Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Лето, 1907 год.

Лето оказалось неожиданно жарким после довольно холодной весны. Дороги были сухими, поляны цветущими, а воздух плыл жаркими волнами и пьянил запахом кленового леса, что разрастался длинной полосой неподалеку от города. Сюда, в Оклахому, из Бриджстоуна вела только одна дорога, по которой обычно все ездили закупаться в город на выходных. Она пролегала через мост над чистой рекой, что неслась на восток по стесанным черным камням и терялась в том самом густом лесу, где даже яркий день мог показаться тихим вечером. Чонин посасывал трубку, забитую табаком и расслабленно сидел на плетеном стуле рядом с пекарней, закинув ногу на ногу. Его тут многие знали, как уважаемого молодого пастора, что проводил службы по воскресеньям в церквушке Бриджстоуна и всегда был рад прихожанам. Он любил слушать исповеди, направлять людей на путь праведный и читать молитвы по вечерам. Мало кого смущала его выраженная азиатская внешность и несколько хищный взгляд: многие привыкли, а добрый характер и набожность смывали границы между людским восприятием. Народу Ким Чонин полюбился очень сильно. Кажется, то же самое можно сказать о его сводном брате — Ким Сынмине. Парень был Старше Чонина на какой-то год. Он был столяром в той же деревне, общался с деревом, как с живым существом, приручал его и был незаурядным мастером. Его работы пользовались спросом среди людей как в деревне, так и в городе; многие ждали приезда Кимов в город по субботам, дабы обратиться по поводу починки тех или иных вещей. Абсолютно ни у кого их неразлучный дуэт не вызывал вопросов. Никто ни о чем не подозревал. Братья удачно распространили свою историю-алиби: переехали из Южной Коралины несколько лет назад по причине пожара в родном доме и трагической смерти родителей. Там же прежде от болезни умерла и выдуманная на скорую руку Оливия — жена старшего Кима. Никто и подумать не мог, что ничего из вышеперечисленного не существовало. Поэтому жили они мирно, тихо, праведно. И не так важно, что нарушали один из самых больших законов о мужеложстве. Было как-то… наплевать. Чонин бы с азартом согласился посмотреть в лицо человеку, который бы отважился вломиться его в дом и утверждать, что он делит одну постель с «братом». За такую клевету проблем можно было нахвататься по самые гланды, а это обеспечивало им безопасность, которую они старались хранить. — Я не на долго пропал? — Сынмин появился из-за поворота довольно неожиданно. Чонин усмехнулся и отложил трубку на стол, мотая головой: — Нет, что ты, — отмахнулся. — Я не заметил, как время прошло. — Я шел и думал кое о чем, — Сынмин, сев в кресло рядом и поправив светлые строгие брюки, достал из внутреннего кармана сигару и задумчиво закурил. Он выждал короткую паузу, подогревая интерес в душе младшего, однако, кажется, Чонин знал, о чем тот заведет речь. — Где носит нашего проводника… Тема была острой и довольно грустной: парни не сумели встретить своего напарника на двадцать пятом году жизни, что было, несомненно, очень подозрительно и тоскливо. Прежде проводники встречались им на пути довольно рано, дабы помочь во время совместного взросления, однако в этой жизни что-то пошло явно не так, как должно. — Чан говорил об этом несколько дней тому назад. Он… предположил, скажем так, что это может быть связано с тем, что охота Черномага на нас превратилась… Что же, она превратилась в реальную охоту, — парень многозначительно отвернулся, слыша со стороны чужой вздох. — Минхо достаточно сделал, чтобы скрыть книгу и нас, однако кажется мне, Черномаг найдет нас и это просто вопрос времени. — Думаешь, он мог найти нашего проводника раньше и просто убрать его с игрового поля? — парень заглядывает в карие глаза младшего и видит, как неутешительно сгущается в его взгляде тревога. — Я бы не хотел об этом думать, — отрезает, вновь берясь за трубку. — Держите ее! — всю мирную тишину жаркого дня прервал оглушительный вскрик, что разнесся по улице выстрелом револьвера. Кимы резко присели, закрывая головы руками, однако Сынмин подпрыгнул сразу же, выглядывая, где прогремел взрыв и кого же именно призвали держать. Что же, заметить открывшуюся драматичную картину оказалось очень легко: прямо по центрально улице через дорогу от них со всех ног бежала девичья фигура. Не совсем высокая, в больших сапогах из кожи, слишком дорогих на вид, чтобы на деле принадлежать ей, коричневые рабочие штаны и мужская рубаха, заправленная за грубый пояс. А кроме того, маска-бандана, завязанная на затылке и скрывающая молодое лицо. Девушка был китаянкой, на удивление красивой, судя по видимой части лица с волосами туго завязанными в косу. Ветер выбил передние прядки, обрамил ими вытянутые черты, полные ужаса от образовавшейся погони. И только после Киму удалось понять, что послужило причиной локальной бури: в руках незнакомки — сумка, а путь ее лежит от банка. Воровка. — Если она возьмет твоего коня — она наша проводница, — Сынмин резко оборачивается на хитро ухмыльнувшегося Чонина. — Почему? — хмурится непонятливо. Младший медленно перевел взгляд в напряженное лицо и расслаблено кивнул: — Чувствую. И вмиг их внимание вернулось к девушке, за секунду оказавшейся у конюшни, где были оставлены их домашние друзья. Старший задумался о том, что, наверное, все-таки не хотел бы остаться без коня, однако жизни научили слушаться Чонина в подобные моменты, поэтому пришлось досадливо закусить щеку и тихо наблюдать за грабительницей, забегающей в воротка конюшни. Секунда. Мир погрузился в тягучую тишину, которая за миг лопнула, как надутый мыльный шарик, когда незнакомка вылетела на главную улицу именно на Сынминовом вороном коне. Победный, окрыленный смех Чонин прозвучал на фоне тихого раздосадованного вздоха старшего, медленно прикрывшего глаза. — С чего ты вообще так уверен, что она — наша проводница? — Я не уверен, — поджал он недовольно губы. — Но Чан с удовольствием подтвердит. И тут же сорвался в конюшню, дабы погнаться за той, кто украл не только деньги, а и любимца его возлюбленного. — Я быстро, — кидает он Киму напоследок. — Только догоню ее и позову Чана! Скинув серый жилет и отбросив его в сторону, Чонин быстро ворвался в конюшню и, отвязав свою рыжую кобылу — умчался быстро, подобно ветру, за девушкой. Копыта ухом металлических подков отбивались от стен невысоких домов. Ким-младший пролетал мимо людей, что указывали в сторону отдаляющейся тени. Ему нужно было догнать ее, чего бы это не стоило. Незнакомка была искусной наездницей — она держалась в седле так, будто обучалась этому с рождения. В больших городах уже часто использовали автомобиль, а кони медленно теряли свою важность, однако девушка с черными волосами, сравнимыми с гривой украденного жеребца, явно уверенно чувствовала себя и совершенно не боялась. Пастор заключил с названным братом пари неспроста. Только он и Бан Чан — их ведьмак — знали, что конь старшего был заколдованным. Кто на него не сядет — будет скинут в тот же миг. Позволит оседлать себя вороной только Сынмину и тому, кто будет близок к его душе и духу. Значит, только Чонин, хранители и… проводница. — Это преподобный Ким! — кричал кто-то вдоль улицы, что вела к мосту. — Скорее, где полиция? Чонин улыбается под нос, щурясь от бьющего в румяное лицо ветра. Ему не нужна была полиция, и чем больше она задержится, тем лучше. Свидетелю нужна была временная фора, чтобы догнать незнакомку, остановить ее и дать сигнал ведьмаку, дабы тот мгновенно явился. Ему нужна была эта лишняя минута, нужна была помощь, потому как он чувствовал: девушка, лица которой он пока не видел, была потерянной наставницей, в которой они нуждались как никогда раньше. — Давай, милая, нам нужно догнать ее, — парень наклоняется вперед, шепчет любимой кобыле и, крепко держа поводья, гладит по крепкой шее. Она, громко фыркая, цокает копытами по темной брусчатке и обминает людей, что столпились вокруг. Их путь лежал к выезду их города. Чан, мне нужна твоя помощь — Чонин с усердием концентрируется на мысли, прикрывая глаза. Повторяет ее снова и снова, глубоко вдыхая раскаленный воздух, что искрился вокруг и пах сухой луговой травой. Однако ни намека на ведьмака рядом не появлялось. Неужели он ошибся? Неутешительное чувство, клубком сжавшееся в трахее заставило нахмуриться и заглядеться вперед: он приближался к сбегающей и почти добрался до моста. — Кем бы ты ни была, прошу, остановись, — шепчет самому себе, как вдруг видит: Сынминов конь встает на дыбы и громко, оглушительно визжит, останавливаясь за несколько метров до каменой переправы через речку. Глаза Чонина с ужасом расширяются: незнакомка, не ожидав подобного, слетает с седла и падает спиной на землю. Парень дергает на себя поводья за секунду, чувствуя, как паника захватывает все его естество. Он знал: как только брюнетка соприкоснется с землей — скорее всего умрет, сильно ударившись затылком о выложенную камнями дорожку. Однако чудо явилось из дрожащего воздуха: ведьмак, искрой засветившись, ловит незнакомку за мгновение до падения. Чонинова кобыла недовольно фыркает, когда парень грубо останавливается, однако быстро просит прощения, поглаживая по гриве и спрыгивая с седла. — Чан! — зовет он, подбегая. Лицо Бана прячется под темно-серым плащом с большим капюшоном, однако он быстро выглядывает из-под него с улыбкой на лице. — Как вы нашли ее? — зеленые глаза светятся искренней радостью, Бан глядит то на свидетеля, то на потерявшую сознание девушку на земле. Пастор многозначительно заглядывается вдаль. Солнце зависло в зените, горячо ударяя по голове и уложенным на бок волосам. — Что же, — пожал он плечами. — Она сама нас нашла.

***

Юн Джиа, разумеется, не было настоящим именем девушки, чьи родители погибли в шторме, что потопил корабль, плывущий из Китая в Луизиану. Девочка была одной из немногих, кто выжил. Она бедовала, крала, работала за гроши и убегала от правопорядка; искала свое предназначение и пыталась понять, за какой грех была наказана. Однако в тысяча девятьсот седьмом она решила положить край своим страданиям и жизни то на улице, то в хозяйствах старых фермеров-извращенцев, что распускали руки и пугали одним лишь видом. Девушка решила бежать в Оклахому, а там ограбить банк: один ее друг сделал так и сказал, что не были пойман, а денег хватит точно на половину жизни вперед. Так они с ним заключили договоренность: Джиа врывается в банк на краю Оклахомы, а тот ждет ее в лесу за мостом, на половине пути к деревне Бриджстоун. Оттуда бы они умчались так далеко за горизонт, что не нашел бы лучший сыщик. У Юн был только один друг, который верил, что у них был шанс выбраться. Но чудом ей удалось встретить тех, кто дал ей дом. — Долго будешь не него дуться? — девушка вылезает в окно и садиться на узком решетчатом балконе рядом с Сынмином, который украл ее тонкие легкие сигареты и намеревался выкурить всю пачку за раз. Прямо сейчас он казался ей депрессивным маленьким мальчиком, которого бросила девушку, вот он и выглядывает черно-белые фото на странички в социальных сетях с подписью из грустных цитат. Ким не ответил. Да, она точно узнала в нем своего лучшего друга. Юн Джиа стало именем, которое сто лет назад предложил взять именно он, между прочим. «Кто-то видел твое лицо здесь, Хэюн?» — спросил он тогда, а девушка смело ответила, что нет. Так ее прошлая личность была раз и навсегда стерта со страниц истории, на месте которой из неизвестности явилась она: Юн Джиа, сорок восьмой проводник свидетелей; та, на участь которой выпала тяжелая судьба. Она видела смерть обоих парней без шанса их спасти. Она не думала, что однажды увидит их снова. — Сынмин, ты же понимаешь, что вам придется поговорить? — проводница закатывает глаза и устало тянет слоги. — Он врал мне, — бурчит в ответ и глубоко затягивает дым. — Он не врал, — парирует. — Да, он всего лишь не сказал, что был женат! Юн раздраженно цокает языком, картинно закатывая глаза. Ким вел себя, как ребенок, не более, вертел носом, будто ему мороженого не купили. О, Джиа давно успела привыкнуть к чужому характеру, что ни капли не изменился даже несмотря на новое перерождение. Она судорожно перебирает в голове варианты, которыми смогла бы убедить Кима встать с холодной плитки и поговорить с Чонином, который, опустив голову, уже целый час сидел на кухне и не мог придумать достойного то ли извинения, то ли оправдания. Весь их путь в обитель свидетелей прошла в полной тишине между влюбленными и незатихающим тарахтением Джиа. Наверное, каждый из них понимал ее, когда девушка, втиснувшись между парнями, начала рассказывать о том, как искала их больше недели, точно зная, что они где-то в этом необъятном городе. Она чувствовала их здесь, она верила, что они рядом. Живые. Настоящие. Она знала, что не сошла с ума и это — не мир после смерти, где она провела сто лет, а реальность, где она сможет обнять старых друзей, однажды трагически потерянных. Сто четырнадцать лет назад ее сердце разбилось. Жизнь потеряла смысл, мечты рассеялись в темноте, как замерзшая на цветах пыльца от неожиданно ударивших холодов. Ее крылья — прозрачные, построенные из надежд — треснули. И оказаться рядом со свидетелями было чудом. — Сынмин, — голос девушки звучит тихо; он долго вздыхает прежде чем взглянуть на старого друга. — Что? — он думает потушить сигарету о бортик балкона, но передумывает, подставляя ту к губам, и так же надуто скрещивает руки на груди, совсем не собираясь идти на компромисс. — Почему я здесь? — слова, произнесенные четко, вынудил Кима неприятно вздрогнуть. Джиа слишком хорошо умела задавать нужные вопросы. — Я думаю, ты понимаешь о чем я и точно знаешь причину. Пианист темнеет, между бровями проявляются морщинистые складочки. Как бы сильно уйти от ответа он не пытался, Юн видела: он точно что-то знает. — Сынмин, я тебя заставлю говорить. — Черномаг забрал у нас книгу, а спустя два года вернулся в теле шестнадцатилетнего подростка без капли магии и с просьбой помочь. Никогда эмоции на ее лице так быстро не менялись из строгого интереса на выражение понимания, что ее лучший друг, кажется, поехал крышей задолго до ее появления. Нет, она правда уже набрала воздуха в легкие, чтобы рассмеяться ему в лицо, а после быстро, теряя веселую искру, предъявить в не самой нежной форме о том, что Киму стоит бросить курить сию же минуту. — Нет, я серьезно, — впрочем, Ким оказался быстрее. Джиа морщит нос и противно пялиться на старшего с непониманием в больших глазах: неужели правда? Нет, быть не может. — Вы… книгу отдали? — прерывисто тянет, боясь услышать положительный ответ. — Да, — понуро кивает. — Отдали. Квак Джисок скрылся, бесследно пропал, ни слуху ни духу, никакого намека на то, что прежние беды могут повториться. А неделю назад Чан позвонил со словами, что у него «плохие новости», — Ким тихонечко фыркает, мотая головой и слушая внезапный писк чье-то сигнализации во дворе. — А под «плохими новостями» оказался приползший с дырой в печени на его порог Черномаг, которого какой-то ведьмак по имени Ким Чонсу лишил магии, а еще и превратил в ребенка. И знаешь, что я скажу тебе, прежде чем ты ломанешься к Чану в дом убивать Квака голыми руками? — О, очень интересно, чем же еще ты можешь меня обрадовать? — Юн взмахивает руками, явно показывая, что она уже одной ногой в доме ведьмака. — Он больше не Черномаг, — долгое затишье между друзьями дышит огнем со стороны Джиа и неясным ей тихим умиротворением со стороны Кима. — Черномага нет. Кажется, он безвозвратно умер. Тот, с кем сейчас мы имеем дело — юный чтец, который, будто бы, едва ли сам понимает, что с ним произошло. На миг пианисту показалось, что Джиа верит ему, а глаза, прикрытые в смятении и внутреннем диссонансе, вскоре откроются в сторону солнца с доверием и желанием помочь. Однако ничего не менялось, а бровь бывшей проводницы поднималась все выше и выше, давая понять: все было куда сложнее. — Ты серьезно думаешь, что я поверю в этот бред? — Вот я тоже ему так говорю, — внезапно вылезший за ними в окошко на балкончик Чонин напугал Джиа, когда как Сынмина заставил только фыркнуть, поднося сигарету к губам. Кажется, у Яна были абсолютно серьезные намерения насчет попытки помириться с глубоко обиженным старшим. — Мин-и… — О, нет, я сваливаю, я сваливаю, — Юн резко поднимает руки в мирном жесте, признавая свою капитуляцию в романтических примирительных разговорах и любви. — Я ваши нежности спокон веков как не переваривала, так переваривать не собираюсь. Чонин под нос скромно улыбается: кажется, девушка действительно была именно той Юн Джиа без проделок черной магии и обмана — все такая же смешная, безрассудная и по странному смелая, готовая броситься под пули в толпе, если они будут угрожать кому-то из них. Наверное, ее ценность всегда Яном была приуменьшена. Болезненно приуменьшена. — Сынмин, — стоит брюнетке скрыться обратно в приятно прохладную квартирку, Ян подсаживается ближе к Киму, плотно прижавшему колени к туловищу и бездумно курящему эти дорогие тонкие сигаретки. — Можешь игнорировать меня сколько влезет, правда, но я хотел бы извиниться перед тобой, что… что я козел, который скрывал от тебя весьма немаловажный факт о своем прошлом. — Ты был с ней счастлив? — хриплым голосом Ким поспешно его прерывает, поворачивая голову в сторону грустно прикрытых глаз. — С Юци. Вопрос заметно застал младшего врасплох. Кажется, Чонину уже очень давно стоило привыкнуть к неожиданным и очень точным сложным вопросах от своего спутника, однако прежде ему не удавалось. — Это не было просто, — намеренно пытается уйти от ответа, однако выгнутая бровь на лице любимого дает понять, что сухим он из воды не выйдет. — Мы были вместе всего полтора года, Сынмин. — Но при этом успели пожениться, — напыщенно дует губы. — Это было не лучшим решением в моей жизни, — Ян задумчиво чешет бровь, с усердием вспоминает то время: молодость, второй курс академии, они расписываются в ЗАГСе в восемь часов вечера в уличной одежде, а за окном расползается эхо грома. А по пути домой они промокли до нитки. Ты был с ней счастлив? — самый важный вопрос, который Ян Чонин ставил себе на протяжении всего времени, проведенного с Сон Юци вместе и после их долгого, болезненного, оставляющего шрам поперек горла разрыва. Был ли миг, когда он чувствовал хоть что-то приближенное к счастью или любви по отношению к человеку, который достал его из ямы, несомненно, послужившей в будущем ему могилой? Возможно, дни, проведенные вместе, не были такими и ужасными. Ужасным было лишь то, что на вопрос Чонин однажды ответил «нет». — Нет, — сглатывает, неотрывно смотря в чужие темные глаза. — Я придумал себе любовь, которой не было, сделал ей предложение, а спустя полгода сказал, что никогда не любил ее. Сынмин внимательно выслушал. Его лицо было непривычно хмурым, сосредоточенным, каким-то необычно сердитым. Он сдержанно поджал губы, туша сигарету о бортик и на секунду прикрывая глаза. Он выглядел так, будто изо всех сил искал внутри себя силы ответить младшему цензурно. — Козел, — в итоге только и смог выдавить пианист, снова обиженно уставившись в стыдливо опущенное лицо. — Козел, — вторит ему в ответ и грустно вздыхает.

***

Чонин встретил ее ночью. Это была поздняя осень, крайне дождливо и пасмурно; ночь наступает быстрее, чем успеваешь порадоваться дню, хотя это было совсем не про Ян Чонина. Он был опрометчиво пафосным: всем детям из детского дома предоставляли возможность получить жилье и пособия. Он был слишком самовлюбленным, слишком гордым, чтобы согласиться, но это ожидаемо вылезло ему боком в начале второго курса полицейской академии. Мечты мальчика, который грезил уехать, разбились, как стекло сломленного на допросах сознания. Его на парах учили ломать мировоззрение и смотреть глубже, чем уходили корни столетних деревьев, но он оказался нетипично мелким, поверхностным, таким до ужаса простым и противным. В нем не было ни капли философии, ни грамма приятной глазу загадки, которые Ян Чонину судилось разгадывать. Однако ей, Юци, незнакомый парень, сидящий под проливным дождем без зонтика и дождевика на лавочке с дорожной сумкой, показался необычайно загадочным. Студентка журналистики, иностранка, плохо говорящая на местном языке и криво слепленный начинающий полицейский следователь, который не смог проплатить общежития, оттого оставшись без жилья. Полное амбиций, эмоций и желания найти друзей солнце и абсолютно пустая, бледная, потерявшая свой путь на небе луна. У Сон Юци и Ян Чонина не могло быть будущего. Но что-то заставило ее подойти тогда к непонятному полусонному незнакомцу и сказать: — Привет. Узнали бы родители, какую глупость совершила их дочь, абсолютно спокойно позвав неизвестного с улицы переночевать у нее, замертво упали. Но юноша по имени Чонин не оказался ни маньяком, ни насильником, ни убийцей, ни даже грабителем. Просто маленький неудачник, который застрял в проблемах. Красивый мальчик с тонкой неизведанной душой, которую больше всего на свете хотелось коснуться. Кажется, именно это было и самой большой ошибкой, которую Юци совершила в своей жизни. Она коснулась. И это было необратимо. Может быть, если подумать, если рассмотреть все с нужного угла, будто карту, проложенную к сокровищу, которая оказалась обманом, поймешь, что у них никогда не было любви. Странная привязанность, непобедимый страх остаться одному — Чонину было страшно, потому что он слишком хорошо знал: кроме Юци никто в мире его не любил. Пока Сон Юци нашла в Ян Чонине страсть, доверие, что-то вроде своего будущего, смотрящее издалека на нее с улыбкой, Сон Юци была для Ян Чонина поплавком среди открытого океана где-то рядом с точкой Немо. Девушка с журналистского факультета была чем-то вроде фальшивой панацеи, проданной на той улице в дождь. Чонин забрал все и не дал ничего в замен. Оставлять после себя выжженное поле — его профессия, приуроченная с самого рождения. Быть может, встретись они в девяностых, все было бы хорошо. Следователь по привычке начинал обвинять все и всех вокруг в том, что сам Сон Юци полюбить так и не смог. Она была действительно красивой: утонченная внешность, ухоженность, привлекательное тело, харизматичный характер, неугасаемая ни в одну ночь улыбка, искреннее желание всегда помогать. Она была кем-то, кого называют в народе «идеальными». С ней было интересно, захватывающе; она заводила, возбуждала, она была девушкой, которую Чонин желал, но вряд ли хороший секс мог заполнить трещину, зияющую в слабобьющимся сердце. Страсть и дикость не помогали тому биться хоть на удар чаще. Каждый день, каждая неделя, медленно сменяющая месяцы и сезоны, оставляющая за спиной проведенный вместе Новый год и перерастая в прожитый под одной крышей множество месяцев, обернулась для следователя страшной мыслью: с каждым мигом он все дальше и дальше переставал чувствовать хоть что-то по отношению к девушке, которая, кажется, правда любила его больше жизни. И он принял решение пойти на риск, силой вызвать в себе эмоции, которые ощущались в груди в первое время после их знакомства. Он сделал предложение Юци под дождем, прямо на том месте, где они встретились годом ранее. В тот же вечер они ломанулись на другой конец города на старом автобусе, чтобы расписаться. Без гостей, пышных платьев и черных костюмов с белой розой в кармашке. Тихо. Счастливо. Лучше, чем она мечтала. Оставалась последняя загвоздка. Чонин почувствовал хоть что-то? Нет. Кажется, он был монстром. Кошмаром для девушки по имени Сон Юци, которая забылась в сказочной любви, в выдумке, которую Ян наколдовал. Он старался. Правда старался изо всех сил. Это факт тоже нельзя было проигнорировать, но как физика никогда не пересечется с глубокой литературой, он никогда бы в жизни не пересекся с забытыми чувствами внов. Ведь оказалось, он далеко не всесилен, а пустота, вирусом заразившая всю его кровь, кости и мышцы, оказалась всеразрушающей. Она убила его и медленно, тягуче, выжидающе приближалась к Сон Юци. Чонин никогда не любил ее, но позволить этой пустоте, появившейся опухолью в его неподвижной груди? — никогда. «Я никогда не любил тебя». И вдруг Юци почувствовала это. Ощутила всем телом. Несокрушимую, беспросветную темноту, которой был охвачен ее дом. Розовые очки разбились, а осколки врезались прямо в глаза. Почему-то она не ощутила страха. Будто артерии, пронизавшие тело, совсем не замыкались в круг, а наоборот стали трубками наружу, а через них сумасшедший ученый за мгновение ока выкачал каждую из возможных эмоций. И все, что осталось на уме, в сердце, где бы то ни было — пустота. — Тебе хоть нравятся девушки? — вопрос, который она задала в тот момент, показался Чонину глупостью. — Что? — нервно усмехнулся. — Конечно же! Что за бред? Юци только плечами пожала. Наверное, ей хотелось сказать намного больше, слишком много, только тогда слова уже потеряли свое значение, чтобы весить хоть грамм в бестолковом коротком диалоге. Нить, протянутая между ними, треснула. Девушка сняла кольцо с безымянного пальца и оставила его на тумбочке перед Яном, незамысловато покачав головой: — Лучше бы ты просто оказался геем. Она попросила забрать вещи к вечеру до ее возвращения с учебы. Попросила замести за собой все следы, будто на этот раз Чонин был вором, а не тем, кто его разыскивает. Он должен был сделать все возможное и невозможное, чтобы полностью стереть воспоминания о себе из жизни Сон, будто его никогда не существовало. И он сделал это.

***

— Ну ладно, — помолчав секунду, молвил Сынмин, потирая руки. — Все мы люди, можем совершать ошибки. Чонин не отважился рассказать ему историю его и Сон Юци. Сынмин не знал ничего из мыслей, что вихрем за мгновение сумели пронестись перед чужими глазами. Следователь с болью в груди понимал, что прощение заслужил только потому, что его любили: если бы старший был обычным прохожим, он бы плюнул ему под ноги и с презрением смотрел бы вслед. Но Ким любил его больше, чем что-либо на свете и он простил бы его даже, если бы Чонин сделал то же самое с ним. И Чонин ненавидел себя за это как никогда раньше. — Ты не злишься? — удивленно уставился на пианиста младший, когда тот встал и собрался зайти обратно внутрь. — Злюсь, — честно бросил. — Но вместе с этим прощаю тебя и не виню. Я же тоже тебе о бывших не рассказывал, — смех неожиданно сорвался с губ. Чонин мимолетом улыбнулся: — Я бы послушал. — Нет, — Сынмин уперто мотает головой и поднимает Яна за руку. — Ты никогда о моих похождениях не узнаешь. Только через мой труп. — Но ты воскрес сегодня, в принципе, так что разве… — Замолчи, — парень прижимает ладонь к чужому рту и приглушенно смеется, слыша, как настойчиво младший пытается что-то там еще промычать. — У нас проблем по горло. — И я очень хочу о них выслушать, — из-за тюля вдруг выглянула Джиа, призывая парней собраться и быть серьезнее. — Учитывая, что Черномаг совершил свой неожиданный камбек. Безусловно, мысленно парни с ней согласились. Сынмин было даже уже собрался все рассказать, дабы разложить информацию по полочкам не только для проводницы, а и для себя. Это было нужным и полезным, если бы не одна пролетевшая в голове мысль, сбившая с ритма и пути. — Постойте, — он дернул всех назад, нахмурив брови. — Если ты ожила, пусть просто вселившись в чужое тело, то… — пауза неприятно зазвенела тишиной в ушах. — Что будет, если в мире одновременно будет два проводника? Джиа удивленно втянула голову в плечи. На миг все они позабыли о том, что в этой жизни проводник у них совершенно другой, при этом жив и здоров, смело выполняет свою жизненную миссию и заботиться о них, как может, пусть по многим причинам хотелось и собственноручно задушить время от времени. Что, если несанкционированное появление Джиа нарушит привычный ритм и все обернется хаосом? — Я почему-то этого не учла, — говоря шепотом, признается девушка. — И кто же ваш проводник? — Феликс, — Ким уверенно кивает. — Мой лучший друг.

***

Боги не склонны чувствовать людские эмоции. Но когда Хенджин заносил руку над темной дверью с узором в виде греческих колон, зная, что за ней живет Ли Феликс, он чувствовал непозволительно много. Все это смешалось в неразборный клубок: и тревога, и предвкушение, и страх, и нервозность. И любовь. Она была ожидаемо сильнее всего, что можно ощутить. Странно было ему вспоминать людские техники для успокоения нервов. Странно было настраивать дыхание, чтобы прийти в себя. Странно было считать до десяти, чтобы собраться с силами и наконец постучать. Анубис удивительно хорошо понимал, почему ему было страшно. Ведь вдруг там, за этой дверью, его не ждут? Может тот, кто за ней обитает, давно забыл его. Но Хван Хенджин был мгновением в жизни Ли Феликса, запомнившимся на вечность. Костяшки пальцев приближаются к деревянной поверхности. Он не хотел звонить в звонок. Тот был слишком громким, слишком обычным, слишком человеческим в его понимании. А может быть, глубоко в душе он надеялся, что стук просто не будет услышан, и он без капли переживаний сможет уйти. Но не тут-то было. Действительно — как же мог Анубис надеяться на то, что его не заметят, если он пришел в дом к человеку с рабочей травмой в виде отличного умения замечать абсолютно все вокруг. Поэтому, как ни странно, дверь ему и правда открыли. И Хенджин неосознанно погрузился в тот самый момент: он и проводник, стоящие посреди деревянной кухни в маленьком домике. Обещание. Признание. Потерянность в миллиардах звезд, которые Хван мог созерцать на протяжении всей своей жизни, но восхищаться именно теми, которые он нашел в чужих глазах. — Здравствуй, Ли Феликс. Он знал, верил всем сердцем, что Анубис придет. Что вот так без приглашения, которой Ли произнес только мысленно, появится на его пороге и вежливо постучит, не врываясь в личное пространство. У Хван Хенджина была привычка вдумываться во все, чувствовать вокруг него, а рядом с шатеном он чувствовал невыносимо много — мозг отключался. Единственное, что могло унять возрастающий в груди шторм, была лишь улыбка. Однажды он в нее по самые уши влюбился. Мысль о том, что это куда хуже, чем «неправильно» меркла, как старая подвальная лампочка, потому что настоящий свет загорался солнцем под небом, созданным его божественной владыкой Ра, который, прежде чем исчезнуть, велел им, богам, помнить: он создал любовь для каждого существа на голубой планете начиная от наименьшей золотой рыбки до самой большой птицы. Даже если в какой-то момент любовь к Ли Феликсу станет его проклятьем, Хенджин не испугается собственного ада. Сгореть в пламени всяко лучше за любовь, нежели за ненависть, которую другие распространяли в мире, точно болезнь. Он просто знал, что даже в самых страшных разрушающих муках среди языков пламени он найдет кусочек рая: темнота будет напоминать его глаза, алая кровь будет похожа на его губы, белые блики от боли перед глазами будут казаться светом, которым проводник светился, точно звездная туманность. — Я верил, что когда-то смогу снова увидеть тебя, — шепотом. И Хенджин тепло улыбается ему в ответ.