таки я — бог, — продолжает остроумно. — И никому ничего я не должен. Поэтому, давай, хватит отсиживать свою и без того плоскую пятую точку, подъем, подъем. Хван энергично поднялся на ноги, миг назад сидев на одном из тех холмов, которые видел Сынмин. Сам Ким заметно потерялся: он автоматически поплелся за старым другом, однако без особого понимания значения его последних слов. — Хенджин, я, конечно, все понимаю, но может, ты объяснишь все людским языком? — Обязательно, — кидает через плечо. — Просто надо уйти отсюда подальше: Тот часто долиной прогуливается, не хочу, чтобы он знал и поучал меня. — Знал что? — Ким ощущает себя непонимающей ничего принцессой, которую похищают из своего замка. Хван резко оборачивается, неловко сталкиваясь с младший грудью, однако даже это не заставляет его потерять прежнюю страсть готовящегося плана. — Что я не оставлю тебя гнить в земле, Ким Сынмин. Тебе очень рано умирать. И погнался себе вперед, оставив свидетеля, упершего руки в бока, позади. Нет, он не отстанет и расспросит Анубиса до самой смерти, даже если тот на такое не способен. Возможно, старшему показалось, что он достаточно ясно изложил свои намерения, однако он не учел, что голова Кима занята исключительно тем, что он, как бы обидно не было, мертв, и эта проблема, хоть и казалась безысходной и нерешаемой, должна была иметь хоть какой-то выход. Может быть, именно выход Хенджин и искал. — К сожалению, так быстро это не сделаешь, поэтому… — игриво приподнял Хван брови и раскинул руки по сторонам. — Позволишь мне провести тебе экскурсию по моим царским владениям? — Да, конечно, — искренне кивает тот. — Мне будет правда интересно рассмотреть царство мертвых изнутри, однако, прежде, все-таки очень попрошу тебя пояснить мне, тупому человечешке, что ты удумал? Что «это» быстро не сделаешь? — Воскрешение, Ким Сынмин, воскрешение из мертвых. Минута. Две. Сынмину показалось, он замер на намного больше времени, чем несколько коротких минут, потому что беспечально сказанная фраза выбила весь дух из его тела, даже если его оболочка и так была призрачной. — Повтори, — просит он сосредоточенно, замирая на мягкой траве. — Я собираюсь воскресить тебя, потому что твоя смерть — очередная причина, по которой апокалипсис приблизиться к нам еще на шаг. — Я понимаю, но… — в голове Кима пазл никак не может сложиться. Еще два года назад Хенджин потратил много времени и сил, чтобы помочь им и добраться до книги, которая так и не стала их. Разве их поражение не должно было сломить Хванову веру в людей и то, что мир можно спасти? Он был богом — всемогущим существом, которому не страшен апокалипсис. Или Сынмин ошибался? — Почему? — Потому что я очень люблю ваш мир, — улыбается бесстрашно. — И людей в нем тоже. Особенно Ли Феликса, уж прости. Самодовольно изогнув брови, Анубис вальяжно продолжить свой путь вниз по холмам, очень хорошо понимая, что Сынмин остался сверху с непостижимым удивлением в больших карих глазах. — Что?! — кричит он вдогонку, пугаясь громкого эха. — Постой, ты это серьезно сказал? — Абсолютно, — бросает он взгляд на сравнявшегося с ним парня. — В рот мне ноги… — Обязательно половишь шок, когда я вытащу тебя отсюда, а сейчас нам нужно быстренько пройти мимо духов и не дать им заманить тебя в долину заблудших. Ким не понял ни единого его слова, однако послушно пошел вслед, шоркая ногами между цветов и других трав, которых с каждым шагом становилось все больше и разнообразнее. Со временем понимание все же пришло к нему: чем дальше отходишь от врат, тем меньше встретишь жизни. Приближаясь к высоким башням, между которых высоко в небо, если такое здесь существовало, тянулись двери из блестящих металлов: золото, разноцветные камни, формирующие те самые цветы, что росли на холмах, зеленая медь и серебро, длинными линиями формирующие спирали. — Спирали символизируют цикличность жизни, — видя интерес Кима, начинает свой монолог бог. — Мы начинаем с самого малого круга, с каждой жизнью восходя на уровень выше. — Мы? — удивляется тот. — Не то чтобы «мы», но люди. Во многих народах кто-то да способен на перерождение, кроме вас, свидетелей, однако только единицам дан дар помнить свои прошлые жизни и при этом не сходить с ума. Эти цветы, пускай тут они только белые, могут быть очень даже разноцветными. Я назвал их сонными незабудками. — Прости, но на незабудки они даже близко не смахивают, — заламывает Ким брови. — Я знаю, — Хенджин вовсе не обижается, срывая один из цветков. — Но этот мир все равно далек от мира людей. Я создал их в теплице. — Что? — улыбнулся. — То есть, кроме того, что ты у нас бог, хранитель мумий, зельевар, эм… любитель невоспитанных и странных типографов-программистов, которые каждый день нарушают закон, ты еще и садовник? — Скажу больше, я еще и создатель миров. Крутя цветок в ладошках, Анубис мило улыбнулся. Кажется, ему не выпадало шанса кому-либо рассказать о своих успехах божественной жизни, которыми он особо гордился. Появление Сынмина здесь согрело его душу, даже если неожиданный визит вызван совершенно нерадостными обстоятельствами. Хенджин обещал себе вытащить отсюда свидетеля любой ценой, даже если сразу после его из пространства вытащат руки Амсета и забросят прямиком в Дуат, где его отец напомнит, кем они рождены и для чего, а что ему — великому Анубису, постыдно касаться тех, кому никогда не познать настоящей смерти. Все это потеряет свое значение, если Хенджин отвоюет хоть малейший шанс снова заглянуть в бездонные глаза человека, который стал свидетелям проводником. — Говоря об этом, — отводя бурную реку мыслей подальше от себя, Хван продолжил идти вниз, где сквозь туман виднелись скалы. — Очень хочется показать тебе мир, который я создал всего несколько веков назад. Впрочем, он не совсем оригинален, если сравнить с Дуатом… В общем, это место, небольшой клочок пространства, который каждый способен видеть по-разному, где души, грехи которых почти равны добрым делам, решают, куда же им отправиться. — Что-то вроде… чистилища? — на ходу Ким вспоминает. — Грубо говоря, что-то на подобии того. Тот мир лишен чего-либо, что связывает попавших туда людей с реальностью. Там нет людей, которых они знали, там нет вещей, которые они особо любили — абсолютно чистое полотно, на котором они способны изобразить свою душу, дабы я, наблюдая, смог решить, куда проложить их путь. Его охраняют тени — тоже мое творение. Я так и не придумал им достойного названия, так что они, как видишь, остались просто тенями: безликие, прячущиеся в горах и наблюдающие за порядком. Их немного, но хватает на тех, кто оказывается там. Сынмин останавливается рядом с застывшим на месте богом, лицо которого было приподнято вверх к яркому свету, что переливался туманом и длинными лучами белой звезды, сверкающей из длинного раскола между двумя острыми скалами. Ким едва различимо слышал шепот, исходящий из приглашающего к себе прохода в мир, где прячутся тени. Их голоса были сладкими, только неясными: крайне трудно было понять, кому именно те принадлежали — мужчине или женщине, может, вовсе ребенку. Пианист опустил взгляд в землю и невзначай подметил: густая поляна цветов на некоторых места замялась, точно прокладывая в светлую неизвестность путь чьими-то шагами. Кто-то исчез там, в этом свете. Кто-то попал в этот мир, как и он, совсем недавно. — Я назвал его Забвением. Ким медленно кивнул, приоткрыв пухлые сухие губы. — Красиво. Мне можно туда? — Нет, — Анубис резко схватил за руку, побоявшись, что Ким, не дожидаясь ответа, может ломануться прямо в яркий портал. Он был наслышан он его безрассудности и резкости, а прямо сейчас его играло далеко не в их пользу. — Конечно, если ты пройдешь, ничего страшного не случиться, однако из Забвения выхода нет, только время. А сколько ты там пробудешь… даже мне не известно. — Оу… — неловко отступил младший шаг назад. — Жаль. Думаю, там должно быть красиво. — Да, это правда. Ты был там однажды. Да, всего раз, — усмехается свидетелю в ответ на милое удивление. — Ты был в поистине красивой проекции: озеро, конец лета, бескрайнее поле, полное цветов и запаха свежего сена. И в теплице ты был: там тоже красиво. Там, знаешь, не так много цветов и других растений, очень влажно, немного сыро и холодно, однако… уютно. Там много сонных незабудок. — Я представил, — взглянув еще разок на раскол, заулыбался пианист. Он восхищался тем, как легко и искренне Хенджин ведал о том, что создал ради тех, кому предстоит непростой путь. Сынмин приятно радовался своей фантазии: пусть он и не помнит, каково Забвение, он приложил много усилий, чтобы представить его, сложить из разные кусочков памятных для себя мест, картинок из интернета и мечтаний. — Спасибо, что поделился. — Я очень рад, что ты слушаешь меня. В столкнувшихся взглядах, окруженных белыми бликами портала, парни сумели найти нескрываемую привязанность. Да, они скучали. Да, они оба счастливы увидеться снова, даже если Ким Сынмин непредвиденно умер. Хенджин вытащит его прежде, чем все станет непоправимо. — У нас не так много времени, — отметил Хван, вдруг нахмурившись. — Я потом объясню, каким чудом у меня должно получиться вернуть тебя к жизни, но сейчас — экскурсия. — Да, — закивал, точно ребенок. — Экскурсия. Анубис, сложив руки за спиной, углубился в скалистую местность. Они обошли раскол, и направились по диагонали вверх, и, пускай Ким не знал, куда его ведет бог, он доверял ему. Старший решил смело углубиться в рассказ о Забвении. Кажется, ему слишком сильно нравился этот мир. По его словам, выхода было оттуда два, как и из Дуата. Возможно, именно поэтому Ким словил бога на словах о том, что Забвение не было достаточно оригинальным. Безусловно, те, кто успешно прошел все испытания, и определились с тем, чего больше было в спрятанной в груди душе, могли пройти в один из загробных царств: небесные чертоги рая или же в погубленный в огне ад. Сынмину, конечно, было интересно, куда он попал после забвение в тот далекий раз после своей смерти, однако задать вопрос он так и не решился. Хенджин со смехом упомянул, что он устраивал своим теням еще те вырванные годы, постоянно искал правду и даже заходил в их чертоги, спрятанные в горах и лесах. Ким был едва ли не единственным, кто смог увидеть ад, не побывав там: из скрытых пещер в пекло вел только один путь, звавшийся Ущельем. Лишь взгляни — увидишь души, плавающие меж сталагмитов в забытье, полном боли и страданий, которые они принесли другим. Возможно, пианист более чем рад, что не помнит подобного зрелища. Как бы то ни было, рассказ о рае понравился ему куда больше. Со слов Анубиса он был куда более особенным, чем Ким его представлял. Оказалось, это совсем не о жизни на облаках средь цветов и бокалов вина — рай было словом, описывающим место, где ты будешь счастлив. Оно может быть вполне реальным: город и твой путь на работу, твой дом и круг друзей, что приглашают на игру в «Уно» за кружкой светлого пива. Родительский дом и юность, полная музыки и велопрогулок в нескончаемом лете. Что угодно. Вечная любовь, что никогда не умрет в твоей голове. Его раем был бы Чонин. Их квартира, комната с окнами, выходящими на сквер. Его возвращение с работы вечером и танцы поздно ночью на кухне рядом с холодильником. Да, он всегда будет его раем.

***

Чонин не знал, сколько дней пройдет прежде, чем время заберет его душу в то же измерение, куда попал Сынмин. Будь то даже ад, будь то вольер с дикими псами. Лишь бы вместе. Чан без мыслей и сомнений исполнил его просьбу о том, чтобы никто в участке не ждал его приход. Неизвестно сколько, неизвестно когда… Ян Чонина не будет в их жизни несколько недель, может, месяц, а может, больше никогда. Хранители навещали его каждый день. Видеться было трудно, не говорить с ними было трудно. С Баном еще труднее. Ян видел в его глазах, опухших и закрывающихся от желания просто поспать без кошмаров, что подкрадывались к его спине, недосказанные слова. Молчаливая исповедь, что тянула его на колени, сжимала горло и не позволяла дышать. Каждый взгляд, брошенный на свидетеля, напоминал о том, что ведьмак снова подвел их. Снова подвел Чонина. Каждый день, прожитый заново, был Бану адом. Он наблюдал за тем, как следователь ложился на пол, поджимал к туловищу колени, как обнимал себя за плечи и молча, абсолютно неслышно плакал, потопляя себя в том шторме, что был отнюдь не снаружи, но внутри. Чонин зарывался в свои волосы, сжимал на болящей голове; они были белыми: их покрасил Сынмин, их целовал Сынмин, он перебирал непослушные волны. Это был третий день без него. Третий, который ощущался сотней лет, спрятанных в настенных часах, которые обманывали его, но приближали собственную смерть. Чонин часто думал о том, что сделал. Часто смотрел на свои руки и знал, что кровь человека, единственного человека, которого он бесконечно любил, был на нем. На его пальцах, которые они переплетали; которые Ким целовал перед сном; на одно из которых старший надел кольцо. Полицейский часто думал о том, чтобы выбросить его. Серебряная полоска на его ладони напоминала о Сынмине сильнее, чем что-либо другое. Она приносила больше боли, чем могла принести любая смерть. Второе правило пользования огнестрельным оружием: удостовериться, что вокруг цели нет того, кто потенциально может пострадать от выстрела. Игнорирование этого факта завело Чонина на скользкую дорожку, поросшую мхом и коркой трещащего льда. Он провалился. Упал под воду. И это было больно — знать, что не задохнешься, сколько бы не уходил на дно.

***

— Слушай, а ничего, что ты оставил там умерших? — Ким невзначай обернулся назад, думая увидеть там людей в белых одеждах, но они отошли на приличное расстояние. — Нет, — Хенджин со спокойной душой отказал. — Я ведь бог, мне не трудно раздвоиться или создать себе аватара, чтобы один был там, рядом с весами, а я мог отлучиться. Ты ведь не думал, что все то время, которое я провел вместе с вами, люди просто ждали меня? Ким неловко сжал губы, признавая: — Ну… думал, на самом деле, — в ответ Анубис заливисто рассмеялся. Он был точно ребенок, наткнувшийся на такого же глупого парня на детской площадке. Возможно, именно это делало для Сынмина их дружбу особенной. — Да, как видишь, я не отличаюсь рациональным мышлением. — Это всегда можно исправить, — Хван приобнял младшего за плечо и с тихой грустью всмотрелся в его лицо. Он неосознанно показал чувства, захватившие сердце в тиски. — Так непривычно видеть тебя здесь молодым. Я думал, тысяча девятьсот двенадцатый станет последним разом, когда я увижу тебя без морщин и седых волос. Потом бы, разумеется, по попаданию в один из миров, ты бы стал таким, каким был в самый счастливый момент своей жизни, однако… Однако там бы мы больше не встретились. — Что? — Ким неожиданно вытянул лицо. — Погоди, а ты… разве не можешь заходить в ад и рай? Долгий вздох оставил между ними задумчивую тишину. Ким не спешил поторапливать друга с очередными разъяснениями, потому как все было слишком тонким, сложным и запутанным, чтобы быстро и четко все ему, человеку, описать. — Мне там не место, — улыбка, что коснулась бледных губ, была ничуть не веселой: смирение, расстройство и безвыходная неизбежность в мире правил, в котором жил и правил Анубис. — То есть когда мы умрем, мы больше никогда не пересечемся? — Может быть, ты встретишь мой образ в своем личном рае. Хенджин никогда никому в этом не признавался. Привязаться к людям — грубейшая для бога ошибка. Он знал это, знал, что должен помочь, дабы мир продолжил цвести на пути к своему будущему, но никогда не становиться свидетелям другом. Хван Хенджин совершил эту ошибку. Наступил на спрятанные в высокой траве ржавые грабли и, что было силы принял удар глупой головой. Он не станет врать: многие боги предупреждали его о том, каково общаться с людьми, однако Анубис был слишком смелым, чтобы не проверить. Слишком искренним и любящим, чтобы не полюбить тех, кого он встретил той долгой солнечной весной, заключив сделку с хранителями. Знал ли он, что вечность будет скучать по ним, когда их души найдут свое солнечное место в небесных чертогах? — Да. Жалел ли он? — Ни за что. В дни начала лета, явившись в последний раз Ли Феликсу, Хенджин не соврал ему. Проводник спросил, увидятся ли они после смерти, возымеют ли шанс найти судьбу за гранью жизни, что выпала в трудное время. Анубис ответил да. И это было правдой. Феликс сумеет найти его в образах того, кого повстречает в мире, приготовленным для него средь облаков и небесного света. Но Хенджин его — никогда. Сынмин отклонился, незаметно для чужих глаз болезненно сжав челюсть. Грудь свело жаром, что запершил в горле и норовил погубить его в огне. Даже если до ада ему было далеко. Нет, они с Анубисом не были близки до той степени, чтобы прямо сейчас броситься на землю в слезах и не найти утешения ни в одном уголке планеты, но Сынмин с самого детства был слишком нежным. Слишком мягким для прощания с теми, кто был хоть каплю дорог сердцу. А ведь Хенджин был. Еще как был. — Тогда, раз это моя последняя жизнь, — воодушевленно приподнял парень подбородок и натянул на лицо уверенную маску улыбки, — мы с тобой должны пройти через все, чтобы после моей смерти никогда ни о чем не жалеть. — Я даже сейчас ни о дне, проведенным с вами, не жалею, — улыбается в ответ, отчего кристально-серые глаза бога становятся маленькими дугами со складочками в приподнятых уголках глаз, что сами собой светились радостью. Внимание вдруг привлекает внезапный всплеск света. Ким было успел испугаться и даже мелко присесть, однако Хенджин успокаивающе похлопал по спине. — Не бойся, — закивал он в сторону неба. — Это не опасно. Темные глаза уставились вверх с изумлением: небо, пусть его за стеной безликого бледного тумана было не разглядеть, разрезалось на секторы яркими протяжными линиями, переплетающимися между собой. Они были абсолютно разного цвета, разной ширины, переливались различными цветами и тянулись ввысь, как крылья. — Это… — неуверенно ткнул пианист пальцем в пустоту и спросил: — Северное сияние? Действительно: по виду дивное природное явление напоминало северное небесное искусство, однако Хван все равно отрицательно замотал головой: — Похоже, но не то. Это… — затянул он театральную паузу, которой только барабанной дроби и не хватало. — Молитва. — Молитва? — недоверчиво вторит. — Да, молитва, — бог возвращает глаза на небо и заканчивает мечтательно: — так выглядит молитва. Ее видят только те, за кого она сказана. Ну, и я вижу, разумеется. Ким растеряно замолчал, втянув голову в плечи. Если молитву видят только те, чье имя в ней звучит, то значит… кто-то молился за него? — Не знаю, о чем ты там думаешь, но эта молитва за твой упокой, — смеется. — Разные цвета — разные люди. Обычно цвета сопоставимы с цветами ауры. Вот красный, например, видишь? — Хенджин указал рукой высоко вдаль, на что получил кивок. — Это Минхо. А вот тот, такой светло-голубой — Чонин. Чонин. Дыхание перехватило, а сердце, пускай и не могло биться за ребрами, до боли сжалось. Сынмин опускает глаза в землю, глубоко вдыхает. Секунда, вторая, третья — считает он в голове, чтобы отвлечься, однако не выходит. Чонин там, он остался в мире живых и даже близко не знает, что случилось со старшим после того, как пуля, выпущенная им, поразила его. Он там, один, в плену собственных мыслей, что никогда не сделают с ним ничего хорошего. Он там со своей виной за случившееся, не зная, что Сынмин ни разу не видит его, как виновного случившегося. Ким просто хотел домой. Хотел обнять его и сказать, что все в порядке. — Ох, — вдруг воодушевленно взбодрился Анубис. — Уже время, ее очередь подошла. — Чья? — уставился непонятливо на него младший. — Ведьмы. Чтобы воскресить кого-то, должен умереть кто-то достаточно сильный, дабы отдать миру вокруг свою энергию в последний раз. Ее мы и используем, чтобы тебя реанимировать, — Хенджин, не теряя времени, направился вдоль горного возвышения назад к очереди. — Она долго своей очереди ждала, и, наконец, пришло ее время. Знаешь, некоторые ждут ее годами. — Годами стоять в очереди?! — Сынмин почти шлепнулся на землю от шока. — Да, это их карма за грехи, — невозмутимо пожал плечами. — Да я бы такого наказания и Квак Джисоку не пожелал… Лишь усмехнувшись тихонечко в ответ, Хван вскоре вывел свидетеля к вратам, откуда они часом ранее старались скрыться. Ким ошеломлено уставился вперед на возвышение перед путем в Дуат: прямо перед весами, расположенными на медном алтаре, стоял Хенджин. Такой же Хенджин, который шел в шаге впереди него. Что же, аватары у него были, безусловно, прекрасными… — Ты готов? — Не знаю, — отказал. — Никогда не восставал из мертвых. Хван заумно закатил глаза, промолчав на такой скучный ответ. Хотя, от Кима вряд ли бы он получил другого. Впрочем, совсем не было времени об этом думать: Анубис смотрит вверх, на алтарь. Стоящая рядом с ним старая темнокожая женщина и была могущественным существом, умершим несколькими годами до этого. Ее сила — путь души свидетеля назад на землю. — Когда очнешься, не бойся, — предупреждает. — Ты потеряешь возможность ориентироваться на несколько минут; не будешь знать, какой день и где ты оказался. Но я буду рядом, не переживай. Я отведу тебя домой, а то еще машина собьет, вообще не будет весело. Сынмин неуверенно, но доверчиво кивнул. Он старался вслушиваться в каждое сказанное слово, однако внимание то и дело перенимали на себя весы: чужое сердце в руках Анубисового аватара все ближе и ближе оказывалось к чаше. — Только, Сынмин, — окликнул его бог в последний миг, однако совсем не тот, который стоял напротив: в его глаза взглянул Хенджин, стоящий перед вратами. Миг: Ким оборачивается, нигде вокруг не находя друга. Он был только один — тот, кто держал сердце ведьмы в руках. — Чтобы ближайшие лет пятьдесят твоей ноги здесь не было. Белое обескровленное сердце опускается на золотую чашу, и тут же Кимов дух отбрасывает световой волной далеко в туман.

***

Свет заслепляет резко открывшиеся глаза. Сынмин панически быстро выставляет руки перед лицом, пальцами будто впиваясь в вонзившиеся в зрачок солнечные лучи. Полдень. Белый диск застыл прямо над ним. Спина неумолимо болит. Ноги затекли, мышцы на плечах тянуло и жгло. — Боже мой… — стонет болезненно, кривя губы и вертя носом. — Да, это я, — самодовольный голос послышался из ног. Ким быстро опустил взгляд и понял одну простую истину: он лежал в гробу. В земляной яме. А у изножья его ящика стоял довольный улыбающийся от уха до уха Анубис. С лопатой в руках. — Что ты… — хрипит пианист, как и говорил бог, теряясь в пространстве. — У нас не так много времени, так что давай, выбирайся из этого сырого вечного ночлега. Хван с легкостью подпрыгивает на невероятные два метра, за секунду оказываясь сверху у края. Ким, привыкнув за минуту к свету, схватился за край гроба и заставил себя внимательно оглядеться вокруг: прямо рядом с ним вертикально стояла крышка, прежде накрывающая его, как выразился Хван «сырой вечный ночлег». Спина, как и момент назад, невыносимо болела. Слишком заметно, что он пролежал на твердой доске, едва оббитой мягкой белой тканью, как минимум несколько суток. Суток? Ким вздрогнул. Сколько прошло времени? Хенджин упомянул, что парень не поймет, в каком дне оказался, что и ясно, учитывая то, что он умер, но дату хотелось узнать больше всего на свете. — Вставай, — тянет слоги бог, закрывая собой солнце, за что Сынмин был ему особо признателен. — Ты раскопал меня? — сипло шепчет, пугаясь севшему за время голосу. — А мне надо было оставить тебя гнить там, только уже живьем? Логично. Очень логично. Ким кивает бездумно и глубоко дышит, оглядывая себя с ног до головы. — Я восстановил твое тело, — ведет Хван бровью. — А то у тебя рука начала отваливаться. — Спасибо… — пианист вопреки сильной потерянности в пространстве, заставляет себя все же встать. Ноги слабые, будто превратившиеся в две косточки, на которых стоять возможно только, как на ходулях, а руки едва могут сжаться в кулаки. Будто он просто проснулся после комы. Надо двигаться. Это все пройдет. Парень хватается за выступ на земле с надеждой, что он не обвалится под его весом и подтягивается вверх, где за миг ловит протянутую руку Анубиса. Ким кратко благодарит, оглядываясь вокруг. Он отряхивает руку от земли об штанину темно-синего костюма, лишь после об этом задумавшись. Да, теперь он испачкан в земле своей же могилы. Черт. Он действительно умер. — Хенджин, — зовет негромко, все еще не восстановив хрипящее горло. — Сколько времени прошло с моей смерти? Хван заметно ждал этого вопроса, однако так же заметно его боялся. Бог откидывает длинные локоны назад, опускает голову в небольшую дорожку между могилами. Его губы поджимаются в приступе скрытности, от которой по спине Кима бегут нежеланные мурашки. — Хенджин… — Я ждал, когда ты спросишь, — сглатывает. — Просто… совсем не знаю, как ты на это отреагируешь. Страх. Все, что ощутил Ким, только и успев вернуться к жизни, было страхом, всецело захватившим его болящее тело. Стук, стук, стук — так неровно билось его сердце, заведенное чужой магией. Казалось, оно готово остановиться вновь. — Время здесь и в том измерении идет по-разному, — старательно объясняет, стараясь вложить в голос как можно больше спокойствия. — Прошло пятнадцать лет, Сынмин. Мне очень жаль. Воздух, который пианист с ужасом вдохнул поглубже, застрял где-то в трахее, а легкие будто вмиг заполнились жуками, червями и мухами, что проникли в его тело через разложившуюся кожу за годы, проведенные в земле. Ужас. Сынмин потерялся в ужасе. Он пропустил все, абсолютно все: их лучшие годы жизни, их взросление и становление вместе; он пропустил пятнадцать лет мира, который развивался с каждым шагом и, на удивление, не погиб за время его отсутствия. А что если Чонина больше нет? Если его и хранителей убили те люди, которые гнались за Джисоком, добрались когтистыми лапами и до них? Если они пострадали? Нет, только не это. Вдруг воздух, что застыл вокруг Сынмина белым шумом, треснул от несдержанного смеха. Растерянные карие глаза с почти осязаемой злобой уставились на Хвана, закрывшего искаженное в широченной улыбке лицо большой ладонью. — Ты бы видел свое лицо, чувак! — истерически пролепетал бог, почти падая на землю от забавы. Да он издевается. — Я убью тебя, — глаза Кима медленно закрываются от моментно улетучившейся тяжести. — Да я чуть повторно от инфаркта не умер, придурок! — Да ну тебе, — кривится в ответ, наблюдает он за тем, как Сынмин, держась за недавно забившееся сердце, сгибается пополам. — Четыре дня прошло, четыре. Они даже соскучиться по тебе не успели! — Сходи нахер, пожалуйста, — выплевывает недовольно Хенджину в лицо, забывая о его божественной сущности. — Схожу, схожу, только тебя сначала домой отведу. Хван мотает головой и закатывает глаза, выдавая из себя саму невинность. Да, с юмором у него были определенные проблемы, и Сынмин очень жалел, что стал его жертвой в самый, что б его, неподходящий момент. Ну нет, теперь он ни за какие деньги ему не поверит. Вдох-выдох. Пошутили и можно возвращаться к серьезности. Сколько бы Ким не умирал, опасность с горизонта не исчезала.

***

На календаре пятница. Хороший день и предвестник шумных вечеринок и столов, полных алкоголя. Бары, клубы, короткие платья и расстегнутые рубашки. Деньги на стойке и терминалы официантов. Приглашения уединиться и поехать в ближайший отель на ночь. Живая ночь и смех, доносящийся из-под окон. Чонин хотел, чтобы они все к черту вымерли. Чтобы на Землю упал метеорит размером с луну и снес абсолютно каждую страну с лица планеты и уничтожил каждое живое существо. Кроме котов. Коты не заслуживали смерти, и если они все исчезнут — цивилизации придет конец. Сынмин очень их любил. Это был четвертый день без него. Это была двенадцатая пачка сигарет и восьмая банка пива, одна из которых, из мутного стекла, была разбита в пьяном бреду о пол на кухне. Чонин упал на разлетевшиеся осколки коленями и оставил себе, наверное, шрам. Рана была глубокой, резкой, с рваными краями и торчащей кожей. Тогда за пару минут пришел Чан: он почуял что-то неладное, однако как только ломанулся к Яну и попытался залечить порез, тут же отгреб ответ в виде грубого удара в плечо. Как бы блондина не шатало, он все еще был в состоянии четко и хорошо раскидываться кулаками — хороший знак. Тогда Бану пришлось заштопать его вручную. Под маты, ругательства, проклены, а еще просьбы никогда не бросать его одного. — Мне страшно, — признался тогда Чонин, не соображая ни грамма. — Из-за чего? — Бан оторвал взгляд от кровавой раны и на мгновение сосредоточил тот на побледневшем сонном лице. — Я до конца жизни один буду… Сынмин не вернется, я убил его своими руками, — парень протягивает растерянно к Бан растопыренные в пальцах ладони и плачет: — Меня никто кроме него не любит. — Я люблю тебя, — хватает он круглое лицо. — Слышишь? Я тебя люблю. Ты не останешься один. Никогда. Чонин жалел о сказанном. Его прежде никогда так сильно не вело от несчастных баночек пива. Он пообещал себе никогда больше не касаться его. Обещание глупое, между делом, он его не сдержит: сдастся уже за день-два. Это оценка была ближе к реальности, чем попытка взять себя в руки и попытаться построить планы на ближайший месяц. Он не восстановиться. Сердечная потеря ранит иногда слишком сильно, чтобы что-то было способно ее залатать. На сердце не наложишь швы, его не удалишь и не поремонтируешь. Безвыходь в натуральном ее проявлении. Глушь, тупик и одиночество. Абсолютная пустота и… боль. Сон приходил лишь в те мгновения, когда алкоголь просто выключал его сознание, а он терял бдительность и просто падал на кровать, не думая. Однажды он едва не поджег простынь уроненной во сне сигаретой, однако та потухла достаточно быстро и задолго до его пробуждения. После он обнаружил лишь дыру в белой ткани и прожженный наполнитель матраца. Пришлось все очень быстро скрыть от хранителей, иначе они бы и шага из его дома не ступили. Минхо и так наложил слои непонятной магии не только на балкон, куда теперь Ян мог выйти под строгим наблюдением, а и на ножи, зеркала, шприцы и даже бритвы. Это было последней степенью маразма, который панически их захватил. Чонин очень хотел понять их. Более того, он даже понимал, даже верил в лучшие побуждения и мысли, но все блекло на фоне понятного факта: он просто хотел умереть. Что же, книжник был вправе взять себе награду: говоря о чужих суицидальных наклонностях, он более чем прав. Однако Ян был изолирован от любых способов наложить на себя руки: строгая охрана, выход на улицу только в сопровождении Феликса, который, пусть раньше не очень-то следователя и любил, за последние дни проявил больше заботы, чем за предыдущие годы. Им по-прежнему не хватало общих интересов и мыслей, однако даже сидя в компании друг друга молча, становилось удивительно комфортно. Чонин совершенно ничего не знал о семье Ли, однако тот казался высококвалифицированным спецом по вопросу потери кого-то невыносимо важного. Ни единой слезы не скатилось с его лица в присутствии других, ни один раз он не нарушил строго лишенного эмоций лица, только стоял в стороне. И он ненавидел себя за это. Ким Сынмин был первым и последним человеком на планете, который видел его слабость. Первым и последним человеком, у которого было право быть рядом в момент, когда больно так, что жизнь способна оборваться. И да, Феликсу было больно. Слишком сильно, чтобы полагаться на болеутоляющие и травяные чаи. Но Сынмина рядом не было. И Ли не было кому об этом рассказать. Потеря глупого мальчика, упавшего на футбольном поле от удара мячом по пустой звенящей голове сломала его у основания. — Я отключился ночью в твоей машине, — смех типографа, кажущийся лишь немощным умирающим хрипом заполненных водой легких, ударил по ушам. Чонин приподнял тогда на эту новость брови и недовольно зафырчал: — Верни ключи от моей машины. — Чан не разрешил, — отказал ему Ли, закусив и без того распухшие от болезненных укусов губы. Он часто страдал этим недугом: кусать те до самой крови и глотать ее, пока не надоест, а днями после мучиться от жгучей боли изнутри на щеках и рядом с деснами. — Я-то исполню его просьбу, но я надеюсь, он поймет, что тебя вряд ли что-то остановит. — А ты прям и ждешь? — впервые за прошедшие сутки на лице следователя появилась улыбка. Оскал, скорее, хищный и задумчивый. Феликс испугался собственной правоты. Горестным было то, что Ли не знал, что именно ответить Яну в тот момент. Это был второй день отсутствия Сынмина в их жизнях и программист очень смутно представлял свое будущее дальше. Еще более размытым казалось ему будущее Ян Чонина. Настолько размытым, что он по-настоящему сомневался в том, что оно хоть в проекте могло существовать. Факт этот пугал сильно, он был жутким, непоправимо ужасным, но Феликс с трудом мог управлять собственным мозгом. Всю свою жизнь он был тем, кого хвалили за исключительные умственные способности, за рациональность и склонность рассуждать логически. Это автоматически отрицало наличие сердца в его груди или где бы то ни было. Вот только что-то сильно болело, когда он увидел лучшего друга мертвым. Что-то разбилось в неком секторе его тела и раздробилось в пыль от мысли, что неразумно брошенная Яну фраза была ближе к правде, чем к выдумке. Если Чонин захочет умереть, его остановить никто не сможет. Кроме одного человека. Который… увы, был мертв. С их разговора прошло больше суток, слова быстро выветрились из застывшего душного воздуха, и оставили Яна одного. Их эхо заглохло на подсознании, потеряло большую часть своего действительно важного значения, и блондин просто надеялся, Ли ничего не расскажет хранителям. Иначе он отгребет проблем по самую макушку и получит по шапке. В этой ситуации он ощутил себя ребенком, вернулся мысленно в годы своего раннего детства, когда, ссорясь с другими ребятами из детского дома, парень знал: кто прибежит к воспитателям раньше, тому и поверят. Но почему-то он никогда не спешил быть первым. Громкий, почти агрессивный стук ударил по входным дверям широкими сильными кулаками. Яну вмиг показалось, что кровать, на которой он, свернувшись в позе эмбриона, пытался игнорировать все в реальности, подпрыгнула на светлом полу. Это точно не были Бан или Минхо: им дверью пользоваться так вовсе не обязательно — явились из тени и дело с концом. И точно не был Феликс, ведь так часто в гости на надзор он бы не явился. Тогда кто? Впрочем, вопрос, ожидаемо возникший в голове, быстро померк, как пламя спички. Ведь Чонину и близко интересно не было, кого могло занести под его дверь. Только и успев об этом позабыть, игнорируя стук, тот раздался вновь с такой же отчетливой силой. — Иди прочь… — прошептал под покрасневший нос без капли заинтересованности. Он просто хотел, чтобы все вокруг замолчало, чтобы погасло и отдалилось так далеко, чтобы не сметь коснуться его кровоточящей души, в которой Ким Сынмин по-прежнему был жив. И будет жить там абсолютно всегда. — Ян Чонин! — голос, вмиг разнесшийся из подъезда по ту сторону двери заставил оторвать голову от одеяла и прислушаться. Он слышал этот голос. Очень давно. — Я знаю, что ты дома! — продолжает прикрикивать, сознательно понимая, что его слышат. — Некрасиво будет не пустить старого друга на порог, — смеется напоследок и не стесняется делать из всей ситуации шутку. Чонин знал этот смех. Слышал его в последние дни пребывания Анубиса на Земле. Забыть его значит потерять смысл помнить вовсе. И тормоза в распухшей от неконтролируемого плача сутками подряд, что перетекали изо дня в ночь и смешивались на забрызганной палитре, сорвало. Ян прыгает на пол, ломиться сквозь комнатные двери к прихожей и, не размышляя совершенно ни о чем, проворачивает замок и распахивает черные двери, едва не задевая стоящую по ту сторону фигуру. Улыбка, что сверкнула на него без надменности и гордости, а скорее наполняя коридор теплотой давней дружбы, оказалось холодной повязкой на каждый ожог его пламенных слез. — Хенджин… — шепчет тихо, самими губами, что подрагивали от одной лишь мысли о причине его визита. — Да, он самый, — продолжает лыбиться подобно довольно коту. — Давно не виделись, рад снова повстречать тебя. Впрочем, видок у тебя, конечно, треш какой жалкий, — высоко поднимает брови, обводя Яна с ног до головы и честно, бессовестно издеваясь. — Хотя, забудь. Не принимай близко к сердцу. Я тут, — замялся мило, — в гости пришел. А как я знаю, у вас людей не принято приходить в гости с пустыми руками, поэтому я принес сладкий пирожочек. Наверное, Хенджин даже близко не мог представить, насколько неловко и странно прозвучало его сравнение, граничащее с комплиментом, однако оно достойно ввело Чонина в нужную кондицию испанского стыда и обиженного непонимания. Но он не собирался оставлять все на бедного Яна, замершего с остекленевшими глазами. Разумеется, он взял ситуацию в руки. Как-никак, из-за него эта встреча вовсе смогла состояться, и он сделает все, чтобы она прошла в атмосфере, полной счастья и теплоты, которую, следователь думал, никогда не ощутит рядом снова. Хван перенимает ручку двери, которую все это время Чонин держал, как спасательный друг, и раскрывает ту шире, с безумно счастливой улыбкой показывая зареванным глазам, окруженным красной дымкой, то, зачем он сюда и пришел. Время — течения, которою невозможно обернуть назад. Перемена ее направления несет за собой последствия, которые нельзя предугадать. И когда смерть приходит, мантией закрывая душу, ей нельзя перечить. Это обязательно аукнется нарушителю порядка и напомнит о том, что цикл обязан завершиться. Но Хенджин не боялся того, что может стать ценой за Кимово воскрешение. Ведь оно безусловно того стоило. — Привет, милый, — шепотом. Тихо. Едва слышно. Сказано его настоящим голосом. Сынмину было трудно подобрать слова, и ему, безусловно, не хватило того времени, которое они с Хваном потратили, пока шли к его дому. Все равно казалось, скажи он что угодно, все будет не таким, не совсем правильным, не таким нужным и важным, поэтому он просто… сказал ему «привет». И этого было достаточно. Крупная дрожь сковала тело, пронизав его током до самых кончиков пальцев на руках, которые накрыли раскрывшиеся губы. Слезы в то же мгновение брызнули из глаз, что нерушимо смотрели в наклоненное вбок милое лицо. Чонин замерз, заледенел, стал статуей из холодного мрамора, который норовил разбиться от легкого касания. Но Сынмин не побоялся прикоснуться. Нежно, трепетно, с боязнью, но сквозь тонкую кожу ощутимой любовью, которую, Чонин думал, он потерял навсегда. Ким рвано вдыхает, когда Ян обессиленно падает, но ловит так же быстро, как молния соприкасается с верхушками светлых домов. — Ни-ни, все в порядке? — спрашивает скорее по привычке, ведь смысла особо не было: одного взгляда хватит, чтобы понять, что нет. Но младший продолжал смотреть в его румяное лицо, активно искажающееся в живой привычной мимике. Следователь подушечками пальцев проводит по его скулам, проводит линию от челюсти, очерчивая губы и ведя неспешно к вискам, что пульсировали от страха за его состояние. Кровь в его жилах мчалась к сердцу и обратно. Оно билось. — Ты реален… — Ким слабо различает слова, однако не осмеливается переспросить. — Ты ведь не думал, что я правда оставлю тебя? — брови заламываются домиком, глаза мелко слезятся. Блестят, подобно звездам, на которых он едва ли не побывал. Да, звучало захватывающе, так, будто ты способен облететь всю галактику, разгадать ее секреты, но Сынмин уверенно бы отказался от заманчивого предложения. Он не готов. Точно не сейчас. Единственной звездой, которую он бы хотел держать в своих руках, был тот, что сидел на полу в его объятьях старшего и плакал. Надрывисто, протяжно и безутешно. Ким коленями обхватывает чужие, прижимает хаотично вздымающуюся грудь к своей и дает отчетливо понять: он никогда не уйдет.