Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Кажется, мы встряли в поистине крутой проблеме. Это фразу сказал с неудержимым смехом Минхо, когда взглянул на приведенную в дом хранителей Юн Джиа. И, говоря смело, он был единственный, кому было смешно. Потому как Чан, стоящий за спиной, был совершенно в другом расположении духа: лицо ведьмака вытянулось, наполняясь эмоциями чистого непонимания, а в голове только и плясали переодетые в юбки обезьянки. — Ты знаешь, кто она? — Ли весело фыркнул, широко улыбаясь, и обратился к Сынмину, указывая на девушку. — Смотря что ты имеешь в виду, — сощурил нос. — То, что она чудом вернувшаяся Джиа или то, что она бывшая жена Чонина. — Значит, знаешь, понятно. Сюрприза не будет, — книжник обижено сунул руки в карманы джинсов и неохотно вернулся в дом, оставляя их так и стоять на пороге. — Зато, — прикрикнул, — теперь вы с Чонином квиты! — Квиты, — Джиа самодовольно сложила руки на груди и театрально закатила глаза, очень хорошо понимая, что ее прекрасно слышно. — А он как был дураком, так и остался.

***

Осень, 1908 год.

Церковь, выложенная из камня и светлого кирпича, располагалась недалеко от центра деревни и выделялась своей высокой колокольней. Она была не такой большой, но очень светлой: вход в маленький храм располагался напротив иконостаса и невысоких стоек для свечей. Чонин позаботился о том, чтобы в его церкви было много икон, к которым каждый бы мог прийти и оставить свою молитву. Как бы там ни было, он хорошо исполнял свою роль в этом прошарке населения: его чтили, его слушали и восхваляли. Время от времени держаться было сложно, ибо набожные люди, хоть и были добрыми, часто переходили грань, по которой он, как по лезвию, ходил всю жизнь. Его богом был Ра, его душа тянулась к солнцу, к свободе, к отсутствию весомых правил и границ. Его вера позволяла ему куда больше, как минимум, позволяла любить того, кого сердцу захочется. И стоило кому-либо вокруг заговорить за смертельный грех однополой любви, как желваки начинали играть на его лице, а душа заполняться злобной смолой, что склеивала его легкие. Но образ заставлял его молчать. Дверь храма скрипнула. Ким поднял глаза и выглянул из-за алтаря, стараясь не выдавать недовольства пришедшим в прибежище бога. Однако вмиг парень повеселел: вместо ожидаемых прихожан глаза заметили улыбающееся личико, слегка прикрытое тенью козырька серой шляпы-картузы. — Заходишь в церковь и не снимаешь головного убора, грешник? — осуждающе и насмешливо фыркает в сторону входящего и откладывает чернильную ручку на подставку. — Простите меня, отче. Как же искупить свой грех? — молодой человек подходит ближе да ближе: светлая жилетка, одетая поверх хлопковой свободной рубашки красиво переливается на свету, а конские сапоги тихо постукивают каблуками по покрытому красным узорчатым ковром полу. — Тебя уже никакие молитвы не спасут, — Чонин поднимает голову гордо, наблюдая, как фигура останавливается напротив его стола, стоящего ближе к уголку. — Тебя тоже, — Сынмин улыбается уголками губ, игриво наклоняясь над самым лицом, и открыто провоцируя. — Мы никому не скажем, — приподнимает голову и тут поддается этому условному греху, касаясь своими губами чужих теплых. — Привет, милый. — Привет, — Ким-старший заправляет неловко выбившуюся из укладки прядку за ухо и целует возлюбленного в покрытый складочками лоб. Младший тихо посмеивается, и ластиться в ответ, касаясь теплых рук, уложенных Сынмином на край стола. — Я думал, ты уже закончил, а потом обнаружил, что дома тебя нет. — Сегодня все, как сговорились, пришли на исповедь, — устало выдыхает. — Записываю сводки. — Тю, а говорят, что исповедь анонимна. — Она анонимна — я записываю только то, кто пришел и в каком часу, — заумно исправляет, заламывая брови. — Если бы власть вынудила меня записывать еще и речи прихожан, я бы скорее сжег здесь все дотла. Ким понимающе кивает. Он устал после рабочего дня на ферме, а на вечер еще и пришлось запрячь коня да поехать на другой край деревни помочь починить рыболовную лодку, так как рыбалка часто продает рыбу и другие уловы на рынке подешевле знакомым. Сынмин бы и сам не прочь был сходить половить что-то, да только времени чаще всего не остается. Ему нравились выходные, но не нравилось, что их почти не было у Чонина. Как праздник — он в церкви, как воскресенье — тем более в церкви. Мало кто считал его работу работой, ведь «служба Богу — честь и отдых». Оба Кима мысленно закатывали глаза. Старший просто хотел верить, что это всего на одну жизнь, а в следующей их дни будут полны путешествий и самых неожиданных событий, как было в старые добрые времена. Он совсем не отрицал, что подобный образ жизни ему нравился не меньше: спокойствие, отдаленность от шума и суеты, бесконечное спокойствие и приближенность к мерцающему вечеру на веранде с маленькой золотой лампочкой, который закончится проведенной вместе с младшим ночью. — Знаешь, — столяр обернулся на поразительно мечтательно заговорившего Чонина, который вновь оторвался от письма. Он загадочно замолчал, с каждым мигом улыбаясь все больше. — Представь себе: в один день мы сможем стоять в подобной церкви, — он вдруг вскочил и принялся наматывать круги вокруг алтаря, глазами-искорками поглядывая на старшего, — но совсем не на службе или исповеди. Однажды мы сможем стоять перед этим алтарем, держать друг друга за руки… — парень подходит к старшему и подводит ближе. — И сможем принести клятву, которую говорят столько молодых людей. Сынмин глубоко пронимался чужими словами. Его душа, как сгусток магической силы, сливалась с Чониновой, вплеталась в струны его сердца, проникала в складочки кожи. он больше всего на свете хотел верить в то, что однажды это правда произойдет. — Я смогу сказать, что клянусь защищать тебя на всех путях, а ты, что клянешься хранить нашу любовь, пока солнце будет светить над нашими головами. А потом наоборот. И после я, держа твои руки, смогу поцеловать тебя так тепло и безгранично, насколько способен, — глаза прикрываются, дымка в них выдает ненастоящую фантазию, будто это правда могло быть их свадьбой. Где они бы обрели любовь. Обрели бы шанс стать немного счастливее, преданнее, вернее. Ничего не способно связать их еще больше, чем они связаны сейчас, это не под силу даже утонченным кольцам, но Чонин, как и старший, верил, что так, возможно, они бы могли не прятаться от озлобленных глаз тех, кто ненавидел их всем живущих естеством. — А потом мы бы танцевали, — Сынмин с безнадежной улыбкой уложил чужие руки на свои плечи, а своими обвил тонкую талию в черном одеянии. — Танцевали, пока ноги бы не начали подкашиваться от усталости. И я бы носил тебя на руках, — парень, вмиг коварно рассмеявшись, без капли напряжения один движением схватил младшего на руки и закружил в воздухе, ловя ушами звонкий счастливый смех, что наполнил тихую церковь жизнью. Заботясь о младшем, он вскоре опустил его на землю, дабы голова не начала болеть, а радость не развеялась в воздухе. К тому же, он хотел сказать кое-что еще. Кое-что напоследок, пока Чонин вновь не умчался исполнять долг перед богом, который, по мнению других, обязательно накажет их за мужеложство. Но ему было не интересно. Ему было наплевать. Бог велел возлюбить ближнего, а Сынмин воспринимал все слишком буквально, всем огромным сердцем влюбляясь в того, кто стоял перед ним с ладонями на крепких плечах, каждое мгновение проведенных вместе сорок восемь жизней. — И после я бы целовал тебя. Столько, сколько ты бы пожелал. Сколько угодно, где угодно, когда угодно. — Звучит так невероятно заманчиво, — мотает тот в ответ головой и щурит глаза, вплетаясь длинными пальцами в подстриженных густые волосы. Сынмин наругает его за испорченную укладку. Чонин обольет его водой. Сынмин отомстит ему и намочит в ответ, а Чонин будет целовать его, пока губы не потеряют чувствительность. Расстояние между румяными лицами сокращается. Все ближе к ближе, лишь бы никогда не отстраняться. Лишь бы держать друг друга в объятьях, пока смерть не разлучит их, а жизнь вновь не даст шанс слиться воедино. Дверь тихо скрипнула. Волна страха током прокатилась по сердцу, на мгновение останавливая его. Парни резко отпрянули друг от друга, холод уколол согретые чужими губы. Воздух хлопнул упавшей на пол шляпой. Черт. — Боже мой… — с уст зашедшего по дороге с работы прихожанина слетел шокированный вздох. Чонин было подумал упрекнуть, попросить не богохульствовать в его храме, да только его положение совсем не было выигрышным. Они встряли. — Мистер МакНил, это не то о чем вы подумали… — парень старательно держит свое лицо в мягком выражении, сглаживает углы в голосе и грустно тянет слова. Да только о чем же еще можно подумать, когда прямо на божей территории видишь святого отца, целующего собственного брата. Как же неловко получилось. — Вы… — голос дрогнул; мужчина указывает пальцем на Кима-старшего, а тот возмущенно хмурится лишь от того, что на него посмели ткнуть. — Вы! Ваш грех! — Мы все грешны перед богом, — священник ступает медленно к не вовремя заглянувшему селянину. — Да ваш грех даже сотня лет в аду не искупит! Целовать мужчину другого, еще и брата! Содомский грех! — мужчина пятится, не позволяя Чонину приблизиться к себе ни на метр. — Вся община узнает о вас и ваших… отклонениях! Сынмин сжимает зубы от противного скрипа, что отзывается в сердце громким эхом. Его терпение в каждой жизни обрывалось на том самом моменте, когда чужую любовь, неклассическую в узколобом, как он часто говорил, понимании, называли болезнью или отклонением. И вряд ли хоть когда-то что-то могло его остановить. — Ну все, — прошипел, отвернувшись. — Я зову Минхо. — Нет! — Чонин резко обернулся и жестом призвал старшего остановиться. — Он пытками узнает, что именно он нам сказал, а когда узнает — порежет на куски и закопает в разных уголках страны! Сынмин неловко оглядел стены, признаваясь: — Я на это и рассчитывал, как бы… Губы мужчины перепугано задрожали. Ситуация выскользнула из Чониновых рук, контроль рухнул, как пораженная выстрелом пушки стена. МакНил со всех ног выбежал из церкви, даже не подняв с пола выроненную шляпу. Они точно поплатятся за это. — Я все еще могу позвать Минхо, — голос старшего был поистине холоден и сосредоточен. Казалось, будто они поменялись ролями: Чонином овладели эмоции, что заглушили бой сердца и голос разума, когда как Ким оказался собранным и трезвым, даже если его способы напоминали больше желание жестоко отплатить, чем разрешить ситуацию. И младший едва ли не впервые словил себя на мысли, что он совсем не знает, что будет дальше, а дом, в который они должны были вернуться, возвращаться было страшно. — Не переживай ты так, — по пути постоянно повторял ему старший, разбрасывая руки по сторонам, ведь он сам удивлялся столь встревоженному состоянию Чонина. — Сначала мы попробуем решить все без хранителей, — строго пригрозил пальцев, заворачивая на другую улицу, что вела напрямую к их ферме. Отсюда, с невысокого холма, поросшего густой золотой травой, открывался поразительный пейзаж: видно и готовое к жатве поле, и реку с мостом, что вел к городу, и далекий лес, скрывающий в себе столетние тайны. Бриджстоун был молодой деревней с маленьким населением — поразительная ужасная новость о том, что их дорогой пастор увлекается мужеложством разлетится так быстро, что и солнце не успеет зайти за горизонт. Чонин боялся одного: чужие придут в их дом раньше, чем они окажутся там с Кимом-старшим. Впрочем, кое-что более чем успокаивало: наличие Сынмина рядом, что автоматически было безопаснее, а так же то, что их ферма не пустовала, когда за их отсутствия хозяйничала там их недавно найденная проводница — Юн Джиа. Все в селении считали ее пришедшей из дальних городов батрачкой, что нанялась к братьям-фермерам работать. Ее лица никто не видел прежде, а значит, никто бы и не узнал в ней разыскиваемую грабительницу. По всей Оклахоме были развешаны объявления: тысяча долларов тому, кто приведет воровку полиции. Не было сомнений, что ее казнят. Так и было всеми вместе решено дать девушке новое имя, историю, прошлое, неоспоримое алиби, с которым помог Бан Чан. Так и родилась из неизвестности Юн Джиа, что жила в домике на ферме Кимов и дружила с многими в деревне. Но теперь она тоже в опасности. — Джиа! — Чонин зовет проводницу, как только входит в ворота, не зная, куда та могла пойти. Они не видели ее с их отарой пастбище, так что девушка была обязана оказаться где-то здесь: в амбаре, конюшне, может, на кухне. — Джи-Джи! Да только Юн не откликалась. Паника охватила парня с головы до самых пят. — Посмотри в доме, Сынмин. Старший бросается на ступеньки к деревянному домику, распахивая двери и отодвигая в сторону длинную серую занавеску на светлой веранде. Сам священник спешит обойти кругом участок, начиная с беседки рядом с летней кухней и заканчивая садом. Вечереет: солнце целует горизонт и ловит за руку луну, подбрасывая высоко в воздух. Ночь не станет их другом, если их во сне подожгут. Чонин уж точно не уснет. Он бежит вдоль стены, заглядывает во все помещения, осматривает мастерскую старшего и сарай, забегает в курятник, слушая, как недовольно встречают его куры, и после бежит в сад, где позапрошлой весной высадил новые сливовые деревья, зная, как сильно любит их Сынмин. Качели рядом с домом пустуют, со скрипом раскачиваясь на ветру. Листья фруктовых деревьев нежно трепещут, ветви тяжелеют от яблок и груш. И только успев подумать о том, что Джиа нет и здесь, парень зацепляется за что-то на земле и кубарем летит прямо в прохладную траву. — Что б его! — женский голос разносится снизу и Чонин расслабленно, но недовольно закатывает глаза. — Ты убить меня хотел? Ауч! — Джиа хватается за колено, в которое старший на скорости влетел, и потирает кожу сквозь рабочие штаны. — Что ты здесь делаешь? — он оборачивается, садясь на земле. Проводница лениво вздыхает, протирая лицо пыльными руками и откидывая со шляпы траву и сухое сено. — Сплю. — Безупречно, — весьма задорно кивает, однако Юн замечает сильное беспокойство. — Нас с Сынмином видели за поцелуем. В церкви. — Скажи Минхо и он закопает этих людей по частям. Ножки в Техасе, ручки в Северной Дакоте. — Фу! — Ким-младший мерзко кривится и питает девушку ногой в бок, совсем легонько, не желая сделать больно. — Ты прямо как Сынмин. Не обязательно всех резать и убивать, — брюнет отряхивается от травы, поднимаясь на ноги, и подает проводнице руку. — Чан хотя бы более гуманный. Так что в случае чего я поручу это именно ему! — Чонин! — Кимов зов разносится по саду, как взмах птичьих крыльев. Да только он не так спокоен и мягок, как их перья — тон полон иголок и передает настрой полной готовности к опасности. В Средневековье их хотели сжечь на костре за попытку подарить вакцину от чумы; в пятисотые их пытались казнить за покушение на герцога, которого убил их проводник без их ведома; в семисотые они сожгли корабль, на котором должны были перевозить рабов и отпустили их всех, после скрывшись ото всех в мире; теперь им светят серьезные проблемы за гребанное мужеложство. Джиа вмиг хмуреет. Она поднимает с земли спрятанные под деревом вила и выглядит слишком недружелюбно, чтобы внушить хоть каплю доверия. Чонину стоит остановить ее, но прямо сейчас девушка настроена проткнуть ими тех, кто посмеет хоть пальцем коснуться ее свидетелей. Прожив всю жизнь без семьи и цели Юн нашла непостижимую любовь и дружбу там, где ее не ждала. Стать проводницей для двух, по ее мнению, безнадежных, до глупости влюбленных и временами безрассудных парней и защитить их было пожизненной миссией. Однажды они направили ее на верную дорогу. Теперь ее очередь. — Здравствуйте, отче, — обратился к Киму-младшему мужчина средних лет с густой ухоженной бородой в черной шляпе. Это был деревенский глава, уважаемый человек на уровне с Чонином, что уже делало его нерушимым авторитетом. Да только он уважал их пастора, чтил и всегда слушался его в советах и просьбах. Тот был человеком набожным и глубоко верующим, свидетель очень хотел бы взглянуть ему в глаза снова, если он и правда поверил донесенным слухам. За его спиной столпились люди: местные мелкие стражи порядка, тот самый прихожанин и несколько любящих сплетни селянин. В их руках не было оружие или веревок, да хоть чего-нибудь что могло бы послужить против Кимов. Это было единственной хорошей новостью в застывшем, как в разгоряченном котле, моменте — Приветствую в своем доме, сэр, — с уважением кивнул он, приподняв шляпу. — Я удивлен видеть вас с… такой компанией. Еще и вечером. — Я скажу эти слова без упрека, отче, однако… на вас сделали донос. Чонин удивленно поднял брови. Вытянутое лицо выглядело весьма уверенно, точно он слышал о подобном впервые и был в достаточной мере удивлен. — Если ваша ласка, я бы хотел узнать за что? Я не стану отрицать, если правда нарушил закон какой или обычай. Может быть, обидел кого или был слишком резок на исповеди местного люда? Со спины главы послышался смешок: МакНил фыркнул, как загнанный старый конь и взмахнул рукой: — Не говорите так, будто не знаете, о чем идет речь, отче! Однако лицо пастора оставалось неизменным. За его спиной стояли парой Сынмин и Джиа, в руках которой все еще были вилы. Старший пинал ее локтем в бок каждый раз, когда пальцы девушки особо остервенело сжимались вокруг деревяшки, а губы стискивались в злую бледную полоску. Однако потерять злобу не могло заставить ничего. — Отче, мистер МакНил пришел ко мне полчаса назад и сказал, что видел, как в церкви вы целовали мистера Кима, — Чонин видит, насколько неловко произносить тому свои слова. Он природно тянет с ответом, глубоко думает, скорчивая лицо чистого непонимания. Наблюдая за скрытыми эмоциями и прикрытыми глазами главы, которые никак не осмеливались смотреть в его, Чонин находил ответ: на самом деле он чужим словам не поверил. — Разве не могу я своего брата поцеловать в чело после исповеди его? — тут же неуверенно улыбается, сморщивая лоб. Бородачу становится все более стыдно. Он тихо прочищает горло: — В губы, отче. Джиа театрально ахнула, привлекая к себе внимание. Большие карие глаза уставились сперва на мужчину, а после на Сынмина, лицо которого окрасилось злобой и недоверием. — Да как вы смеете! — девушка с силой опускай вилы в пушистую землю и ступает несколько шагов вперед, вставая на равне с широкими плечами Кима-младшего. — Вы обвиняете человека, который искупает ваши погрешения перед богом в содомском грехе! Приходите в его дом и называете его лгуном, который делит постель с собственным братом? А не хотите сперва о своих грехах поведать, нет? Вот вы, мистер МакНил, вы проснулись вчера со своей женой или?.. Мужчина заметно вздрогнул, а глава деревни с недоверием оглянулся через плечо. Слова Джиа не были фактом, она выдумала это на ходу, однако подкрепила отнюдь не пустотой: совсем недавно девушка виделась на рынке с миссис МакНил, которая поделилась, что подозревает своего мужа в далеко не одноразовом похождении по чужим юбкам. — Успокойтесь, мисс Юн, вам не давали слова, — мужчина пытается успокоить ситуацию, в которой занял не самую выгодную позицию. Он старается мирно поднять руки и восстановить баланс под черным взглядом блестящих глаз, оскорбленным и непонимающим взглядом Чонина и абсолютно неуважительным и темным наблюдением Сынмина. — Не угадали, мистер Хейз. Она миссис Ким, — Ким-старший резко ступает навстречу и, аккуратно взяв Джиа за лицо, поворачивает к себе и припадает к пухлым обветренным губам. Если поставить их троих в ряд по уровню шока, на первом месте встанет именно проводница. Первое, о чем она несомненно подумала, было желание как можно сильнее ударить Кима по лицу, а после и вилами по действительно пустой голове, однако, взвесив все и осознав их положение, что более чем было безвыходным, пришлось собраться с силами, перепрыгнуть собственную голову, и нежно взять старшего за руки, сжимая в трепетном касании. Ветер мазнул по губами, когда парень отстранился. По общему виду Юн он уже видел, что его изобьют за их домом, когда незваные гости уйдут. Пришлось просто смириться. Заглядываясь темными глазами, что обещали ему еще более веселый вечер, он и не заметил, как заиграли желваки на лице младшего, как только он решился поцеловать проводницу. Но Сынмин предпочел бы не видеть. Еще больше предпочел, чтобы этого не видел Чонин. Ведь в каждой из жизней младший был ревнивым. Он держал себя в руках, приручал огненное желание владеть чужой душой и телом, когда каждого, кто любил его возлюбленного, хотелось окрестить врагом. Все, на что мог надеяться Сынмин, так это не быть оставленным в холодном пустом одиночестве на несколько дней, пока его спутник будет грызть себя в обиде. — Я лично повенчал их месяц назад, — Ким вдруг замирает в душе и резко выдыхает, когда слышит, что Чонин вливается в роль и подыгрывает. — Тринадцатого августа ночью. — Мы не хотели, чтобы кто-то знал, — Джиа проводит по чужим темным волосам и уверенно улыбается в лицо «любимого мужа». — И вы приходите в наш дом, заявляя, что мой человек изменил нашей любви с собственным братом? — У которого обет целибата… — мимолетом поддакивает старший, скрещивая руки на груди. Вздох слышится с губ их главы, когда он, держась за пояс черных брюк быстро оборачивается, чтобы тут же смело вернуть глаза в сосредоточенный и полный внутренней обиды взгляд священника. — Прошу, простите мне за такие грубые заявления, отче, — просит хрипло и глубоко кланяется, тут же получая поклон в ответ. — Бог простит. Сумерки проводили незваных гостей вслед дню, укладывая им путь тенью вниз по склону, на котором стояла их ферма. Никто не решался ничего говорить, прежде чем силуэты чужих фигур полностью не растворились в бликах заходящего солнца. — Пойдемте в дом, они могут следить, — Чонин говорит тихо, непринужденно, бросая взгляды в даль, и следя за тем, чтобы любящие творить глупости спутник и проводница не делали этого прямо сейчас. Сынмин зажег лампочку на веранде и прошел внутрь, впуская Юн, а после и Чонина. Последний внимательно осмотрелся и, закрыв двери, только и смог выдохнуть. Из тревожного транса его вывел весьма странный звук хлопка, однако резко повернувшись к друзьям, все стало предельно ясно: Джиа со всей силы, что сосредотачивалась в довольно маленьком, по сравнению с Кимом-старшим, теле, ударила Сынмина по лицу. Тот смолчал, зная — заслужил. Закрытые глаза и сжатые губы хорошо передавали полное смирение с ситуацией, которая отразилась на нем физически: на щеке проступил красный след пятерни. Бросив какое-то слово, что, кажется, было ругательством на китайском, Джиа скрылась в доме, убегая на второй этаж. Сынмин негромко вздохнул, потирая жгучий удар. Он не станет ничего говорить, зная, что если скажет, перепадет еще раз. — Можешь тоже, — с неловкой улыбкой смотрит на Чонина, застывшего недалеко от небольшого окна, тыкая пальцем на вторую щеку. — Я заслужил. Это было безрассудно. — Это было смело, — отрицает, заставляя себя улыбнуться. Может быть, ему правда было невесело, однако он здраво понимал: Ким спас их и плотно вбил остальным в головы то, что они не по адресу пришли с обвинениями. — И я благодарен тебе за это. — Я изменил тебе у тебя на глазах! — чужие брови заламываются домиком, и столяр разочарованно сглатывает. Он плотно закрывает глаза, пока в голове не начинает шуметь, и трет переносицу, совсем не слыша, как младший подходит к нему сбоку. — Я не злюсь, — Чонин кладет голову на широкое плечо и слабо целует челюсть. — Джиа подуется день и перестанет. — Я буквально заявил, что она моя жена, ты думаешь, она такое простит? — Да, думаю да, — кивает. — Мне кажется, она понимает, что это было достойным выходом из ситуации. Она просто… ты знаешь ее, все же, ты ее лучший друг. — Что у вас здесь произошло? — сознание содрогается от прозвучавшего со стороны окна слабого хриплого голоса. Оба парня подпрыгнули от испуга, а обнаружив у входа появившегося Минхо, были готовы надавать ему по голове. Да только они осеклись, когда увидели, в каком книжник был состоянии: смятая речь, поплывший взгляд, вялая неровная походка и, что главное, невероятный запах алкоголя, что был слышен даже на расстоянии двух метров и напоминал вечную вонь заброшенных трущоб. — Ты что, пьяный? — скорчился Чонин, ступая ближе. — Клевета! — запротестовал хранитель. — Я знаете, очень хочу послушать, что у вас здесь стряслось, а то Джиа зовет меня уж слишком редко, но давайте, пожалуйста, что-то позитивное. Просто я проснулся днем весь в цветах, подумал: все — похоронили, но нет, это оказалась просто клумба. — Ты проснулся в клумбе? — возмущение заполняет младшего до краев. — На клумбе, раз на то пошло, но да, было, — Минхо задумчиво почесывает подбородок и щурит глаза. — Мы… пили с этим парнем, которому Сынмин тележку чинил на прошлых выходных. Я еще Чана звал, но он такой невыносимо правильный! — О боже, — Чонин закатывает глаза столь сильно, что едва ли не слепнет, однако он уверен: новость, которую хранитель попросил все-таки рассказать, точно поможет ему протрезветь. — Нас с Сынмином застукали на поцелуе прихожане, и нам пришлось сделать вид, что он и Джиа женаты.

***

Чану было страшно отвернуться даже на мгновение. Ему неизменно казалось, что если он хотя бы моргнет, Джиа схватит со стола ручку и, переклонившись, за считанные доли секунды всадит ее прямо к Джисокову сонную артерию. Да, минутой раньше он посадил вернувшуюся из мертвых проводницу напротив человека, которого в своих снах она разрезала на кусочки и заставляла кричать от боли так громко, что закладывало уши. Она предприняла попытку наброситься на Квака в момент, когда вошла в дом и увидела его с книгой, сидящего на кухне. Чтец уже тогда почуял неладное, услышав это: девушка, стоящая через помещение от него, была не просто кем-то — она была той, у кого он забрал самых дорогих людей. — Я убью тебя, ублюдок! — брошенная прежде фраза несколько врезалась в его сознание, а сидеть рядом становилось в определенной мере страшно, однако он в этом не собирался признаваться. — А теперь по порядку, — Чан с трудом вдохнул, падая на стул и продолжая внимательно следить как за Юн, так и за Джисоком. — Как так вышло, что она вселилась в тело Юци в тот же день, что ты пришел сюда? Бан искренне надеялся на то, что Квак впервые ответит четко, внятно и понятно. Не загадками, не молчанкой, ни игнорированием или чем-либо другим. Надежда, безусловно, довольно быстро меркла по мере того, как юноша молчал, пожевывая губы. — Говори, маленькая ты сволочь, иначе и я буду душить тебя до тех пор, пока ты не потеряешь сознание, а потом приведу в чувство ножом в ноге, — цедит сквозь зубы девушка, закипая изнутри. — Джи-джи, спокойнее, — Ким вмиг кладет руку на худое плече и сжимает, прося перестать и дать Кваку хоть шанс. Нельзя сказать, что Юн сильно его послушалась, однако на время все же замолчала. — С чего вы взяли, что я должен что-то об этом знать? — в конце концов недовольно отрицает. — Да потому что когда речь заходит за тебя, ничего просто так не происходит, — восклицает Ян, выглядывая из другого конца комнаты. — Но сейчас речь-то не обо мне, — парирует. — Мне не известно, каким образом случилось так, что Джиа не только восстала из мертвых, так еще и вселилась не в какое-то там тело, а в тело Сон Юци. — А это тут при чем? — Чонин невольно нахмурился, однако взгляд ведьмака, что обернулся на него, заставил неуверенно вслушаться. — Я никогда не говорил этого, потому что… это было не важно, — принялся Бан объясняться. — Но это звучит, как глупая отмазка, поэтому просто знайте: так как в этой жизни у нас буквально все через задницу, а вы потеряли память, не будучи связанными от слова никак, Вселенная приготовила для вас не одного проводника, как было всегда до этого, а двоих, так как вы были порознь. — Что прости? — ментально выпал Сынмин из мира, едва не валясь с ног. — Я не думаю, что кто-то из вас бы умер, если бы рядом не оказалось проводников, хотя за Чонина ручаться я бы не стал, но мир все равно направил тебя на встречу с ней, — теплые зеленые глаза падают на полное поражения лицо девушку, — с Юци. Она стала твоим проводников, пока Феликс стал им для Сынмина. Она ушла из твоей жизни, когда твоя судьба была остаточно предрешена: ты закрепился в академии без вероятности быть отчисленным, что и решило тот факт, что ты точно станешь полицейским и в будущем пересечешься с Сынмином. Тогда роль Юци, как проводницы, в ее жизни закончилась, и вы потеряли связь. — Вау, — сухо, но взаправду удивленно бросает Ким, когда как Ян, глядя запутанно в лицо друга, молчит. Прошло десять лет с момента их встречи с Юци. Прошло девять лет с момента, как он разбил ее сердце, мягко бьющееся в его ладонях. Он сжал его, заставил треснуть, бледнея. И он ощутил эту же боль прямо сейчас, когда Чан сказал это: она была его проводницей. Была тем, кто бы не бросил его даже под дулом пистолета. — Вероятнее всего, Джиа подселилась именно в ее тело. Остается лишь вопрос… зачем? — Тут, кажется, я могу помочь, — Джисок решительно поднял глаза на Бана, который, вздохнув, с верой улыбнулся ему одним взглядом. — Но, наверное, нам нужен Феликс.

***

Хенджин помешивал чай ложкой, растворяя на дне сахар, и улыбался. Феликс многое рассказал ему, многое поведал о том, что случилось за прошедшие два года. Бессмысленные разговоры за чаем, что теплом лился по телу, оказались чем-то неожиданно родным: Анубис почувствовал, что хотел бы провести так всю свою жизнь. Выпивая чашку за чашкой, съедая печенье за печеньем, все новые и новые вкусы, десятки ложек сахара и молока. Бесконечные смешки и шепот, разделенные на двоих эмоции, поделенные чувства и, казалось, верность друг другу сквозь эту пару лет. Погружаясь глубоко в чужой голос, Феликс находил себя в дивном положении: с приоткрытыми устами, глазами четко на говорящем Хване, ладонь подпирает затекшую щеку. И все мысли, что непозволительно терзали его изнутри, как жуки, вгрызающиеся в дерево, сгорали, а он сам выходил к ответу: что бы не произошло он всегда будет ждать именно того, кто сидел на его кухне и пил черный травяной чай с песочным медовым печеньем. Нет, Феликс не любил Хван Хенджина, его сердце не замирало, а грудь не распирало от желания встать, обойти стол и, подняв чужое лицу, со страстью поцеловать. Но он наперед знал, что однажды полюбит его. Ли ловил себя на стадии влюбленности — на самом первом шаге на тернистом, сложном пути к любви. Влюбленность, насыщение, отвращение, смирение, служение, дружба и любовь — семь стадий любви, за которую Анубис отправляет в облака, как семь смертных грехов, за который он отправляет в ущелье ада. Они параллельны. Но они дивно и неизбежно переплетаются между собой в человеческом теле. Феликс знал: Хенджин здесь не навсегда; Хенджин не останется здесь даже на месяц; Хенджина, с какой-то вероятностью, не будет рядом, когда типограф словит себя на мысли, что полюбил его. Но ни на мгновение типограф не счет это страшным. Дивно, наверное, знать это: ты встречаешь разных людей, что остаются в твоей жизни и уходят; ты наблюдаешь за тем, как лицо сменяет лицо, что со временем размывается в памяти, а то и вовсе бесследно исчезает — ни голоса, ни бледного воспоминания; но потом средь белого дня ты натыкаешь на незнакомца и, смотря в его впервые увиденное лицо, понимаешь: однажды ты полюбишь его. Неизвестно когда, неизвестно при каких условиях и с какими чувствами, но ты неизменно знаешь, что это произойдет. Это неотвратимо. — Слушай, может, ты… — проводник скромно щурит глаза и улыбается, сбиваясь с мысли, да он не успевает договорить. — Вечер в хату, — вальяжно ступивший на кухню из межпространства Минхо прервал его слова и окончательно заставил разочароваться. — Кто дал тебе право врываться в мой дом? — Ли за секунду потерял все эмоции и принял свой классический пассивно-агрессивный вид, в котором видеть его было в разы привычнее. — Оно закреплено за мной с момента твоего рождения, — выгнул бровь и свалился на стул рядом. — Очень жаль прерывать ваше кукольное чаепитие, но у меня много новостей, поэтому мы идем к твоему бывшему. — Моему… что? — теряет он нить. — К кому это? — К Чану. Мимолетное непонимание вкоренилось в перекатывающейся по телу душе и вдруг вылилось злостью на лице: — Он что, рассказал тебе? — Да так, случайно проговорился. А теперь пойдем. — Я никуда не!.. — хотел было запротестовать Феликс, однако книжник успел обвить его рукой раньше, за миг перенося их обоих в дом ведьмака. Феликс почти-что поцеловал стену, не рассчитав тот факт, что из сидячего положения он должен был переместиться в стоячем. Благо кто-то словил его секундой раньше, чем его лоб бы протаранил висящую картину. Парня возвращают на ноги и тепло прижимают к себе, удерживая и спасая от нового падения. Анубис. Это был Анубис. — Ты в порядке? — быстро интересуется. — Да, да, все хорошо, — Ли сглатывает незаметно, почувствовав себя весьма неловко, стоя в руках Хвана на виду у… буквально всех. Программист поправляет футболку и под обычно-насмехающийся-будто-ты-главная-проблема-мира взгляд Минхо проходит в комнату сквозь широко открытые двери. Первым взгляд как обычно падает на Черномага: его лицо плавает перед глазами в каждый ненужный миг и напоминает, что он опасно близко к ним каждый чертов день. Однако, опустив наличие остальных в комнате, кроме Чана, к которому у Ли после слов книжника о «бывшем» появился серьезный разговор, парень с удивлением узнал девушку, сидящую за столом. — Ты?! — почти выкрикивает, кривя губы. — Ты?! — Джиа подрывается на ноги и возмущенно выпячивает глаза. — Вы знакомы? — Чан встает между ними, не понимания ни на миг, как эти двоя могут быть связаны. — Он сбил меня не перекрестке! — Она втаранилась в меня на дороге и сделала вид, что я виноват! — Он вылетел из-за угла и чуть мне плечо не сломал! — Да это она летела на такой скорости, что я думал, у меня рука отлетит в стратосферу! — То есть, если сократить, вы уже познакомились, — ведьмак глядит в оба лица, что поочередно плюются друг в друга ядом и явно не настроены мирно. — Это хорошо… — Нет, это плохо, — кинулся Ли отрицать. — Кто она вообще такая? — Проводница, Феликс, — осек его Бан. — Юн Джиа. Если у парня спросили, чувствовал ли он себя когда-то так, будто ему на голову вылили ведро воды со льдом, то он бы описал именно эту ситуацию. А сверху зарядили тряпкой по лицу. Дважды. Проводница. Человек, который проводит своих свидетелей сквозь тернии жизни, что гремучими змеями плетутся по земле. Человек, который стоит на стражи, когда ночь приближается неукротимым штормом. Человек, который когда-то был им. Лицо парня незаметно темнеет, когда он прикрывает глаза: складочки у уголков становятся похожими на линии судьбы на руках, однако Феликс вдруг засомневался, что она у него есть. Быстро сгладив злость внутри себя, парень распрямил плечи и гордо уставился куда-то в стену, где в уголке была приоткрытая дверца в одну из комнат. Он четко проговорил себе, что не должен показать ни эмоции ни в этот миг, ни в какой следующий на протяжении как минимум дня, как максимум всего общения с теми, кто был в это комнате. И почему-то тут стало больно: в комнате был Сынмин — лучший друг всей его жизни, который стал первым и последним человеком на планете, которому Ли Феликс показал свои эмоции. Слезы, смех, смирение, боль от непринятия, страх, отчаяние, счастье, любовь. Ким Сынмин был без преувеличения одним из восьми миллиардов, кто заслужив видеть его настоящим, однако пианист промолчал и не сказал совершенно ничего, когда Феликс перевел на него взгляд с явным вопросом о том, каким чудом тут оказалась проводница, если здесь есть он. Да, ответа от младшего не последовало. Ли пришлось смириться с этим в невероятно громкой тишине, которая сжала его тело, как несколько тонн воды на дне мирового океана. Программист ощутил себя странно, будто он удивительно быстро стал частью этой тишины, которую никто не видит, не слышит, не ощущает — сплошная и невероятно страшная невесомость, в которой ты теряешь ориентацию и путаешься, как астероид в кромейшей космической темноте. Никто не станет его, комету, высматривать в небе поздно ночью. Никто не станет загадывать на него, падающую звезду, заветное желание. Сердце отбило последний удар. Его заменили. — Вы подружитесь, — Чан, словив ужасающе пустые глаза, мило улыбнулся поникшему парню. Ли невольно пересекся с большими хищными глазами, точно принадлежащими стервятнику, прячущемуся внутри девушки по имени Сон Юци. Нет, не подружатся. Они оба это знали. — Что же, — ведьмак замерзает в холоде, который повеял от неподвижно стоявшей по центру комнаты фигуры программиста. — Осталось всего одно знакомство: Джиа, вот, это Хван Хенджин, он же великий Анубис — страж весов и врат в Дуат. — Тот, кто заточил меня в Забвении на сто четыре года… — руки девушки устало падают на колени, когда она с интересом поворачивается боком к Хвану. — Я поражен, — приятно удивляется. — Как ты посчитала время? Оно же… совсем по другому там идет. — Слушай, я умерла в девятьсот двадцатом от гребанной испанки, а проснулась сейчас в теле расфуфыренной журналистки, которая продастся за макфлури и двойной чизбургер, так что посчитать труда не составило. Кстати, что такое макфлури? — Я… — Сынмин с улыбкой замялся. — Обязательно покажу тебе. Когда будет достаточно времени, а над нами не будет висеть этой чепушни в виде… — парень неуклюже скорчился, задумавшись: — как там звать чувака этого? — Ким Чонсу, — на выдохе ответил Джисок, о котором, говоря грубо, все забыли. Однако стоило ему обратить на себя внимание, как каждый неосознанно сосредоточился: все по прежнему ни капли ему не доверяли, если не брать в общий счет Чана и Сынмина — эти двоя немного выпадали из их коллективного разума, когда безвозвратно погрязли в добром характере и вере в неизлечимое «люди меняются». — И, если позволите, я все-так расскажу, что он задумал. — Да мы, как бы, давно хотим услышать, ты просто молчал все время, как рыбка, — бросился возмущаться Минхо, садясь на стол. Глупая привычка. Квак растянул губы в далеком подобии улыбки и выгнул бровь, складывая руки перед собой на темной столешнице. Он едва-едва собрал в себе силы, дабы заговорить. Юноша ловил себя на мысли, что взаправду боялся: его окружили люди, которые в тот или иной отрезок времени, а может, и всегда, желали ему смерти; хотели видеть, как он горит в огне, как умирает в мучениях и на последнем издыхании умоляет спасти. Но они бы ушли. Правда ведь, ушли бы? Разум Ким Сынмина неостановимо заполняли сомнения на этот счет, которые он не мог контролировать. Все ждали. Несколько терпеливо, несколько раздраженно. Усталость от тишины книжника уже можно было ощутить физически, будто на ощупь, однако Джисок по неизвестной никому причины снова умолк. Даже, казалось, не дышал. Будто его поставили на паузу, как старый, невероятно неинтересный фильм, который досмотреть вынуждала вторая половинка, а ты лишь хочешь покурить на лестничной клетке. Он прожил всю свою жизнь, зная, что он абсолютно всегда был для каждого человека на планете этим самым «неинтересным фильмом» кроме двоих. Бан Чана и… — Ким Чонсу — тысячелетний ведьмак, склонный к управлению водой и погодой. Он притягивает тяжелые дождевые облака и может вызывать штормы. Закончил обучение в Башне с, скажем так, отличием, как бы назвали это сейчас, получил ранг ведьмака и остался при школе в роли мастера и так званого «стража». Вплоть до тысяча шестнадцатого, когда я смел Башню и каждое живое существо в ней с лица Земли. По крайней мере я так думал. — Извиняюсь, что перебиваю, — Ли-старший надул губы и поднял руку, останавливая. — Но каким образом Ким Чонсу, а еще, как мы знаем, Хан Хенджун, смогли выжить, если ты убил всех в Башне? Джисок был более чем уверен, что кто-то да озвучит этот вопрос. Он знал, что ему придется на него отвечать, и что ему придется соврать. Но разве получится у него прямо сейчас, когда его окружают люди, способные к магии, что видят его насквозь? — Эти двоя были самыми сильными представителями своих классов. Они могли оказаться полезными в будущем и я не был намерен потерять таких компетентных мастеров. Ложь. Впрочем, чтец себя не особо корил: говоря о зрячем, он был абсолютно честен. Замерев, Квак успел внушить себе, что на сокрытии правды его прямо сейчас и поймают, а после только и чувствуй стыд, желая убежать не в комнату, а куда-то на дорогу, дабы машина на всей скорости сбила с ног и отбросила на клумбу. Да только все молчали. Привычная тишина. Обычная. В некотором смысле даже комфортная. Юноша свел брови и незаметно поднял взгляд на Бана, однако ни намека на подозрения в теплом взгляде не нашел: ведьмак просто ждал, когда тот продолжит. И он продолжил, отклонив голову к плечу: — Мне не было известно о его планах до тридцатых годом восьмисотых: тогда мы пересеклись впервые после разрушения. Я… Я не совсем понял, зачем, но он рассказал мне о том, что у свидетелей есть книга. Книга Живых — условная противоположность египетской книги Мертвых, как считали многие, однако он поведал, что это ошибка, а когда я спросил, зачем он говорит мне об этом, Чонсу сказал, что она — самое огромное хранилище силы в мире. И она — путь ко всему, чему захочется. Она даст что угодно, поможет в чем угодно. «В том числе она может лишить тебя твоих голосов» — эти слова стали точкой невозврата и я сказал, что найду ее любой ценой. — Я помню, ты говорил о них, но что еще за голоса? — Сынмин в раз потемнел, вдумываясь в чужие слова. Джисок заметно попытался уйти от вопроса, однако, случайно столкнувшись в глубоким взглядом пианиста, потребность в скрытно почему-то отпала: с Кимом по какой-то причине хотелось быть честным, будто чтец наперед знал, что он его поймет. — Я слышал голоса мертвых с самого рождения, — кивнул, не отведя глаз. — Сотен, тысяч душ, что застряли в этом мире и по какой-то причине не попали в пограничье к Анубису. Многие из них за годы пребывания призраками сходили с ума и в поиске хоть какой-то компании рано или поздно находили меня: единственного, наверное, человека, который мог их слышать и иногда видеть, — Квак наблюдал, как лицо свидетеля с каждым его словом становилось все темнее и темнее, покрываясь складочками и проявляя одно лишь чувство: ужас. — В какой-то момент их стало так много, что они не давали мне спать, так что… Я просто перестал и провел около сотни лет без сна. Наверное, именно поэтому, первое, что я сделал, когда попал в этот дом, это... уснул. В общем-то, — быстро пришел он в себя, — чтобы не сойти с ума, чего, честно говоря, кажется, мне не удалось, я согласился на авантюру Чонсу: я нахожу книгу, и мы делим ее силу пополам. Моя половина — избавление от голосов; его половина, — парень на секунду замолчал, чтобы грустно закончить: — я не знал для чего она ему. — То есть, ты буквально заключил с каким-то мужиком сделку, по которой обязывался украсть вещь, на которой держится мироздание, но при этом ты не додумался спросить, на кой черт ему это? — влез Чонин с логичным вопросом, поерзав в кресле. Джисок лишь понуро опустил голову. Он казался таким простым, как ребенок: слепо доверившись неизвестному, по мнению окружающих, ведьмаку, Квак руководился лишь чувством, которое до краев заполнило его душевную чашу. Он думал, мол, заполучит книгу, сумеет избавиться от голосов, что кричали в его голове и не давали спать, силой раскрывая его веки далеко за полуночью, а после сможет вернуть ее в руки ее хранителя — недружелюбного парня, который сидел на столе сбоку от него и мерял его сухим недолюбливающим взглядом. Но Джисок не обижался на Минхо по одной причине: Чан любил его. А Джисок едва ли не с первого дня своей сознательной жизни любил Чана. Вне зависимости от фазы луны. Вне зависимости от того, сколько тысяч километров их разделяли. Всегда. — Ну, — печально отозвался чтец. — Как-то так оно и было. Скорбно замолчав, как он и делал это разы прежде, юноша отвел глаза куда-то в пол, рассматривая от неловко застывшей паузы стыки между досками, в которые забивалась пыль со временем, которое запечатывалось изнутри магического дома в стенах, песочных часах и картинах, возраст которых пугал или манил — Джисок пока что не определился. И он, разливаясь скукой по полу, не замечал, как смотрел на него Бан: долго, несколько задумчиво; в глазах ведьмака плыл млечный путь в виде летнего леса, который заманит красотой и убьет хищными растениями, но почему-то Чану все равно довериться хотелось. Он казался удивительно безопасным. Но зеленоглазый, наблюдая на расстоянии этого скромного метра, знал: Джисок им лгал. — Когда книга оказалась у меня впервые в девятьсот двенадцатом, кое-что пошло не по плану, — чтец за миг стал более собранным, однако в это же время полностью разочаровался в самом себе: — Из-за неприродной смерти обоих свидетелей мир почти рухнул, а даже если разваливаться полностью не собирался, то серьезно расшатался. И в это время, те сто лет, которые мир провел без свидетелей, книга была… аномально опасной: она светилась изнутри, дышала жаром, а стоило кому-либо ее коснуться — человек вмиг терял либо магическую силу, либо жизнь. Она впитывала в себя бесконечное количество энергии, с каждым днем выглядела так, будто готова взорваться, что привело к серьезному решению спрятать ее где-то в охраняемом, но забытом месте, — Джисок поднял глаза на Сынмина и глубоко вдохнул. — Я спрятал ее в том доме, который загорелся за миг до того, как ты туда ворвался. — И почему же он загорелся? — следственно поинтересовался Ким, обняв себя за предплечья. — Это и было тем, чего мы опасались: книга почувствовала создателя достаточно близко за огромное количество времени и просто… Грубо говоря, экзотермическая реакция, что привела к возгоранию. Почти никакой магии. Пианист занимательно поджал губы, признавая, что чужие слова звучат невероятно правдиво, ибо другого оправдания загоревшемуся беспричинно дому найти прежде не удавалось. — А теперь к самому важному, — обрубал на конце все размышления и локтями оперся о край стола, удостоверившись, что все в достаточной мере внимательно его слушают. — Когда мы поняли, что книга способна не только давать силу, но и впитывать ее, как губка, Чонсу предположил: сможет ли она забрать из меня силу Луны? Все было сугубо теоритически, да и, кроме того, никто всерьез не собирался этого делать, но… — парень неловко опустил взгляд на свою грудь и оглядел руки, — как видите… — он прочистил горло и продолжил: — Когда книга оказалась в наших руках во второй раз, план все-таки сбылся: ритуал был проведен, а голоса из моей головы выгнаны навсегда. С того момента теней я не видел. После этого книга осталась целой: ее магия практически не уменьшилась, она оставалась достаточно могущественной вещью, которую, я думал, мы сможем своевременно вернуть, однако… кое-что пошло не так с того момента, когда Ким Чонсу озвучил то самое намерение. Тени переливались за его спиной, точно крылья, сложенные из боли и воспоминаний, что болезненно вырастали из подвижных тонких лопаток. Джисок всегда мечтал летать, но он жил с осознанием: насколько бы большими его крылья не были — он никогда не сможет стать птицей. Его ноги слиты с землей, в которую он с рождения был наполовину похоронен, и разум тут же. Он был тем, кто рожден ползать, а такие не взлетают, и все, что он мог сделать: смотреть на мир глазами своей птицы. Своего сокола. Его сокола убили на его глазах ночью. Ребята-ведьмаки из другого крыла Башни. Ему было пятнадцать. Он убил их в ответ. — Чонсу хочет перенести способности свидетелей на себя и своего «спутника». — Что?.. — прозвучало в разы тише, чем пытался на деле сказать Чан. Его глаза быстро пересеклись с глазами-лезвиями книжника. — Что ты сказал? — Что слышал, — гордо отказывает. — Но это невозможно, — ведьмак резко поднимается на ноги и убеждает в своей позиции, будто-бы, больше себя, нежели Джисока или других. — Свидетель — это про душу. Нельзя сделать свидетелем другую душу; на это способен только Ра. — Ошибочно, — веки чтеца тяжело закрываются. — Свидетель — не о душе, Чан. Это искра. Искра, переданная в души двух людей от Ра, когда он наделил их силой помнить все и перерождаться. Заберешь искру — заберешь способность. Бан замер. Тело обдало неощутимым, но пугающе сильным холодом. Он разумом вдруг ощутил зиму, стоя посреди цветущего мая; ощутил мороз, стоя среди цветов, которые угрожала она: смерть. Она стала слишком частым гостем в его доме. — Я не знаю, кто его спутник, — голос неосознанно снижается до тихого шепота, что проникает в сознание и болезненно ударяет молоточком по вискам. — Но я думаю вы больше моего понимаете, что это… очень плохая идея. — Да я его голыми руками на куски, как собака, растаскаю, — Феликс, подорвавшись с кресле, злобно скалится, проговаривая слова сквозь плотно сжатые зубы. Чан поворачивается к нему всем туловищем, и, кажется, пытается успокоить, но это удивительно злит только больше. — Нет, не трогай меня, — огрызается. — Скажите мне, где этот возомнивший себя богом ублюдок и я убью его! — Ты не убьешь его Феликс, он ведьмак, ты — человек, — Бан всеми силами перечит. — И что вы предлагаете делать? — в разговор Минхо на удивление входит куда позже. — Я привязан к книге, а книга — ко мне. Я лучше всажу себе нож в шею, чем стану его хранителем. — Минхо, мы не допустим этого, — Джиа встает так резко, что стул с грохотом падает спинкой на пол, однако во всеобщем шуме, что заполнил головы штормовым зимним ветром, удар теряется. — Стойте-стойте, — Сынмин снова предпринимает попытки стать спокойствием в хаосе, несмотря на то, что изнутри сам им и являлся. — Мы не решим проблему, если будем просто кричать о том, как хотим его убить. — Согласен, — Ким слышит поддержку Яна и улыбается. — Нам нужен план, чтобы убить его. Старший давится вздохом и пялится на него негодующе, глазами давая понять, что это совсем не то, что должен был произнести парень. Пианисту с досадой пришлось наблюдать за тем, как ураган из их голов плавно, как через треснутый водопровод, выливался в реальность. Сынмин бы не удивился, если бы в какой-то момент огляделся вокруг и заметил под своими ногами полностью усеянный снегом пол. И вьюга становилась бы только сильнее и сильнее, разрушительнее по своей природе. Она бы несомненно погребла их под слоями ледяных корок и застывших дыханий. И когда голоса окончательно перемешались, Ким ступил шаг назад. Он признал это перед своим отражением в окне напротив: он сдался и вышел из игры на мгновение, которое лопнуло, как праздничный шарик. Но у них не было праздника. На похороны шарики не приносят. Он отчаянно ищет в переполненной мыслями комнате выход. Тут было двое дверей и много окон, но все по-прежнему ощущало безвыходным кубическим пространством без света и намека на тепло. И все, что удалось найти пианисту: черные большие глаза на вытянутом юношеском лице, которые плакали лишь мысленно, но на деле оставались кристально сухими. Глаза Квак Джисока, но никогда не Черномага. Сынмин не понимал самого себя, когда в разуме каждый раз проносилась мысль о том, что юного чтеца по непонятной для самого Кима причине хотелось так сильно защитить. И Джисок вмиг указал ему в сторону рукой, поднятой в воздух: под его ресницами трепетал ужас. Сынмин перевел взгляд туда, куда бросил его внимание младший и обомлел. Прямо перед ним черные дымчатые руки разорвали пространство, как клочок исписанной посланиями, обреченными быть адресованными в огонь, бумаги. Они схватили Анубиса за плечи, локти, запястья, за бедра и щиколотки, впились в волосы и забрали его в темноту, которой все свое детство Сынмин боялся. Он знал — там живут монстры.

***

Хенджин ахнул, закричал в душе, но не физически. Его горло оставалось сжатым: он чувствовал, как призрачная рука, десятки рук продолжают утаскивать его сквозь темные туннели реальности далеко за ее границы. Он чувствовал, как дышала планета, когда проскальзывал через измерения и сжимался до размера молекулы, чтобы в следующие мгновения взрываться. Это были руки Амсета и да, они причиняли много боли, протаскивая душу из реальности до самого Дуата. Его тело, лишенное на какой-то отрезок времени воли, выбросило на твердую землю. Она, наверное, ни разу за свое существование не была опрыскана водой, лишь затоптана миллионами прошедших душ. Здесь не росли его цветы, не появлялись травы и холодные капли росы. Это было мертвым местом, но куда лучшим, чем ад, что огнем полыхал вокруг — Хенджин оказался на расколе, где по обе руки падали вниз обрывы, в которых возгорался кровавый огонь. — Ты разочаровал меня, сын, — оглушающий, низкий, похожий на гром среди затуманенного дымом неба над головой раздался знакомый голос. И Хенджин вмиг ощутил одно. Страх. Безусловно, он бы скорее умер в том самом адском котле, нежели показал бы это тому, чьи гигантские шаги остановились подле его слабой фигуры. Анубис был в людском теле, людских размеров, но, будучи куда меньше, в сотни раз, он все равно поднял голову к богу, что предстал перед ним. К Осирису. Его небесному отцу. Зеленая кожа, белые глаза и пустое лицо, лишь несколько искаженное в злобе и том самом разочаровании, о котором бог загробного царства завел речь. Торс оголен, лишь низ тела перемотан в длинных белоснежных одеяниях, ушитых золотыми нитями и узорами. — Кто ты? — владыка обратился с вопросом, что прокатился по мертвой долине эхом. Хенджин не понял вопроса, замялся. Его молчание отзывалось в груди ударами сердца. Но разве у него оно бьется? — Кто ты, кто прячется за человеческим лицом? — повышенный тон и озлобленный крик — Хван, точно пылинка, взлетел в воздух и упал в нескольких метрах дальше, чувствуя, как больно пришелся ему удар. Но он вставал. Заставлял себя вставать. — Анубис, — он ответил на сей раз. Громкой и внятно. — Я — Анубис, страж весов и врат в мир твой — Дуат. Бог мумий, что ходят по загробному миру и бог ритуалов, что тела их хранят в молчании. — Правильно, — одобрительный кивок замедлил для младшего время. Осирис помедлил, взглянул на того, кого звал своим сыном: в людском обличии, молодой и крохотный, как букашка, которую любой человек без милосердия убил бы. — Как же низко ты опустился, Анубис… Как же низко… Батрачишь средь людей, которые потеряли в тебя веру? Мешаешься под ногами тех, о ком позабыл сам Ра, исчезнув из небесных чертогов? Покинув свое солнце? Свидетели плывут по течению, а ты к реке жизни и на шаг приближаться не должен! Ты — смерть в ее обличии, ты — тьма, которой бояться все демоны! Ты порожден из моей плоти, чтобы брать смертные сердца и ронять их на веса; чтобы творить миры и брать над ними вверх, а что делаешь ты? — ты, как шавка, укушенная бешеной летучей мышью, бегаешь возле них и возишься, будто однажды они не умрут! Они все умрут, Анубис, а ты — великий бог — останешься тут навеки, пока врата не падут! Сердце больно укололо. Порыв жаркого ветра оставил на лице Хвана пыльцу ада — его пепел. Он сам обрекал этих людей на страдания. Сам посылал их лично в огонь. Сбрасывал с обрывов на острые скалы. И он чувствовал их боль. — Ты бросился в это с головой, нырнул, будто тебе не нужен воздух, — взмахнул Осирис гигантской рукой и тело обдало жарким ветром. — А теперь ты, точно они, — ткнул он в адское пламя, — чувствуешь столько же, сколько они; думаешь столько же, сколько они; мечтаешь столько же, сколько они. Ты любишь, как они! — голос пугающе понизился и затих. — Ты посмел воскресить того, кто познал участь смерти! Будь то обычный человек, будь то свидетель — смерть неотвратима, а ты! Ты... Ты нарушил цикл жизни ради какой-то... дружбы, — Осирис цедит сквозь зубы слова и озлобленно скалится, склоняясь над хрупким телом. — А ведь это только начало, не так ли? Ты полюбил смертного, сын. Ты обрек себя на вечное страдание ради кого? Ради мужчины, который уйдет из мира, и лицо которого ты не увидишь больше никогда? Ты должен был считать его грехи — не веснушки на лице! — Отец! — Хенджин воем, как шакал, кем был в своей природе, обратился к могущественному существу. — Он — мир. Мой, — губы его дрогнули. — Мой мир. — Ищи свой мир среди богов, что стелят путь на небеса, — бросил пренебрежительно. — Нет, — Анубис настойчиво отказал. — Я — бог, один из них. И я знаю, какова их жизнь, потому что ее нет. Тут жизнь — сплошное мгновение, замерзшее во льдах, неподвижное, как статуя; тут нет времени и новых шансов, рисков, на которые страшно пойти, но не так сильно, если вместе. Тут нет неба, которое услышит мечты и желания; тут нет звезд, которые я украду ради него. А в нем… В нем есть все. В нем есть жизнь. Осирис прикрыл белые глаза и наклонился низко над маленьким силуэтом. Далекий, недосягаемый, как забытая детская колыбельная. Хенджину никогда их не пели, потому что он — бог. — Тогда стать таким, как он. Пади, — гром разлился по пустоте, а за мгновение Хенджин почувствовал удар — молния поразила его тело и, казалось, сожгла до крошек пепла. Боль, которую он ощутил, теряясь в неугасаемом свете, трудно было описать словами, которые он знал. Было лишь чувство: так умирают те, кого никто не любил, а их потерю никто не оплакал. И когда он падал, куда-то в неизвестность, не ощущая возможности взлететь, он чувствовал себя в невесомости, проникающей под кожу. И он падал, падал, падал — сквозь облака, сквозь свет, что очерчивал его, сквозь золотую пыль, за которую хватался руками, сквозь миры, которые сам создал, и дрожал. Анубис знал: приземление будет болезненным. Все, что было перед глазами, когда он их закрыл: улыбка человека, ради которого он бы провалился в темноту еще сотню тысяч раз. Дом ведьмака содрогнулся от невыносимой силы взрыва: Землю будто перевернули вверх ногами. — Что это было, мать его? — Чонин бросился к окну, но, разумеется, ничего за ним не увидел. Все машины, включая его собственную, запищали. Разные сигналы смешались в одну противную какофонию. Свидетель поднимает глаза еще раз к небу: оно удивительно быстро затянулось серыми облаками, похожими на сажу или табачную пыль. — Постойте, — Минхо спрыгнул на пол, куда от тряски чуть силой не свалился, чтобы схватить с полки пульт от никогда не работающего телевизора. Книжник быстро переключает каналы, злиться на глупости, крутящиеся на эфире. Да вдруг он находит то, что искал: лента новостей бежит по низу широкого экрана. — Срочное включение, — оповещает ведущая, складывая руки перед собой. — Наш корреспондент на связи, сообщается: в центре города прогремел взрыв, есть пострадавшие. Недалеко от шоссе М-22 наблюдается огромная воронка, и, как сообщают очевидцы, ее края безусловно формируют собой звезду. В центре нее, на дне, замечен человек, на вид двадцать семь-тридцать лет, без сознания и одежды. Возможно, пострадавший. Что произошло — выясняется. На место происшествия уже выехали бригады скоро помощи и спасатели. Детали уточняются. Оставайтесь с нами, далее… — Минхо выключает звук и с ужасом подходит ближе к экрану: на небольшом квадрате мелькающего в углу видео сменяется ракурс с камер столпившихся вокруг людей. А в центре воронки — Хенджин. — Дерьмо…