Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Это было сном. Чонин резко открыл глаза и вдумался в то, что произошло некоторым часом ранее: Анубис, стоящий на его пороге с родной шакальей улыбкой, а за его спиной — любовь всей его жизни, в сердце которой он попал смертельной пулей из боли и слез. Сынмина рядом не оказалось. Он был в кровати абсолютно один. В холодной, запутанной и мятой кровати, которую, кажется, давно пора бы перестелить. Ян не мог заставить себя. Простыни, наволочка для длинной подушки, покрывало и плед — они пахли Кимом, его телом, его теплом, его касаниями. Они были мягкими, как его смех и улыбка, которую следователь стер с лица Земли, норовя уничтожить все воспоминания о самом светлом явлении в мире. О Ким Сынмине. Это все было сном. Лицо падает в ладони, пальцы впиваются в глаза. Да, это всего лишь выдумка его мозга, что не может справиться с потерей, от которой сердце, едва бьющееся сквозь приступы всепоглощающей тоски, способно вскоре остановится. Ничего из этого не могло быть реальностью: люди не воскресают. Хван Хенджин был сном и его чудо тоже. Все это было ложью его коварного разума. Он снова оборачивается темной стороной. — И это гол! — последим, чего Ян ждал, так это услышать голос радиоведущего, что особо заметно доносился из кухни. Неужели он не выключил телевизор? Глупо. Он же даже никогда не включает его. Наверное, хранители. Мимолетно дернув щекой, Чонин упал обратно на подушку. Да, наверное, кто-то из хранителей снова забрался в его квартиру, и наводит здесь свой порядок, мешая ему спать. Ведь Чонин не хотел просыпаться. В его сне Сынмин был жив. Хотелось крикнуть что-то неразборчиво и очень возмущенно. Попросить сделать тише или выключить гребанный телевизор, однако сон все равно не вернется, а значит, разве был смысл снова попытаться уснуть? Разве что, если навсегда. Только это сделать не удастся совсем никак, когда его дом под надзором обладающих магией всевидящих существ. Ему снова придется терпеть очередной день на Земле. Босые ноги опускаются на пол. Спина болит не на шутку сильно, как и колени, будто Чонин приземлился на асфальт раз двадцать и вдобавок разносил по всей стране мешки с картошкой. Феликс как-то говорил: депрессия часто проявляется болью в теле на первых этапах. Ян отвечал, что ему стоит закрыть свой рот и не пояснять за психологию, потому что это выводить из себя еще сильнее, даже чем его формальное присутствие рядом. — Выруби эту кричалку, по-людски прошу, — просматривая путь одним глазом, Чонин останавливается за спинкой светлого дивана, расположенного на кухне параллельно стене, прямо напротив небольшой плазмы. Приоткрыв глаза и удостоверившись, что трансляцией был именно матч между Канадой и Аргентиной, следователь еще раз пожалел, что не умер этим утром. Взгляд опускается ниже, к самому дивану, отыскивая средь белых подушек черное пятно. Да только головой парень смекает быстро: небольшая черная макушка не была похожа ни на Чана, ни на Минхо, ни уж тем более на Феликса. Волосы Минхо были темно-красными с самого его сотворения, волосы Чана были волнистыми и пористыми, похожими на его собственные, как облако, а Феликс просто был шатеном. Нет. Невозможно. — Оу, я разбудил тебя? Сорян, чувак, — голос. Чертов голос. Ноги снова норовят подкоситься. Сердце, даже если билось до этого, прямо сейчас опасно могло остановиться, и тогда Анубису пришлось отыскать очередного человека, дабы вернуть к жизни и второго свидетеля. За вторую проделку его уж точно по голове не погладят. Глаза, глянувшие на Яна из-за плеча, были чем-то невероятно родным. Забытым, как старая дружба, никогда не выходящая из головы и поселившаяся на подкорке. Это был Хенджин. Тот Хван Хенджин, с которым они удивительно подружились в стенах морга и следовательского кабинета. Ни изменившийся ни на год, ни постаревший, ни сменивший стиля. Такой, каким и был, когда Чонин видел его в последний раз. Но когда был этот «последний раз»? Два года назад или… Дверь ванны хлопнула. Ян бросил взгляд туда же и, замерев, был готов поклясться, что прямо сейчас потеряет сознания. Вина, что по пятам преследовала его тенью прошедшие дни, заставляла отсчитывать минуты, отдаляющие его от Сынмина все дальше и дальше. Эти минуты эквивалентно приближали его собственную погибель и все, о чем Ян мог думать, это как бы приблизить ее скорее. Он искал способы, думал, как уйти от взгляда своей охраны, пытался найти тот момент, когда оборвать свою жизнь будет наиболее просто и выгодно. Но в то мгновение, Чонин понял, что все было зря: он уничтожил себя изнутри, чтобы стоять на том месте и понимать — его жизнь зависит от человека, который находится прямо перед ним. Это не было сном. Шаг. Ноги ватные, кости в них плавятся. Дрожь, блуждая по телу волнами, останавливается под сердцем, током прошибая каждую действующую мышцу. Сынмин ловит его. Быстро, ступив навстречу. Он словил его, спас от возможного падения и прижал к себе, сложив руки поверх лопаток и откинув мокрое после душа полотенце на пол. Безделушка. — Я здесь, — шепотом в шею. — Я с тобой. Чонин вжимается всем телом, заводит ладони за чужую спину и оборачивает вокруг талии. Подушечками впивается в серую футболку. Ползет выше, обходит плечо, впутываясь в отросшие черные волосы, мокрые после мытья. С них капли падают за шиворот и щекочут кожу вдоль позвонков, по которым проводит неспешно Чонин; Кима бросает в дрожь, а он лишь сильнее обнимает любимого и дышит им, дышит, дышит, чувствуя, как жизнь заполняет его легкие, вены, кости; она кружится вокруг его головы и не отпускает. Она — карусель, на которой не страшно вздыматься к самому небу. Сынмин слишком хорошо знает, что Чонин всегда его поймает.

***

— Сколько я спал? — блондинистая голова удобно устроилась на медленно вздымающейся груди, пока пальцы Кима неспешно перебирали сухие волны на затылке. — Семь часов, — с улыбкой отвечает. — Я успел сходить к Минхо, напугать Чана до полусмерти и даже получить в нос от Феликса. — Что? — Ян, заулыбавшись, поднял глаза на старшего. — Да! Правда, это было моей ошибкой. Я зашел к нему домой, достав ключи из тайника, потому что он не открывал, а он, подумав, что я грабитель, выскочил и всандалил мне кулаком в лицо. Неисправимый, — выдыхает, прикрывая глаза и признавая в своих словах заметную иронию. — Пришлось останавливать носовое кровотечение. — Он всегда особо сильно любил тебя, — Ян считает пальцами чужие ребра и мечтательно смотрит в пустоту. Кажется, ему бы стоило раздобыть машину для заморозки времени просто для того, чтобы остаться на дольше в этом моменте: он, Сынмин, разбросанные покрывала. Анубис не ушел по весьма понятным причинам, продолжая смотреть матч на кухне, да его, на самом деле, никто и не прогонял. Он вел себя тихо и призрачно, не мешал и не заглядывал к парням, чем бы они там не занимались, даже если все, что они делали, это лежали, как две слепившиеся коалы. Ким кивнул молча на слова. Он не думал, что когда-то это измениться: Феликс стал первым человеком, который полюбил Сынмина таким, каким он был и какой он есть сейчас. Его любовь была особенной, с нередкими приступами агрессии и ссорами, но пианист, задумываясь, не думал, что кто-то мог бы стать ему другом лучше, чем Ли Феликс. И когда он без приглашения после собственных похорон явился к нему в дом и получил в нос, это не повлияло на то, как на него посмотрел старший. В его глазах был страх, что-то испуганное, перемешанное с надеждой. Он боялся, что это окажется сном. Впрочем, стоило коснуться Кима за руку и с дрожью отнять пальцы назад, типограф быстро смекнул, что только что едва не сломал нос восставшему из мертвых лучшему другу. И тогда все вернулось на круги своя. Несколько другой была реакция Минхо и Чана. И это заслуживало целой киноленты, потому как книжника Ким на пару с Анубисом обнаружил, на минуточку, под кайфом рядом с тлеющей стеклянной трубкой, напичканной сухой марихуаной. Сказать, что Сынмин удивился — промолчать. Кажется, он был на грани злости, однако вовремя себя осек. Привычкой с самого детства было ставить себя на место того, кто пострадал; Ким не знал, откуда он взял непонятное умение, но именно оно отделило его и страшное желание накричать на Минхо с сокрушительным раздражением в голосе. Его вовремя дернул за рукав Хенджин, по-доброму глянув на пианиста из-под лба. И тогда Ким замер, пошатнувшись. — Вау, — протянул Ли, прижимая колени к туловищу и падая глубже в любимое кресло. — Знатно эта штука накрывает. Глубокий вздох. Сынмин не мог позволить себе сорваться на том, кто, казалось, потерял себя в моменте, когда он погиб. Вина — парень чувствовал, как она заполнила комнату и запечаталась в стенах плесенью. Минхо чувствовал вину за то, что не спас. Свидетеля не стало, книги нет, ему не вернутся на Землю. И единственный выход — умереть следом, а этого, по предположению самого пианиста, не позволил хранителю Чан. Значит, он искал другие способы забыться от боли, что сокрушила его — несокрушимое существо без чувств. — Тебе нужно прийти в себя, дружище, — Сынмин заправляет прядь красных волос за его ухо, наклоняется к полусонному лицу, бледному, лишенному красок и родного взгляда полного любимого пренебрежения. — Не хочу, — нахмурился в ответ. — Тебя не будет в реальности. Ким сжал зубы. Желваки на его лице заиграли, скулы свело судорогой, а сердце, которое Хенджин заставил вновь забиться, облилось кровью. Умереть было его худшей идеей. — Где Чан, Минхо? — На работе, — бурчит с заметной обидой. — Он делает вид, что ничего не произошло! Он… убегает от меня и всего, что терзает внутри. Ведет себя, как слабак, что прикидывается сильным. — Можешь позвать его? — Ким склоняет голову к плечу, внимательно заглядывает в затянувшиеся наркотической дымкой глаза, что стеклом смотрели на него и подрагивали. — Если он увидит меня таким — начнет опять свою тираду. — Я обещаю, что не начнет. Минхо тихо смеется, отворачиваясь и устало ложась на большой подлокотник. Он был достаточно небольшим, чтобы компактно уместиться в кресле поперек, пытаясь заснуть в кайфе выкуренной травки, что окунула его в мир, который он безвозвратно потерял. — Как ты можешь это обещать? — с вопросом вглядывается в Кима. — Тебя ведь здесь нет. — Минхо, ты веришь мне? — серьезный вопрос слабо и неприятно развеивает дымку в разуме книжника. Долгая секунда проходит в тишине. Ли неотрывно смотрит в, как он считал, ненастоящее лицо и улыбается вопреки тому, что радость он мог почувствовать, лишь накурившись. — Всегда. И Минхо позвал Чана, потому что доверился галлюцинации, которую мечтал увидеть. Потому что Ким пообещал ему, что будет в порядке. Ли знал, что он врал, знал, что его не было рядом взаправду, но он поверил, потому что это был единственный способ оставить его тень в своем сознании хотя бы на несколько лишних минут параллельно с мыслью, что на самом деле Сынмин никогда не вернется. И когда Чан, испугавшись непредвиденного сигнала от возлюбленного, появился из межпространства и тут же глазами наткнулся на Кима, рядом с хитро улыбнувшимся Анубисом, что-то внутри непредвиденно треснуло. Он не поверил: не смог принять то, что видел после того, как сам держал его мертвое тело на своих руках. Протянутая ладонь трепетно коснулась Кимовой груди где-то в области сердца, где-то посередине. Пальцы переняли импульс и на мгновение засветились белым светом. Сынмин был настоящим, Сынмин был живым. Бан мгновенно прижал его к себе в следующий миг, сжав плечи крепко-крепко, и держал до тех пор, пока Ким не закряхтел о том, что не может дышать. — Ты вернул его, — шепотом обратился хранитель к Хвану. — Да, — беззаботно пожал плечами. — Его время еще не пришло. С Минхо наркотический эффект Бан сумел снять быстро. Рассеянное внимание ничего не понимающегося книжника еще надолго останется в голове Кима, однако он не станет над этим подшучивать: обидеть Ли вероятность большая а это, к тому же, довольно опасно. Единственное, что сделал красноволосый, это с ног до головы окинул пианиста взглядом, зарылся в короткие волосы и, ахнув, собрал все атрибуты для курения, лежащие на столике перед креслом, и выбросил те прочь в окно под полностью ошарашенный взгляд зеленоглазого. — Ты ничего не видел, — пригрозил он ведьмаку пальцем. — И мы не будем это обсуждать. Есть дела… — и, переведя глаза на свидетеля, Ли тепло улыбнулся, — по важнее. Впрочем, после Сынмин все равно убежал домой, потому что чувство, будто по его спине все еще сыпется сухая земля, никак не отпускало. Ему нужен был душ и строгий рассказ о том, что произошло за дни его отсутствия. Хранители не отпустили Кима так просто и усадили в машину, по дороге рассказывая обо всем случившемся. С учетом всего, произошло мало, и брюнет хорошо это понимал. Самым важным, наверное, было и остается тот факт, что Квак Джисок был лично отправлен Чаном на их родину — во Вьетнам. Там его приютила местная старая ведьма, которая давно должна хранителю небольшой долг. Все было более чем выгодно: Квак в безопасности в забытой богом деревне на воде, долг оплачен, а женщине еще и перепал молодой и очень даже умный помощник с магией. Сам Джисок ничего не прокомментировал. Он просил только кое-что передать Чонину, зная, что они, наверное, увидятся либо не скоро, либо никогда. «Смерть спасла Сынмина, но ты жив, а значит — ты в опасности» — Чан процитировал короткое послание, которое сам Ян даже не послушал. Сразу после юный чтец был доправлен в место своей секретной ссылки. Не изгнание, но отречение; не тюрьма, но сырое одиночество среди гор и воды. — Думаете, опасность, о которой он говорил, все еще есть? — Ким вылез между передними сидениями и с интересом уставился в Банов профиль. — Да, — понуро кивнул. — Меня, честно говоря, поражает то, как ты буквально несколько часов назад восстал из мертвых, а уже пытаешься вернуться в строй и решить эту загадку. — Пока в нашем распоряжении есть Анубис на Земле, мы можем попросить его помочь нам разобраться с этим, — парень кидает взгляд на расслабившегося Хвана, который, услышав свое имя, удивляется. — Эм… — бог неуверенно затягивает. — Прежде, я бы все-таки хотел кое к кому зайти. Ким, усевшись назад на свое место, упал на двери спиной и сомнительно на него засмотрелся. Лицо у Хенджина невинное, скорее неловкое и даже детское; внушает доверия и снова подтверждает: Анубис на этой планете был человечнее некоторых людей. А то, о ком парень говорил, загадкой ни для кого в машине не было. Все молчали из скромной вежливости и нежелание наносить Хвану травму первой любви. Да, он говорил о Ли Феликсе, к которому не успел попасть по причине просьбы присмотреть за уснувшим Чонином. Прямо сейчас, безусловно, им стоит вернуться домой к Киму, однако после ни пианист, ни хранители держать его не станут. От этом богу любезно сообщила усмешка, медленно растекшаяся по лицу брюнета. — Тогда нам стоит возвращаться к делам, — Чонин поднял голову и полными смелости глазами загляделся прямо в чужую душу. Ким засуетился; бросив взгляд на настенные часы напротив, парень повел бровью, признавая, что для одной вещи у них точно есть время до конца дня, да только одна мысль не давала двигаться… — Ни-ни, — парень негромко зовет, хватая готового резво спохватиться младшего за руку. — Ты уверен, что готов так быстро вернуться в строй? Ян сперва удивился: почему это он должен прохлаждаться тут, пока Ким и хранители с Феликсом в опасности? Разве что-то может помешать ему прямо сейчас встать, собраться в гости к Чану с просьбой помочь в задуманном деле, если оно довольно срочное и требующее к себе внимания? Однако осознание медленно закралось в голову, холодком пробежалось по костям. Тяжелая голова склонена к плечу, следователь задумался о том, что его глаза наверняка все еще покрасневшие и опухшие. Нужно приложить лед, дабы не спугнуть кого, да и слабым не показаться перед тем, к кому он по правде собирался. — Пока ты рядом все другое теряет значение, — Ян аккуратно наклоняется над чужим лицом, зарывается пятерней в густые пряди и неглубоко вдыхает с замиранием сердца: он никогда не видел человека красивее, чем тот, кто лежал подле него. — И если тебе что-то угрожает, даже если что-то далекое и совсем непонятное, я Землю выверну наружу, но с корнем вырву эту опасность. Пухлые губы приземляются на чужие приоткрытые. Долго, сладко, как медом по горячей коже под весенним солнцем. С любовью. С нежностью. — Тогда нам стоит снова забежать к Чану на чашечку чая, — едва оторвавшись, шепчет старший. — А тебе стоит пояснить, что ты удумал. — Небольшой трип в Аннамские горы, как тебе? — Чонин перемещает руки на талию пианиста и с прищуром заглядывает в улыбающееся лико. — Звучит… очень многообещающе. — Тогда нельзя терять и минуты, — последний короткий поцелуй отдается эхом причмокивания в голове, а комната за секунду шуршит уличной одеждой и звонками в дом ведьмака на пенсии.

***

— Здесь красиво, — Сынмин внимательно следит за своими шагами да глядит под ноги, боясь ненароком улететь прямиком в воду, что светлым морем разлилась под ними. Ким с особым восхищением рассматривал природу вокруг: они шли уже около семи минут, доходя по суше до невысоких прибережных мостов, напоминающих широкие причалы. Это была деревня, стоящая на воде в окружении низких зеленеющих гор в Аннамском хребте, где-то на западе. Кажется, в нескольких десятках километрах от берега Южнокитайского моря. Стоило свидетелям явится на порог книжника на этот раз вместе при полной готовности сразиться с водным ведьмаком прямо в ту секунду, Чан понял, что не готов останавливать их или просить остыть. Через короткий отрезок времени зеленоглазый уже прокладывал им путь к горам, в которых лично и надежно спрятал Квак Джисока. Зеленеющие холмы вырастали из кристальной воды и тянулись острыми скалистыми верхушками к небу, а ближе к песку разливались пологими склонами. Свидетели могли видеть сквозь воду неглубокое дно: вода переливалась спокойными светлыми волнами и казалась усыпанной диамантовой пылью, что плясала на солнце и эстетично выгибалась под его лучами. Мосты, которые формировали из себя улочки в маленькой деревне, могли показаться хлипкими, стоящими на полусгнивших балках, однако под шагами даже не скрипели. Низкие одноэтажные домики стояли на воде довольно хаотично, не соблюдая какой-либо порядок, а скорее напоминая разрастающееся молодое дерево, что в центре своем имело круг для кострища и сборов всех в поселении. В это время большинство из жителей было на улице: люди выходили к выращиваемым культурам ближе к суше, следили за погодой и вместе плели корзины для плодов, которые росли на берегу чуть ли не на каждом шагу. Чонин обратил внимание на одежду местных: натуральные ткани, легкая обувь, а то и ее свободное отсутствие, шляпы с широкими полями, однако кое-что бросилось в глаза особо сильно. В деревне не было мужчин и детей. Им встречались одни лишь женщины да молодые девицы с распущенными темными волосами, что могли касаться их талии. И это казалось несколько подозрительно. — Тут так экзотично, — мечтательно и совсем беззаботно продолжал Ким, осматривая все вокруг. Он не обращал внимания на то, как его взглядом провожают местные, как тихо перешептываются и с улыбкой смотрят вслед. — Будто в другой мир попал. — Чан, — куда серьезнее был голос Чонина, которым он позвал ведьмака, приблизившись к чужой спине. — Почему тут нет мужчин? Не могли же они прям все уйти за продовольствием? К большому Яновому удивлению, Бан заулыбался, кинув через плечо взгляд в нахмуренное подозрительное лицо. — Не беспокойся, прошу тебя, — спокойно отмахнулся. — Это селение племенных ведьм, Чонин. Следователь с острахом столкнулся глазами с молодой девушкой, которая стояла около входа в один из больших домов. Ее смуглое лицо было круглым, безупречно милым и мирным, совсем не казалось опасным, однако Чонин не знал, что было у них на уме. Пришлось держаться ближе к Чану и стараться не поднимать глаза. — Им всем минимум лет семьсот, а одна из них, старейшина, была обязана отплатить мне за одну помощь, поэтому я попросил приютить Джисока на… неопределенное время. — Почему ты думаешь, что никто кроме нас и Минхо не знает, что он тут? — Ким, задумавшись, задался вопросом. — Это место особенное. Эти ведьмы, они хранят это место, как обет. Это их дом, куда они не пускают чужаков. — А мы типа не чужаки? — Чонин быстро потемнел от подозрений. — Мы быстро зайдем и уйдем. К тому же, некоторые знают меня, поэтому… Я надеюсь это не вызовет никаких проблем. Ох, кажется, мы пришли, — мужчина улыбнулся вдаль, где на плетеном стуле сидела довольно старых лет женщина в длинной юбке. Чан чувствовал себя расслаблено. Его ничуть не смущали взгляды, брошенные в спину; знание о том, что вокруг находились такие же существа, как и он, больше успокаивало, чем настораживало. Бан понимал волнение Чонина: у Яна была внутренняя «чуйка» на магию вокруг, как и у других было умение слышать магию в его жилах. Никто просто не учел, что свидетель не имел понятия, как ей пользоваться, ведь сила в его груди была более чем неуправляема и, может быть, даже могла оказаться опасной для окружающих и, в первую очередь, него самого. Впрочем, хранитель не думал об этом, пока ничего непоправимого впредь не происходило. Следователь был хорош в травах, которые формировали защитные щиты, в чем-то лечебном, однако почти никогда не проявлял способности ведьмака, что и оставило мысли о его способностях где-то на задворках сознания. — Xin chào, thưa bà, — с почетом обратился ведьмак к женщине, низко поклонившись. Решив не рисковать нарушением традиций, свидетели последовали примеру Бана, подарив старейшине поклон. — Phù thủy đã đến để đưa cậu bé trăng đi? — губы ведьмы растянулись в догадливой улыбке. На первый взгляд она казалась мирной и доброжелательной, глядя на них солнечными глазами, полными доверия к старому другу. — Vâng, thưa bà, — Бан коротко кивает. И, глубоко вздохнув, старушка закивала, возвращаясь к плетению. — Ты забираешь у меня такого хорошего помощника, Чан! — свидетели не ожидают услышать с уст старейшины знакомый язык, однако это приятно удивляет. — Простите, Вьен Нгок, однако Джисоку предстоит сложное расследование и расхлебывание каши, которую он сам заварил. — Он хороший ребенок, ведьмак, будь добр с ним, — женщина кивает на заднюю часть моста за своим домом, призывая заглянуть именно в ту сторону. — Он там. Бан признательно кивнул, быстро обходя стену и оказываясь на долгом причале. Женщина не соврала: ведьмак нашел Квака на привычным для местности делом — за корзиноплетением. Даже учитывая то, что сам Чан был из этих краев, ему было интересно, занимаются ли тут чем-то кроме плетения корзин. — Как ты? — ведьмак присаживается на причал рядом с юношей, который старательно его игнорировал. — Дай угадаю, Сынмин воскрес? — Джисок ненадолго останавливается, заглядевшись в лазурную воду. — Угадал… — И ты заберешь меня, чтобы использовать в своих целях? — Я не собираюсь использовать тебя, Джисок, — ведьмак возмущенно принялся отрицать. Безусловно, они с чтецом не успели выйти на прежнюю волны дружбы и взаимопонимания, однако зеленоглазый не мог допустить, чтобы младший считал, что от него нужно только и только выгода. — Нам нужна твоя помощь. Квак медленно вздохнул, выпуская на волю мысли, что не держали его в напряжении последние дни. Он уже приготовился прожить в этом месте всю свою жизнь среди ведьм, которые очень любят целовать его лицо просто потому, что он молод, красив и у него нежная кожа. Казалось бы, ради собственной безопасности такое можно было бы и стерпеть, однако кто сказал, что интерес к оставленному на их берегах юноше ограничивался поцелуями. Он ведь их кровей, обладает магией, симпатичен, да еще и был когда-то поцелован Луной, что не убежит ни от одно ведьмацкого взгляда. Чтец не мог перестать думать о том, с чем столкнулся за последнюю неделю. Он умер и вернулся к жизни так быстро и мимолетно, что Чан даже не успел этого заметить. Джисоку придется об этом рассказать и он схлопочет еще больше проблем. Но это никак не помогало: там, за горизонтом в городе, куда должны были вернуться свидетели, был Ким Чонсу — один из последних водных ведьмаков на планете, один из единиц, которые выжили после разрушения Башни. Могущественный, древний и, Квак бы отметил, неостановимый перед целью, которую Ким себе поставил. Чонсу не страшился идти по головам и явно отличался от того Чонсу, которого когда-то знал Чан. — Я помогу вам, — помолчав минутку, ответил юноша. — Только, пожалуйста, забери меня отсюда, эти старые ведьмы пытались использовать меня для продолжения рода, — голос парня все дальше понижается, переходя на немощный шепот. Громкий смех разразил гавань и заставил несколько птиц от ужаса сорваться в небо рядом с ними. Джисок пнул Бана в плечо и даже был готов напялить на его голову новую корзину да скинуть в воду, лишь бы тот замолчал. — Так, может, мне оставить тебя тут ради такого полезного дела? — Заткнись, — Джисок все-таки бросает глубокую корзину ведьмаку на голову и уходит на передний дворик, где, стоя против садившегося солнце, его встречает пара темных глаз. Пока взгляд Сынмина был более чем нежным и веселым, Чонин заглядывал в юное лицо из-под лба с заметным недоброжелательством. От любого Янового присутствия в принципе становилось неуютно, хотя Квак знал: он должен привыкнуть. — Những người này là ai, cậu bé trăng? — старейшина дергает чтеца за штанину и обращается на вьетнамском, мысленно прячась от свидетелей. — Những người đã gặp rắc rối lớn vì tôi, — лениво протягивает в ответ и с заметным некомфортом ступает шаг ближе к парням. — У тебя хороший вьетнамский, — не может Ким промолчать. — Надеюсь, — Квак щуриться на солнце и усмехается. — Я ведь вьетнамец. Сынмин мысленно дает себе по лбу за абсолютно бестолковый диалог, однако это был достойный первый шаг в сторону попытки наладить отношения между ними. Этим стоило бы даже гордиться. — Я знал, что ты вернешься, — Джисок складывает руки перед собой, приопуская голову, однако, не скрываясь. — Почему? — Ким недоумевает. — За сто лет гонитвы за вами, хочешь не хочешь, что-то о вас да выучишь. Я выучил то, что ты никогда не оставляешь дело незавершенным. Никто бы не заставил меня поверить в то, что ты бы окончательно умер, не сказав Чонину о том, что он — мазила. Ким вдумчиво поджал губы, сложив руки на груди. Кажется, он нашел в словах Квака нечто крайне близкое к правде, а это не оставило душу без улыбки и тепла. Наверное, он был очень даже прав на Кимов счет. — Любимый, — пианист опускает руку на плечо младшего и хитро лыбиться: — ты — мазила. — Да, — скромно кивает следователь в ответ, но глубоко в душе слов Квака не признает. — Да… — Ну а ты что? — бросает Сынмин кивок чтецу. — Что скажешь для начала, раз уж перестал играть в молчанку? Джисок наклоняет голову к плечу и замирает каменной статуей, заглядевшись в далекий небесный горизонт. Мыслей было много, и сказать чего тоже. Казалось, ему стоило рассказать все и сразу, да только тонкий разум выпрашивал последовательности, некого плана, которому Квак обязан следовать, даже если не хотел. Даже если знал, что для плана слишком поздно — время истекает, а чем больше его у Чонсу, тем меньше шансом на выигрыш у них в кармане. — Если посчитать количество козырей в рукавах Ким Чонсу, то может показаться, что у него столько же рук, сколько у Будды, — решается произнести. — Чтобы заставить его играть честно, нужно лишить его нескольких рук.

***

— «Лишить его нескольких рук», — цитировал Ким, идя по шумной улице, которая совсем ему разонравилась после визита в водную деревню. Они с Яном держали свой путь домой по вечереющему городу, которые только-только оживал. — Вместо помощника мы получили бабку с загадками. — Кажется, мне впервые пригодиться предмет их академии, где мы решали логические задачки и разгадывали подобные штуки, — мямлит Чонин, кривя лицо и пряча руки по глубже в карманы. Конец мая оказался удивительно холодным. — Нет, вот серьезно: что он имел в виду? Может быть, нужно убрать его помощников? Кого-то вроде Хан Хенджуна? — Мальчики! — улице почти взорвалась от громкого женского вскрика, на который обернулись не только свидетели, а и половина прохожих. — Мальчики, стойте! Перепугавшись, Чонин попытался понять происходящее первым: он глазами блуждает по лицам, ищет источник звука и одновременно того, кого, кажется, искала зовущая. Может, дети на дорогу выбежали? Та пуста, только застывший траффик. Собаки разбежались? Тоже нет, ни одного пса вокруг. — Сынмин! — и потребность в поиске кого-то резко отпала, когда глаза Яна наткнулись на ту, кому принадлежал голос. Краска так быстро отлилась от его щек, что он было подумал, что сейчас обернется на мумию. Ким удивленно уставился на подбежавшую к ним девушку. Он уж точно не ожидал услышать свое имя в толпе от незнакомки, которую никогда не видел. Быстро оценив девушку, пианист бы назвал ее одногодкой Чонина, длинные черные волосы, большие глаза и веснушки на кончике носа и вокруг глаз. Хорошая одежда, кажется, брендовая, длинный весенний плащ из кожи каштанового цвета, а в руках, на удивление, телефон с трещиной на экране. — Мы… знакомы? — понятная реакция сопровождается сотнями мыслей и попытками узнать незнакомку. — В этой жизни — нет, — высоко поднимает брови и загнанно выдыхает. — Нет времени объяснять. Я — Джиа, да, именно та Джиа, о которой вы подумали. Юн Джиа, которую вы нашли в тысяча девятьсот седьмом. Я — ваша проводница. Тиканье внутренних часов вмиг затихло. Только ветер, врезавшийся в голову и заполнивший ее до отказа. — Что? — Ким роняет челюсть на землю и вглядывается в чужое лицо. — Я не могу сказать, как я оказалась здесь, потому что не знаю, но я проснулась десять дней назад в теле этой девушки с пониманием, где я и кто я. И все, о чем я думала это: мне нужно вас найти. — Как ты могла переродиться? — рука Кима невольно тянется к чужому плечу, ощупывая девушку с мыслью о том, что она нереальна. — Я не перерождалась, — отказывает. — Я просто… Черт, будто вселилась в эту девушку, будто я пассажир в ее теле. Я не знаю, как это произошло, Сынмин, но я точно знаю, что вы в опасности. — Что ж, — усмехнулся пианист крайне нервно. — Это уже не новость. Парень кидает мимолетный взгляд на Чонина, тут же отводя, однако что-то цепляет его взгляд и заставляет вернуться к полностью побелевшему лицу. — Эй, Чонин, ты в норме? — Сынмин мигом хватает его за руку, однако даже подобная хватка не помогает следователю прийти в себя. Он только молчит. Смотрит на Джиа и молчит. — Мы уже виделись раньше, правда? — глаза Юн грустно суживаются. — Ты с этой девушкой, в чьем я теле, м? Скажи ему, Чонин. — Я не могу, — стеклянные глаза впиваются взглядом в лицо проводницы почти остервенело, после бросаясь на потерявшего связь брюнета. — Я не скажу ему! — Я знаю, кто она, я вижу ее воспоминания, вижу всю ее жизнь, — незаметно переходит на шепот и медленно сливается голосом с толпой. — Он же все равно узнает. Если я пропаду, а она очнется рядом с вами, у тебя проблем будет по горло, понимаешь? Чонин со свистом втянул воздух через нос и умоляюще взглянул на Юн. Нет, нет и нет — говорили ей его глаза и просили помочь. Реакция Сынмина могла быть непредвиденной, и Ян, не боявшийся ничего не свете, признавался, что тут ему правда стало страшно. Он вернул себе Кима этим утром, и абсолютно не готов подорвать его доверие уже вечером, спустя несколько бедных часов. — Он поймет, — доверительно кивает Джиа, поджимая губы бантиком. Поймет... Конечно же, Сынмин поймет, будто у него был выбор. Но один лишь факт важности признания в неприятной ошибке прошлого вынуждал Чонина отступать на шаг от правды каждый раз при попытке рассказать все последние два года. Он хотел рассказать. Он должен был рассказать раньше. Но никак не находил нужного момента. — Сынмин, — вдох; Ян всем туловищем поворачивается к старшему, смотрящему на него ошарашенными глазами размером с затерявшуюся под кроватью мелочь. — Это… Сон Юци, — Джиа кивает вместе с произнесенными словами, подбадривая на каждом верном шагу. — Которая пока что Джиа, а почему так еще придется выяснить. В общем, это Сон Юци — моя… — глаза падают в очи Юн, а в них лишь просьба не боятся. — Моя бывшая… жена.