Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

— Разойдитесь, — Чан повышает голос и пытается докричаться до каждого столпившегося вокруг прохожего, в каждом из которых, будто-бы, проснулся неоспоримый стадный инстинкт. Чан ненавидел это. Ненавидел, как каждое происшествие притягивало безголовых существ, которые доставали телефоны и слепо снимали все вокруг. — Разойдитесь, полиция! Пробиваясь сквозь толпу и ведя за собой Минхо, ведьмак чувствовал, как в напряженном от недавнего крика горле застыло его сердце, глухо бьющееся. Гулкие удары отдавались в висках, в глазах плыло, но он шел вперед: он знал — там был Хенджин и он нуждался в них. — Чан, — книжник неспокойно дергает младшего за руку и заставляет обернуться. — Ситуация выходит из-под контроля, или у меня уже крыша едет? Мужчина оглянулся вокруг: люди, точно сошедшие с ума, начали кричать и замирать со спертым дыханием, смотря в ту самую образовавшуюся от странного взрыва воронку. И с горькой досадой Бан осознавал, что Ли был прав. Он должен был что-то сделать. Хоть что-нибудь, чтобы подчинить себя этот кусочек времени, который сгущался, подобно торнадо и играл против них. Мысль сменяет другую, одна за одной, путается и мешает найти правильный выход, но Чан не поддается, зная, что сейчас Хенджин, лежащий там без сознания, нуждается в них так же, как когда-то они нуждались в нем. — Ты был здесь, когда это произошло? — ведьмак хватает одного мужчину за локоть, его глаза вмиг вспыхивают зеленым: он пробирается в глубины чужого сознания и заставляет отвечать ему честно и без излишка бурлящих эмоций. — Нет, я пришел сюда несколько минут назад, — слабо шевеля губами четко проговаривает незнакомец, не осознавая себя и пребывая в трансе. — Черт, — ругается Бан и отстает, оставляя мужчину в странном недоумении. Он ищет кого-то другого, кто мог быть здесь тогда, когда взрыв произошел, но людей вокруг было непозволительно много. В глаза кидается девушка: обеспокоенная, ее лицо было в пыли и слезах, руки неистово дрожали, а весь вид напоминал только одно состояние — жертвы. — Ты была здесь, когда это произошло? Рука на плече, совсем не давит. Чан нитями проникает в голову, плавно плывет среди мыслей, перепутанных эмоций и страха, который заполнил разум незнакомки, однако среди мрака ведьмаку удается разглядеть то, что он старался найти. — Да, — отвечает тихо. — Что ты видела? — Мужчина, — кивает коротко. — Мужчина упал с неба, как ангел. Он приземлился и весь мир на момент вспыхнул белым светом, ослепил. Потом был взрыв, а он остался там. Чан отпускает. Быстро, будто пугается и сам, и отходит, шагая назад к Минхо, что остался неподалеку. Зеленоглазому все больше начинает казаться, будто каждый день — испытание, которое с новым разом становится только страшнее и тяжелее. — Туда, — он сглатывает, кидая на книжника взгляд. — Быстро туда. Минхо на мгновение оборачивается: за ним строго паровозиком шел Джисок, которого ведьмак приказал взять с собой. Может быть, Ли не совсем понимал этого мотива, однако мысленно прикидывал, что Чан предполагал возможную потребность в стирании памяти у тех, кто видел произошедшее. Видел падение Анубиса на Землю. Наверное, Чан бы безусловно справился с этой задачей сам, но он понятия не имел в каком состоянии окажется Хван, а это заметно усложняло ситуацию. Голову посещали самые неутешные мысли. Ведь что будет, если Хенджин потерял память? Что вообще с ним случилось? Куда его могли утащить руки Амсета, чтобы прямо в следующую минуту небо разразилось взрывом, а он оказался посреди огромной дыры в дороге в форме многогранной звезды? — Эй, Джисок? — Бан кидает взгляд через плечо, ловя внимание чтеца. — Ты же магией обладаешь? — Да, но попрошу заметить, что я далеко не профи в этой теме, — щурится и побаивается того, к чему старший может клонить. — Сможешь подчинить эту толпу? — мужчина обводит глазами людей и возвращается к Кваку, который заметно не в восторге от сказанного. Он медлит с ответом и тщательно все обдумывает, взвешивая и оценивая свои возможности. Он старательно перебирает свои воспоминания, однако приходит к выводу, что не был в этом уверен. Каждый раз, когда он подчинял себе огромные толпы людей, в его теле была Луна, а значит, его сила становилась многократно сильнее, нежели какой была сейчас. Он не хотел врать Чану, не хотел давать ему ложную надежду на то, что сможет помочь в столь ответственный момент, но окидывая ведьмака глазами, чтец понимал: ему чертовски сильно нужна его помощь. — Я постараюсь, но не гарантирую того, что возьму под контроль каждого, и что это будет для них безопасно. Бан дергает щекой и втягивает задушливый воздух сквозь плотно сжатые зубы. Он попадал под тип людей, которые всегда поставят чужую безопасность выше своей, и никогда не станут рисковать, но когда дело касалось его друзей, мозг стремительно перестраивался, а шестеренки быстро начинали оборачиваться в другую сторону. И если прямо сейчас Анубис в опасности без возможности себя защитить, Чану не интересны жизни никого из стоящих в толпе людей. И если Джисок сможет удалить из всеобщей памяти момент падения, но без гарантии сохранности чужих сознаний, Чан все равно позволит ему это сделать. Они вырываются вперед. Бан глазами тут же ловит знакомую фигуру: с двух противоположных сторон на краю воронки уже стояли Феликс с Сынмином и недалеко от них по другому боку Джиа с Чонином. Они договорились разделиться и выйти с разных краев, чтобы быстрее добраться до звезды, которая плавно уходила на несколько метров вниз, разбивая асфальт, железобетонные крепления дороги, камень и сухую землю. Складывалось впечатление, будто прямо здесь приземлился крохотный астероид, который чудом не сгорел в атмосфере, а достиг поверхности. А в самом центре, на дне вогнутого купола и правда был он. Хван Хенджин. — Всем отойти от края! — голос ведьмака срывает на громкий зов, призывающий каждого отдалиться от воронки. — Все в сторону! Разойтись! Это полиция! Однако сколько бы раз он не пытался достучаться до чужих умов, все, точно захваченные магией, просто продолжали стоять на месте, не обращая на него никакого внимания. — Стая тупых зевак, — грубо цедит Минхо, сжимая кулаки в приливе злости. — Джисок, — чтец особо удивляется, когда книжник с некой надеждой оборачивается к нему. — Гаси их к черту. Однако Квак мнется. Его голова прячется в плечи, брови сводятся к переносице, глаза четко говорят хранителю «нет». Он дает понять, что не сделает ни движения, пока Чан не скажет, что «гасить», как выразился Минхо, действительно нужно. Юноша видит, как Ли злиться, как желваки на его лице играют и как сильно напрягается челюсть; наверное, он бы даже подумал, что старший был близок к тому, чтобы столкнуть его вниз, ведь пятками он чувствовал, как сантиметр за сантиметром земля кончается под его ногами. Но Ли молчал, не двигался, не предпринимал ничего ни против него, ни против толпы, даже когда мог. Книжник чудом сдерживал себя в руках, когда в душе закипала неудержимая агрессия. Ему неистово хотелось убить каждого, кто смотрел в сторону воронки и не оставить после них и следа. — Джисок, — голос Чана, похожий на нежный шум ветра, сильно контрастирует с прежними словами Минхо и всеобщим гулом столпившихся людей. И когда ведьмак ему кивает, Квак на секунду жалеет, что дал ему эту малейшую, крохотную надежду на то, что он сможет что-то сделать со всеми этими людьми. Он вмиг ощутил себя таким маленьким в этом самом огромном мире, который раздавит его, как только он попытается взять вверх. Душу так быстро заполнил до краев страх, а руки, в которых он должен был держать свою силу, заметно задрожали. Он тот, кого больше тысячи лет называли Черномагом; он тот, кого боялось каждое магическое существо на планете; тот, кто сумел подчинить себе целую империю и разрушить жизни миллионов. Но прямо сейчас он ощутил себя трусом, который боится коснуться чужих сознаний, потому что не хочет сломать так же, как когда-то сломали его. Обернувшись на старого друга Квак с опаской сглотнул, когда понял: Чан действительно просил его сделать это. Стереть окружающим клочок воспоминаний. Джисок давно не чувствовал себя настолько напуганным, как в тот самый момент, когда ведьмак, отвернувшись, позвонил Сынмину с просьбой прийти сюда и быть с Кваком, пока он и Минхо спустятся к Хенджину. Чтец понимал: выбор старшего неспроста пал на Кима — тот был единственным среди них, кто не станет пытаться или просто желать навредить юноше, а именно это обеспечит ему небольшую подушку безопасности. — Давай, — дает зеленоглазый ему знак и тут же прыгает вниз — прямо в воронку, куда за ним спешит и книжник. Давай. Легко сказать. Выдох. Джисок знал, что конкретно нужно делать и как происходит стирание памяти, но он больше, чем остальные, понимал: эта магия была опасной, тяжелой и слишком профессиональной, чтобы ему, чтецу, проворачивать такое на огромной толпе несвязанных, шумящих, потерянных людей. Он задумался лишь на мгновение, почему Чан не смог сделать этого сам или поручить Минхо, но ответы пришли так же быстро: магия Бана могла уйти на восстановление сил Анубиса, а Минхо просто на это не способен. Дерьмо. — Ты как? — Сынмин тормозит за метр от Квака, ловя напуганный, полный сомнения взгляд младшего. Это служит довольно развернутым ответом. — Ты сможешь… Давай, я верю в тебя. Я не знаю, зачем ты пришел именно к Чану и чего ты добиваешься, будучи рядом с нами, но я прошу тебя, — парень неосознанно проникается чужими эмоциями, что бурлят в груди и ступает на шаг ближе. Мимо воли свидетель чувствует, как становится на место младшего и ощущает, насколько Квак нуждается в ком-то рядом. Просто рядом. Впервые за столько лет. — Помоги. Однажды ночью, сто четырнадцать лет назад Квак Джисок предательски выстрелил в спину Ким Сынмину, чем обрек его и весь мир вокруг на долгие страдания. И если и был на земле человек, перед которым чтец был в долгу, так это был именно он. И он вернет этот долг. Вдох. Ошибочно было предполагать, что Квак был тем, кто контролировал Луну, когда все было совершенно наоборот: Луна была той, кто держал его в себе и не давал пошевелиться. С ней он был злейшим созданием, которое ломало мироздание и рушило города, но без нее, стоя здесь, Джисок понимал, что был никем — мелкой точкой, что бельмом на глазу мешает жить. И мысль эта ранила достаточно глубоко, чтобы сломать, однако сдастся в ее лапы он когда-нибудь потом, только не сейчас, пока стоит здесь, и, опустив руки к земле, закрывает глаза, чтобы проникнуть в мысли каждого, кто окружал их. Сынмин вздрогнул, когда ветер оказался единственным, что прозвучало вокруг. За миг, который прошел сквозь него невидимой тенью, вся толпа затихла. Ни звука. Ни движения. Ничего — сплошная мертвая зона, где не ловит сигнал и падают самолеты. Спустя несколько секунд Ким уловил связь: ветер поднимался с земли, когда Джисок вдыхал. Его жизнь на секунду тесно переплелась с ритмами природы, что пульсировали в венах Земли и разгоняли ее силы по долгим линиям магнитного поля так же, как циркулировала кровь в жилах чтеца. Пианист затаил дыхание, когда чужая голова дернулась, будто под силой удара, однако тут же вернулась на место, смотря в пустоту закрытыми глазами. Сынмин знал: что-то идет не так, что-то выскальзывает из рук младшего и норовит оборваться, и он совершенно не знает, как помочь. Чужие ладони резко сжались в кулаки и так же резко выпрямились, выдавая сильное напряжение в руках и пальцах. Ким мог свободно наблюдать за тем, как напрягаются чужие костяшки, как набухают на шее и висках вены, пульсируя под кожей и подогревая кровь в жилах. — Их слишком много, — шепчет Квак самими губами, но старший отчетливо его слышит. — Что? — за миг он оказывается ближе. — Что мне сделать? Джисок сжимает челюсть и, не открывая глаз, отводит голову в сторону. Точно держа на себя невыносимый груз, его плечи сжимаются, напоминая при касании горный камень. Испарина выступает на лбу, длинная челка липнет к вискам, щекоча закрытые плотно дрожащие веки. Сынмин бледнеет, когда замечает тонкую темную дорожку, что кровавой линией капает по сосредоточенному лицу из-под аккуратного высокого носа к плотно сомкнутым губам. — Джисок? — обеспокоенно обращается, не зная, хорошей ли была идея звать чтеца прямо сейчас. — Джисок, все в порядке? Долгое, низкое, почти болезненно мычание исходит с покрытых кровавой полоской губ, когда Квак хмурится и тяжело дышит, пытаясь не потерять контроль, который едва ли смог получить. — Слишком много… — юноша болезненно всхлипывает, сжимается всем телом и крупно вздрагивает, когда вмиг его глаза открываются. Свидетель с ужасом откланяется, когда видит: глаза чтеца, потеряв прежнюю темноту большой радужки, что сливалась со зрачком, полностью залились чистым белым светом. Он, точно слепец, смотрел в потерянную бездну и видел, как из нее карабкаются монстры, норовящие уничтожить всех, кого он когда-либо любил. Джисок с прикорбием осознал: он и правда был одним из этих монстров. — Боли… — Сынмин! — Ким оборачивается на громкий зов, исходящий с самого низа воронки. Чан с ужасов вглядывается в его далекое лицо, отчаянно прося: — не дай ему смотреть на их боль! Пианист реагирует на слова, как на приказ, тут же без опаски хватая Квака за плечи и разворачивая пустыми, но невероятно испуганными глаза к себе. Он мнется, задерживает удивленно дыхание, когда видит, как по искаженному в страдании и напряжении лицу катиться одинокая слеза, огибая скулы и стремясь к плавному подбородку. — В тебе тоже она есть, — юноша так быстро теряет контроль, но не над всеми воеруг — над собой. Он тянется к чужому лицу, кончиками пальцев едва ощутимо касаясь щеки. — Океан… боли. — Джисок, — старший почти остервенело встряхивает парня за хрупкие плечи и пытается быстро привести в себя. — Джисок, не смотри туда. Однако эмоции на молодом лике никак не меняются, а слезы, что жарким поцелуем опускались на худые щеки, лишь дальше лились ручьем. Теряясь в попытках вернуть Квака в реальность, Ким испуганно ахнул и отшатнулся, когда под его ноги упал один из наблюдателей. — Чан! — завопил, пытаясь подать явный сигнал спасения. — Они живы, — почти незаинтересованно кидает громко в ответ. — Мне нужно еще немного времени, Сынмин, приведи его в себя! Свидетель оглядывается через плечо, видя, как Чан совершал некие действия над Хенджином, все еще пребывающим без сознания, пока ему помогали остальные. Надежда лежала на плечах Сынмина, когда его руки лежали на плечах Джисока. И он понятия не имел, что должен сделать, когда Квак все больше и больше терялся среди руин чужих воспоминаний без возможности взять вверх. Его глаза все белели и белели, становились куда более яркими, почти ангельскими, но Ким хорошо знал: ничего ангельского прямо сейчас не происходило. — Джисок, — и вмиг его посещает идея, которая когда сработала против него: однажды Черномаг наложил на него заклятие условия, которое срабатывает лишь если человек поверит в зло, в которое его пытались погрузить, вытаскивая демонов наружу. Он не мог быть уверен в своем успехе, но цена попытки мала. Ведь что, если попытаться показать ему, что света всегда будет больше? — Хэй, взгляни на меня, слышишь? Посмотри на меня, — Сынмин крепко вцепляется в чужую голову, не дает пошевелиться, но силу внимательно контролирует, боясь причинить младшему боль. — Загляни в мою голову. Загляни. Там нет боли, — он нежно перекладывает маленькие ладони на свои виски, вынуждая себя думать о самом счастливом, что произошло за всю жизнь. — Видишь это? Здесь нет боли, ни капли, — Сынмин закрывает глаза, видя вместо темноты под веками то, что однажды сделало его жизнь наполненной светлыми незабываемыми частичками тепла. Он зарылся максимально глубоко, пересматривая, точно фильм, моменты, как он впервые держит на руках умершего младшего брата; как заканчивает с Феликсом школу с мыслью, что теперь все будет лучше; как встречает впервые Чонина и как целует его поздно ночью за черным пианино — вспышка за вспышкой, как старые фотографии, оставленные в забытых альбомах, которые навсегда сохранят его счастье. — Здесь нет боли, Джисок. Ее нет. Ветер, что штормом поднимался над его головой, медленно затухал. Он, подобно свечи, дрожал и кружился в небе, но рано или поздно опускался на землю и гас, безнадежно гас. Дым, что приносился им с неба, оставался в легких, как сигаретные серые силуэты, заполняющие тело, как фальшивая панацея. И дым этот, белой пеленой закрывший чужие очи, рассеялся. Темный зрачок взглянул на Кима с отчаянием, но дивным умиротворенным пониманием. — Не смотри на их боль, ладно? — спрашивает, однако ответа не получает. Что же, Квак слишком любил свою личную тишину. А за миг все застыло, как вода, потерявшая свой путь. — Что здесь произошло? — коснулось ушей сбоку: один из мужчин стоял в недоумении. — А вы не знаете? Что? Нет, я не понимаю, — послышался разговор двух женщин из толпы. — Даже не помню, как здесь оказалась. — А где мои штаны? — Ким с особо сильно выгнутой бровью обернулся куда-то назад, определяя источник последнего прозвучавшего вопроса, где и обнаружил среди людей высокого мужчину, стоявшего в трусах-семейках. Наверное, свидетель уже бы задался тем же вопросом, но его глаза своевременно заприметили Минхо, идущего вниз по сколам в воронке с синими спортивными штанами в руках. Что же, тогда ничего удивительного, отчего парень, вздохнув, вдруг вернул глаза на Джисока, который все это время как-то безрадостно смотрел в землю, не поднимая головы. Ким потоптался на месте, невольно вдумавшись во все, что произошло за несколько коротких минут до этого. Боль. Квак видел его боль, хотя Сынмин путался в догадках о том, какую именно. Более того, он с досадой признавал, что не знал, о чем тот говорил. Наверное, всю боль, что была им испытана на протяжении всей жизни, Ким оставил где-то позади, куда, на самом деле, оглядывался так невероятно редко. Она была опытом. Она была его уроком. Но да, так или иначе, она оставляла шрамы на коже и сердце. Но Сынмин забывал о них со временем. Кажется, иногда оно действительно лечит. — Спасибо тебе, — Джисок неожиданно коротко поглядывает на старшего, проронившего слова достаточно искренне, чтобы даже вызвать подозрения. Он только моргает и кивает в знак какого-то ответа, и, возможно, Сынмину хотелось услышать его слова, однако он не принимался настаивать. — Смываемся отсюда, — шустро поднимается к ним Минхо, немного недоверчиво поглядывая в сторону чтеца, который стирает солоноватую кровь с губ и морщиться от неприятного чувства внутренней усталости.

***

Вымышленность перевернула жизнь Феликса с ног на голову и подвесила к потолку, хитро и задорно смеясь, а после убегая. Обескураженный парень, наверное, остался бы висеть там до конца своих дней, если бы в бесконечное измерение его личной сказки случайным образом не заглянул Анубис — тоже вымышленный по мнению Ли персонаж божественной мифологии. Но Анубис оказался реальным. И прямо сейчас он был человеком. — Спит? — тихонечко спросил Чан, упав плечом устало на косяк темных дубовых дверей. Проводник не отошел от Хвана ни на метр: все так же, как и час назад сидел рядом с кроватью на стульчике. Ли согласно промычал в ответ, протерев сухую кожу на лице и шмыгнув носом. Он признавался себе в том, что адреналин его вымотал, а голова тянулась к подушке, как к гигантскому магниту. Однако он держался. Сидел тут и просто смотрел на Хенджиново беззаботное спящее лицо. Он не хмурился, не придавал признаков активности. Просто спал. Размеренно дышал. Подергивал пальцами. — Как это возможно? — Феликс зарывается рукой в волосы и оборачивается к ведьмаку за своей спиной. Он все еще злился на старшего за по прежнему не обговоренный поступок, но прямо сейчас это полностью теряло всякое значение. Бан неловко пожал плечами. — Может быть, это не Анубис? — он предположил. — Может, он «скинул» человеческую оболочку и, когда он проснется, это будет просто какой-то парень? Прозвучавшая достаточно спокойно теория заставила Ли не то, чтобы занервничать, а по-настоящему испугаться, пронизываясь страхом, как нитка бусинами. Нет, только не это. Обрести Хван Хенджина было, как проснуться утром и осознать, что отныне все будет лучше, а мир обернется тем самым понедельником, с которого мир начнет расцветать с тобой внутри, но потерять его означало потерять себя в бесконечном лабиринтном водовороте событий, который запечатает твою душу в дне сурка. В том дне, когда он его потеряет. И пускай Ли Феликс был смелым, пускай отличался трезвым рассудком и твердой позицией, что свободно делала из него редкого типа, который был готов к более, чем всему, но в список вещей, куда можно было вписать даже апокалипсис, явно не входила готовность к потере человека, который значил так много. — Феликс?.. — едва различимый шепот, что казался обычным шумом в голове, коснулся покрасневших от нервов остреньких ушей. Типограф дернулся. Обернулся. И сердце вмиг забилось столь быстро, будто приняло на себя удар молнии. Молнии, которая поразила Анубиса. — Хэй, как ты? — проводник пересаживается на край кровати, совсем не замечает, как замешкался Чан, забегав вокруг. Ему было не до этого. Внимание четко сосредоточилось на сонном, в чем-то измученном лице, которое побледнело и потеряло прежнее выражение: отныне Хенджин казался потерянным, дезориентированным, будто его оглушило. Тревожные мысли мурашками забегали по всему телу, пробрались к сердцу покрытыми шипами лапами. — Анубис, ты знаешь, где ты? И вдруг губ старшего коснулась улыбка — совсем слабая, болезненная, но, что неприкрыто блестело в плохооткрывающихся глазах, полная надежды. Да, Хенджин не до конца знал, что с ним случилось, не знал, что стряслось после того, как молния пламенными языка впилась в его маленькое тело. Но это меркло. Теряло свой обжигающий свет. Ведь Феликс был холодной повязкой на все его ожоги; был заживляющей мазью на раны, норовящие загноится. И парень точно знал, где он. — Я рядом с тобой… Голос немощен, но Ли тихонечко смеется в ответ, проводя по белому помятому лицу подушечками пальцев. Он обводит линию роста темных густых волос, по высокому лбу, ведет незамысловатую линию к челюсти. Хенджин перехватывает сухую ладонь, кожа на внутренней стороне мягкая, но на пальцах жестковата, мозолиста. Феликс играл на гитаре. Он ощутил это, когда прикоснулся к нему: Ли был полон искусства. Хван так мало знал о человечестве, да и если подумать, понятие не имел, как играть на инструментах, но он мог поклясться, что знал: Феликс умел и умел куда лучше остальных. Потому что был полон музыки. Полон слов, которые не нашел, кому сказать. Анубис бы хотел его выслушать. — Хенджин, — Бан останавливается над изголовьем кровати, кряхтя садится на стульчик и ловит весьма трезвый взгляд бога, однако по-прежнему в нем чего-то не хватало. Искры. В нем не было божественной искры. — Ты знаешь, что с тобой произошло? Хван, не отвечая, задумался. Взгляд он перевел в высокий потолок. Тот был пустым, прямо как его голова, однако воспоминания по кусочкам возвращались в голову и плавно складывались в пережитый момент. Если бы его попросили признаться, он бы сказал, что не хотел бы пережить этого вновь. Прожив жизнь бессмертного бога, он никогда прежде не ощущал боли. Да, он обрекал на нее миллионы, миллиарды душ, но впредь об этом не задумывался. Все было, по его мнению, таким природным, как рост дерева, которое однажды несомненно засохнет. Однако он, кажется, был обречен на такую же судьбу. В лучах света и счастья, он, становясь на путь баланса, набрел на тьму. И в голове остался только один вопрос. Он сможет найти выход? — Я человек, — он проговорил это так просто и обыденно, будто поделился с друзьями, чем-то, что и так было понятно, как расположение цветов радуги. Но это было катастрофой. Анубис сел на постели; Ли отодвинулся, пускай тела собственного толком не ощущал — он просто наблюдал за тем, как старший, свесив ноги вниз, рассматривал свои руки, а после и все, что находилось в этой комнате на втором этаже. Для него все было таким странным: он не слышал звуков из пограничья, не ощущал, что вот-вот кто-то умрет, попадая к нему в вечную очередь. Парень не чувствовал, как дышит его планета, не слышал, как энергия замыкается в кольцо и плывет дальше по воздуху, в земле, в глубинах моря. Он не ощущал, наверное… ничего. Только свое сердце. Его сердце билось. Опустив ладонь на грудь, покрытую белой футболкой, Хенджин смог отчетливо почувствовать, как ритмично что-то стучит внутри него, за костями и щитами, куда не пробраться иголкам, но так легко пробраться эмоциям, чувствам, покалыванию, которое переходит на кончики пальцев и посылает по всему телу импульс. Хван незамысловато, изучая, проводит пальцами вверх по своей руке к плечу. Задевает волоски, растущие параллельно, чувствует мурашки на своей коже, щекотку и сквозняк, гуляющий от окна к двери. Чувствует, как мелко поеживается от этой прохлады. За миг встает на ноги, но даже это ощущается… по-другому. Голые ступни медленно плетутся по паркету, чувствуют стыки и холод пола. Глаза щиплет от яркого света, и парень щурится, потирая переносицу. Волосы неуклюже падают на лоб, мешаются у лица — Анубис неспешно зачесывает их пятерней назад и вдыхает на полную грудь. Существование Бана и Ли, сидящих рядом, на момент потеряло свое значение. Хенджин не замечал их, когда начал замечать столько мелких деталей вокруг: оказывается, машины за окном довольно раздражали, а пыль щекотала нос, пробуждая в голове желание устроить влажную уборку. Это было самым странным побочным эффектом становления человеком, ощутимым на нынешний момент. Сглотнув, Хван застыл посреди комнаты на ковре и несколько раз моргнул. Он словил себя на странной мысли: его зрение стало хуже. Лицо Ли, которое сознательно хотелось видеть каждый момент жизни, было размыто, а дабы разглядеть все веснушки на его щеках, приходилось напрягать глаза и щуриться. Вот, кажется, зачем Феликсу нужны были очки, которые он надевал время от времени. — Феликс, — зовет он негромко. — Да? — Анубис тает от того, насколько типограф был к нему внимателен: следил незаметно за каждым движением, будто боялся, что Хван может неуклюже полететь носом в подоконник. — Я люблю тебя. Феликс никогда прежде не ощущал, чтобы его лицо краснело настолько быстро. Горло пересохло и сжалось, поэтому даже если бы Ли нашел, что ответить прямо сейчас, все равно бы не смог: вместо слов он бы лишь неловко закашлялся. — Можешь ничего не отвечать, — отмахнулся тут же старший. — Мне просто очень захотелось сказать это. Не знаю почему. Я вообще… мало что понимаю прямо сейчас. — Хенджин, ты знаешь, какой сейчас год и… И где ты? — Чан заметно опешил не меньше, чем проводник, однако старательно это скрыл. — Я все хорошо помню, — раздраженно фыркнул. — Все немного размыто, но я не думаю, что за меня стоит волноваться. — Ты смеешься? — ведьмак нервно закашлялся. — Ты упал с неба и разбил собой воронку глубиной в шесть метров, а диаметром в двадцать! Если бы Джисок не стер память очевидцам, всеми бы сейчас знали твоей лицо, как того, кто лежал посреди шоссе в какой-то звезде, появившейся после неизвестного взрыва. Так это мало того, ты только что сказал, что… человек? — Да, — несколько раз кивает, однако ответ звучит поразительно сухо и непринужденно. Кажется, Анубис плохо понимал, что действительно с ним стряслось. — Я пал. Мой отец очень… разозлился. — Осирис? — на вопрос зеленоглазого Хван согласно кивнул. — Постой, ладно, он разозлился, но как он заставил тебя пасть? Как ты вообще можешь пасть, ты же бог, не ангел! Хенджин поджал губы и развел руками, будто чужие слова звучали в его ушах совершенной глупостью, которую Бан не понимал. — Любой может пасть, — просторечиво поясняет. — Осирис сильнее меня. Он древнее меня. И, можно сказать, выше по иерархии. Он бог загробного мира, на его плечах стоит Дуат, а в руках лежит рай и ад, а я… А я просто проводник душ сквозь тьму. Проводник. Феликс невольно затаил дыхание, впервые за все время их знакомства осознав одну элементарную истину: с самого начала времен Анубис был не только стражем врат и судьей на суде Осириса — он был и впредь оставался проводником душ через тьму, что ведет в Дуат. Пока бог проводит через ночь за границами реальности, Феликс проводит через беспросветность в рамках жизни. Они были одинаковыми, но такими невероятно разными. — «Просто проводник»? — Чан осекся. — «Просто»? Боже, Хенджин, ты — бог! Бог! Слышишь? Бо-ог! Как другой бог может низвергнуть тебя до человека? Немного помолчав, Хенджин с досадой вник в чужие слова и впервые за последние минуты понял, в чем так эмоционально и, сгорая в недоумении, твердил ему хранитель. Безусловно, у них было совершенно разное восприятие мира, на что влияло их полярное происхождение, так как Бан, разумеется, всегда был человек, когда Хван сперва познал мир со стороны богов, что лишь наблюдают за людьми, а лишь после изучая себя, как объект глазами тех, кого когда-то сотворил его творец. Ведь они все были детьми Ра. Даже Осирис. — У нас нет выраженной иерархии, — сглотнув, поделился. — Но если и рассматривать все с такой точки, то я намного ниже своего отца. Меня и его разделяет столько божественных существ: и Маат, и Хор, мой брат, и Исида, и Сет. И это даже не все. Я далек от него. Я перед вратами, но он — всегда за ними. — Вот так и выстраиваются плохие отношения с родителями… — понуро констатирует брюнет, падая лицом в ладони. И, возможно, если что-то и послужит началом конца, то этим «чем-то» окажется «кто-то», и окажется Анубис. Анубис, который пал. — А что же будет с умершими? — резко поднял он голову на Чана, который, на самом деле, никак не мог иметь ответа на поставленный вопрос. — Кто же пропустит их за врата? Осирис не может управлять весами. — Хенджин, мне кажется, тебе стоит для начала позаботиться о том, что ты и сам теперь смертный, — Феликс бросается нервно расхаживать по комнате, как бегающая заведенная юла из детства. — Ты и сам там можешь оказаться, но уже не за весами, а там, куда попадают мертвые. В очередь. Хенджин озадачено застыл. — После смерти души оказываются в пограничьи: это место на границе реальности и мира мертвых, в которых стоят скалы и врата. Безжизненное, пустое место, через которое тянется очередь из душ, что ждут свой черед на суд. Но если очередь застынет, рано или поздно, через какое-то время их станет так много, что пограничье треснет, а духи окажутся выпущенными в реальность. Собрать их всех снова — нереально. Они останутся здесь призраками и сойдут с ума… все до единого. И теперь Феликс понял, о чем говорил им часами раннее Джисок. Души, которые неизвестным образом не попали в пограничье, застряли тут, в реальности, где никто не мог их видеть, слышать и касаться. Спасение, которое они нашли в чтеце, стало для него погибелью. Когда они обретали шанс остаться в здравом уме, он медленно и неизбежно сходил с ума на протяжении тысячи лет. Он был с ними один. Юный, брошенный, одинокий. Нет, Феликс не хотел об этом думать, не хотел даже позволять этим мыслям касаться оболочки его холодного, закрытого ото всех разума, потому что он мог оценить и сказать наперед: если правда задумается об этом, придет к выводу, что Квак Джисок никогда не был виноват в том, что произошло. И Ли постыдно сдавался природе эгоистичного человека, который привык склоняться к чему-то одному, постоянному, перманентному в жизни, что приходит единожды и никогда не уходит, поэтому изо дня в день он искал виноватых в том, что случалось вокруг. Обвинять власть, соседей, продавцов, рабочих на фабрике, лающих собак и Черномага в конце концов, потому что если эта цепочка оборвется, проводнику придется признать, что чуть ли не во всех ошибках своей жизни виноват был только он. — Мир разрушиться, если это произойдет, — Хван говорит шепотом, шевеля самими пухлыми губами, сухими от легкого обезвоживания. Он переводит темные глаза на Феликса, который все это время неотрывно смотрел только на него. Если падет мир — он умрет. Хван Хенджин безусловно отдаст свою жизнь, но Ли Феликс не умрет раньше времени. Не в его смену на стражи границы между мирами. Даже если стражем он больше не являлся. Даже если эту роль вырвали из его рук. — Мы этого не допустим, — юношеский голос вдохновляюще прозвучал за его спиной. Анубис, не оборачиваясь, узнал его. У Квак Джисока были черные глаза. Непросветные. Глубокие. Они были темной стороной луны, которая пряталась от людского глаза, и всегда оставался в тени. Но юноша никогда не был тьмой. Тысячу лет назад Анубис, оставив своего аватара у могучих врат, спустился в долину. Глядя в лица душ, что пришли в его мир, он ненароком заметил среди них женщину с ребенком на руках. Мальчик, едва родившийся на свет. Он не плакал, не кричал — только смотрел в пустое туманное небо и не знал, что такое тьма, когда над его обсидиановыми глазами разливался свет белой звезды. Бог не знал, каковой была его судьба. Не знал, кем станет мальчик на руках встревоженной женщины, на веках которой дрожали слезы. — Ему рано умирать, он не должен… — прошептала она незнакомцу с длинными угольными волосами. В его мире, что был одной из опор мироздания с самого его сотворения, было правило: ребенок, рожденный на свет, не попадает в Дуат. Он умирает безвозвратно. Тогда Анубис не был Хван Хенджином. Тогда он был просто Анубисом. Существом с белой кожей, губ которого никогда не касалась улыбка, а руки никогда не ощущали под собой тепла чужой кожи. Он никогда не испытывал эмоций и никогда не ощущал в груди чего-то даже близко похожего на чувства. Он рассеивал души младенцев в пустоте и никогда не ощущал за это грусти, вины, стыда. Но тот ребенок все изменил. Хенджин даже не мог сказать почему. Будучи уверенным, что они больше никогда не встретятся до тех пор, пока не придет его участь оказаться за вратами смерти, Анубис не представлял, кем станет дите, взглянувшее в его душу с молчанием. Однако по какой-то причине он не забрал его из рук матери. Не опустил на холодную траву, позволяя духу его впитаться в землю и остаться навсегда в ней погребенным. Вместо он только прикоснулся к маленькой, в разы меньше его ладони голове и, посмотрев несколько мгновений в бездонные зрачки, отпустил. Душа человеческая рассеялась на частицы, полные блестящего света пыльцы и устремилась ввысь, назад к миру живых. Мальчиком, которого прижимала к груди плачущая женщина, спустя некоторые года назвали Квак Джисоком. Анубис был тем, кто несознательно обрек будущего чтеца слышать голоса мертвых так же, как слышал их он. Он обрек его чувствовать боль и крики каждого из них. Обрек ступить на дорогу тьмы, которая боялась мальчика с обсидиановыми глазами, потому что в нем было слишком много света. И когда он говорил, что готов спасти этот мир, чтобы каждый, кто любит, не потерял эту любовь, Хенджин верил ему. — Расскажи им об артефактах, — Хван просит тихо, оборачиваясь всем туловищем к сосредоточено сжавшему губы чтецу. И тот в ответ кивает, соглашаясь на все условия, лишь бы остановить ведьмака по имени Ким Чонсу.

***

— Что еще за артефакты? — Минхо встал посреди комнаты и засмотрелся в молодое лицо, которое отныне не выглядело испугано в его присутствии. — Их еще называют частицами, — Джисок приподнял брови и, выдохнув, полностью погрузился в историю: — создавая свидетелей, Ра прибегнул к определенной схеме, которая впоследствии должна была стать спасательным тросом на случай, если они потеряют свою силу и способность к перерождению. Об этом не знает почти никто, потому что единственные сведения, которые подтверждают этот факт, спрятаны в древнеегипетской Книге Мертвых в виде загадок или как подтекст. Четверо из верховных богов, детей Ра, отдали крохотную искру своей божественности и поместили ее в определенные предметы, которые, на случай форс-мажора, смогут вернуть свидетелям их способности. Их и назвали артефактами. — Прошу прощения, — Бан с полным ужасом в глазах прервал Джисока и уставился на свидетелей, которые, как и он, сидели в состоянии абсолютного беспамятства. — А почему я впервые слышу об этих штуках? — Вообще-то… — хрипло Ким молвил в ответ. — Я о них ни слухом ни духом. — Откуда ты знаешь, что это правда? — Чонин, в отличие от ведьмака, не до конца верит Кваку в его словах. — Если эти артефакты реальны, то почему никто из нас о них не знает? — Ну, не то что бы прям никто… — многозначительно тянет чтец, поглядывая на потолок, а сразу после кидая намекающий взгляд на старшего хранителя. Ли, заметив это, мгновенно отвернулся, будто и не слушал разговор. Он прикусил губу, надул щеки и за секунду понял: ему крышка. — Минхо? — книжник даже не реагирует на тихий зов возмущенного Чана, который слишком заметно закипал изнутри от смешавшихся эмоций. Ли так расслабленно качался на пятках со скрещенными за спиной руками, будто тема разговора проходила мимо него, а самого даже косвенно не касалась. — Минхо! — Да что? — выплюнул обиженно. — С чего мне было знать, что кто-то кроме меня разузнает о частицах? — То есть ты знаешь, что это? — Ну, разумеется, знаю! — гордовито фыркнул. Он был волен не продолжать, однако неморгающий взгляд ведьмака так строго смотрел в его невинное лицо, что пришлось нехотя сдаться. — Я стал последним живым существом на планете, который видел Ра. Когда Сынмин создал меня, он явился в ведении и приказал никогда не забывать, что силы свидетелей сосредоточены в двух, скажем так, объектах: в них самих и в четырех артефактах, которые способны сохраняться несмотря на любые катастрофы. Их невозможно уничтожить, пока искра богов все еще в них, однако взять ее можно только единожды. — И когда ты собирался нам об этом рассказать? — Чонин растягивает искривленно губы и пялится на Ли с заметной претензией, которую тот всем видом отрицает. — Никогда, — хмурится. — Не было случая, когда эта информация была вам нужна, вот я и решил не говорить. Ян почти было выплюнул такое желанное «гениально», однако вместо слова все равно вырвался лишь вздох. Никто не придал особого значения молчанию Сынмина, которого, на самом-то деле, обычно заставить молчать практически невозможно. Все пропускали это мимо ушей, и пианист тому очень радовался, когда погружался в свои мысли и задумывался о том, что Минхо не был последним, кто видел Ра. Ведь последним стал именно Сынмин. Тогда, возле магазина. В теле Ли Джуена. Ким никому об этом не рассказывал. — Если забрать силу из артефактов, свидетели умрут, — заметив тишину, спешно нарушил ее Квак. — А кто-то станет свидетелем вместо них. И, кажется, будто мир от этого никак не пострадает, но в Книге Мертвых есть четкое примечание: частицы, они как живые души — помнят тех, кому их посвятили. Скорее всего, если подселить их к другим душам, это не убьет, но… это уже не будут те свидетели, на которых держится мироздание. Это будут просто две души, способные перерождаться. — Хорошо, — младший хранитель громко выдохнул и выставил обе ладони вперед, точно пытаясь отгородиться от всего того, что надвигалось на них, как цунами. — Хорошо… Последний вопрос, — Джисок кивает, слушая. — Какое, черт возьми, отношения имеешь к этому ты, и что нужно сделать, чтобы остановить Чонсу? — Начну с последнего, потому что это проще, — Квак на секунду умолк, прикусывая губы и царапая ладони короткими ногтями. — Чтобы не дать его плану сбыться, нужно не позволить всем артефактам оказаться в одно время в одном месте. Ибо передача искры свидетелей происходит именно тогда, когда они рядом, это формирует круг силы и может привести к непоправимому. И он ищет их. Возможно, прямо сейчас, пока мы сидим здесь, а значит, нам нужно поторопиться и найти их раньше него. А я… — юноша снова запнулся, прищурив глаза, и каждый, наверное, не счел это чем-то важным, ведь чтец был странным: ему не нужна причина, чтобы просто случайно впасть в себя и замолчать, но Чан вновь и вновь это замечал. Когда речь заходила за самого Джисока и их связи с Кимом Чонсу он начинал врать. — Я слишком много времени провел с Книгой Живых, слишком хорошо выучил ее тонкую, невероятно сложную и многогранную структуру, узнавая ее, наверное, на том же уровне, что и Минхо. А еще надо мной легко получить контроль, когда я без магии, и тем более без Луны. Да, она невероятно злая, заставляла творить страшные вещи, но когда она была со мной, никто не мог пробраться в мое сознание, а сейчас Чонсу не составит сложности сделать из меня марионетку и использовать для того, чтобы сделать из себя и своего спутника свидетелей. — Чтецы сильнее ведьмаков, — отменил хитро Чонин, вспоминая их давний разговор с Чаном на верфи, когда они готовили для Черномага ловушку. Однако Джисок вяло улыбнулся его доверчивости: — Но не сильнее Чонсу. Или Чана. Или вообще любого тысячелетнего ведьмака или ведьмы, которые колдуют каждый чертов день по сто раз и тренируются до тех пор, пока магия полностью не срастается с их существом, — глубокий вдох следует после быстро повторенных слов и Джисок теряет краски. — Поймите, я могу быть хоть двадцать раз чтецом, но мне никогда не победить его. И я не могу вам помочь, потому что сам нуждаюсь в вашей помощи. Я знаю, что вы видите, когда смотрите на меня, кого вы видите. И я готов содрать свое лицо с черепа, но просто… — воздух застревает в легких, как пуля, что приносит больше боли, чем прошлое. — Чонсу был хорошим. Он и сейчас хороший, он добрый, он не желает зла, я буду верить в это, пока не умру, но он даже близко не осознает, что собирается сделать. Быть свидетелем — приносить покой и мир в существование человечества, а значит нести на себе через все века вину за смерти, войны, за каждое разрушение, которое ломает нашу Вселенную, — Квак поджимает губы и помалкивает, но мысли несутся дальше. «Я не хочу чувствовать вину снова. Не опять, не опять, не опять» — остается на языке, но никогда не касается чужих ушей в крике полном просьбы помочь. — И я знатно напортачил. Все проблемы, возникающие за последнюю тысячу лет, происходили в той или иной мере из-за меня. И будь я на вашем месте, я бы тоже себя ненавидел. И вы в праве хотеть убить меня и сейчас, и в случае, если нам удастся остановить Чонсу. Но, пожалуйста… — глаза его вмиг становятся похожими на слезливые глаза дворового пса, молодого и до безумия игривого. Джисок знает, что какой бы лицо он не скорчил, и сколько бы не говорил и не делал — ему никогда не поверят до конца. Пусть капля в море была ничтожной, капля их помощи в море, где он тонул, была слезой сожаления и надежды на то, что его вытащат. — Не дайте ему воплатить свои намерения в реальность. Проведя без преувеличений всю свою жизнь под маской скрытности и тени, Квак не привык быть тем, кто поддается чужим глазам и позволяет им смотреть сквозь себя. Он скорее выстраивал броню, особенно крепкую после дня, когда Чан ушел. Абсолютно никто кроме одного человека не удавалось бережно снимать ее с Джисокового тела, даже если он всеми силами сопротивлялся и отказывался идти к рукам, что относились к нему с лаской. Он кусался, он был злым, был неприступным и слишком независимым, чтобы быть любимым, но ни один из перечисленных пунктов не стал помехой для того, кого чтец, не говоря об этом в голос, на деле пытался спасти. Казалось, за проведенные за темными кулисами в клетке время он должен был потерять надежду. Должен был непременно сдаться, но только этого почему-то не случилось. Думая, что Бан Чан был для него потерянным навсегда, а их встреча состоялась бы разве что в случае смерти обоих, юноша чувствовал, как в груди щемит от мысли, что он обрел шанс снова коснуться его жизни, даже если через стекло, пуленепробивное, которым ведьмак от него, в целях безопасности, отгородился. Это было заслужено. Это было правильно. И несмотря ни на что чтец глядел в когда-то родные глаза и видел огромное желание ведьмака поверить ему. Нет, Чан не мог говорить, что доверял Кваку, как себе, он даже близко к этому не приблизился, но сердце, которое когда-то безудержно любило этого потерянного в мире мальчика, дрожало. Он хотел поверить. Так сильно хотел ему поверить. — Говори, какие артефакты нужно найти и где, если знаешь, — Чан закрывает глаза и поддается забытому чувству, которое когда-то стало между ними двумя братской любовью. Джисок незаметно выдыхает, говоря только глазами старшему «спасибо». — Не хочу расстраивать, но я искренне понятия не имею, где искать два из четырех, — неловко раскачивается на месте, скрещивая ноги перед собой и расплываясь устало в кресле. — Думаю, вы уже догадались, но один из артефактов, это Книга Живых. — Вау, как неожиданно, — саркастично и громко фыркает Джиа, прежде молчав, однако мысленно записывав каждое слово. Чтец впервые с ней соглашается. — Дальше пойдут загадки, так что соберитесь, — он напрягся, сел в кресле ровно, поерзав и оглядев уже несколько родную комнату по периметру: его окружили со всех сторон, однако последние дни Квак чувствовал себя в этом кольце комфортно. Страх более не внушал даже Чонин с Феликсом, взгляды которых заметно помягчели за проведенные вместе недели; даже Минхо, который, пусть не изменился, казалось, немного передумал резать бывшего Черномага на кусочки. Компания Джиа оставалась сомнительной: Джисок встретил ее за последнюю сотню лет сегодня впервые, еще в незнакомом теле, что делало ее опаснее, но, наверное, душой она была очень приближена к Сынмину, доверяя ему, как собственному сердцу. А вот сам Сынмин на пару с Чаном и даже Анубисом, пусть последний был, что страшно, почти что богом смерти, казались юноше самыми безопасными лицами на планете в этом отрезке времени. Да, возможно, чутье подводило его; да, возможно, они просто закончат дело и убьют его, но он подумает об этом когда-нибудь… потом. — Один из артефактов как-то косвенно связан с Луной. Я сам до конца не понимаю как, но в нем, или на нем, написано буквально: «как умрет в теле чужом, так проснется духом и найдет иного одержимого, что откроется под волчьей луной своей грудью». Глаза Сынмин раздосадовано расширились, а мозг мгновенно закипел. В детстве сестра ругала его, когда он, будучи абсолютно глупым ребенком, который ненавидел учиться, не мог разгадать даже простую загадку. Старшая не подозревала, что в уме Ким отвечал на каждую, просто слишком злился на нее за строгость, чтобы быть послушным и отвечать. Кажется, она никогда этого и не узнает. — «Откроется под волчьей луной», — вторит Чонин кусочек цитаты. — «Волчья луны» — полнолуние. — Луна вселяется в людей только в полный месяц, поэтому, скорее всего, да, так и есть, — закивал ему Джисок, глядя в вышитый ковер под голыми ногами. — А насчет самого предмета… если на нем написано это, то, возможно… пергамент какой-то? Табличка? Кусок стены храма? Я, честно говоря, не знаю, откуда Луна, не знаю о ее родине, поэтому не осмелюсь что-то предполагать. — Стоп, что? — остановил вмиг всех Феликс. — В каком смысле, откуда? Это разве не сгусток темной силы? Джисок удивленно рассмеялся и скукожился: — Что? Нет, конечно же. Это женщина. — Женщина? — вылетает изо рта Бана полным ошеломлением. — Да, — Квак поражается чужому незнанию. — Чан, тебе-то стыдно должно быть за незнание. — Нам запрещали изучать ее! — дуется обижено. — Ты правила Башни в гробу видел, после того как ушел, не ври. — Пошел к черту! Мне знать о темной магии надо, как собаке пятая нога, я всю жизнь считал, что «луна» — метафорическое название разновидности темной магии. — Оу, тогда у меня для вас плохие новости, — приподнял младший брови самоуверенно. — Луна — дух убитой могущественной ведьмы. Ее зарезал ее муж, потому что заподозрил в измене, а на деле изменял сам. Она не нашла покой, превратилась в обозленного духа, который последние две, или даже больше, тысячи вселяется в мужчин, управляет ими и убивает других мужчин, в особенности изменников. При этом она очень злая, хитрая и взбалмошная. С ней мириться можно, даже задобрить реально, мы почти успели подружиться, пока она была в моем теле, однако… — вся задорность за короткое мгновение испарилась с его лица и вернула в темный безжизненный взгляд прежнюю пустоту, которая убивала чтеца изнутри. — Потом все пошло не так. — Боже, у меня сейчас мозг нахрен взорвется, — Ким хватается за голову и, надув щеки, выдыхает, пытаясь справится с нахлынувшей информацией. — Она спала в заточении четыреста лет, после того, как ее удалось схватить и спрятать в тайной библиотеке Башни в чем-то типа домашнего «кургана», пока я ее случайно не разбудил и она в меня не вселилась. — Случайно? — вовремя переспрашивает Ян, медленно, но верно начиная понимать прошлое Джисока по кусочкам все лучше. — Говоря уверенно: да, было, — втянул воздух через нос и впервые за долгое время расслабился. Он никогда никому в этом не признавался. Никому. Даже своему отражению в зеркале, которое так сильно хотелось разбить, режа руки, кулаки и ладони; режа ими всю кожу и лицо, на которое с каждым убитым человеком смотреть становилось все противнее и больнее. Чтец никогда не задумывался о том, что признание, сказанное даже так просто и заурядно, принесет ему столько… покоя. Потому что его выслушали. Выслушали без шепота за спиной, слов недоверия и косых взглядов, которые бы меряли слабое тело и проникали к такой же слабой душе, но тут бы Чан бросился в спор. В его глазах Джисок был таким чертовски сильным. — Но мы отошли от темы, — он быстро отмахивается рукой от всех возможных вопросов, которых, как предполагалось, у остальных было много, и вернулся к рассказу об артефактах. — Оставим упоминания о Луне на конец, потому как остальные две частицы это… немного люди. — Немного? — Сынмин со смешком кривится. — Много, потому что когда я скажу, кто один из них, вы больше начнете планировать убийство Чонсу, чем поиск частиц. Поэтому, оставлю напоследок. Увы, о второй особе я тоже знаю только часть загадки, которая говорит что-то о: «кровь и плоть оставив на снегу, в адском белом холоде, как в разуме и льде, не слыша молчаливого детского плача». — Уже какие-то ужастики пошли, — Джиа упала бедрами на стол, и звучно вздохнул, сжимая пальцами виски. — Кровь и плоть? Может, это кто-то мертвый? То есть, кого убили, оставив на снегу в крови, за что убийца и попадет в «адский холод»? — Но детский плач, — мимолетом Бан упоминает. — Убийство ребенка? — пожимает плечами девушка. — За такое точно в ад попадают. — Да, — ее глаза пересекаются с подтвердившим Анубисом. — Это определенно путь в ад. Любое убийство — ад, но ребенка… еще хуже. — Хотите сказать, мы ищем мертвого ребенка? И как он нам поможет? — Минхо невольно заерзал, сидя на спинке кресла неподалеку от самого Квака, который будто-бы отдалился от их голосов и погрузился в трещину между измерениями, которая, как зеркало, позволит ему посмотреть на все сбоку. Кажется, он задумывался о том, что нормальные люди так не делают, а он продолжает сходить с ума с каждым днем все сильнее, но разум и так покинул его очень и очень давно. — Не думаю, что это кто-то мертвый, — неловко перебил их чтец, вынырнув из размышлений. — Меня смущает фраза про разум и лед. Ведь «оставить в разуме» — запомнить, но при этом все так же бросить в холоде и льде, будто расстаться, пытаясь выдать этот лед за себя. Может, ребенок, которого мы ищем и не мертв, а просто брошен? Оставлен… не знаю, всеми? Бан сталкивается с младшим взглядом и невольно задумывается: не был ли ребенком, о котором шлось в загадочных словах, Джисоком? Не был ли он одним из четырех ключей к самой огромной силе на планете? Быть может, сам Квак даже не подозревал об этом, не задумывался о лежащем на поверхности понятии, в то время как Чонсу наоборот понял это достаточно давно, чтобы любыми способами вернуть чтеца себе? Может быть, поэтому водный колдун так усердно искал его? Это вдруг сделало юношу самым ценным, что было в их руках в текущий момент, когда все остальные артефакты оказались разбросаны по миру в отдаленных уголках, никак не связаны и забыты, точно память, закованная во все тот же лед. Оставалось только одно. Последняя частица. — И кто же тогда второй человек? — Феликс, в душе задрожав от странного предвкушения и желания услышать последнюю загадку, которая полностью утащит его в самый темный движущийся лабиринт на свете и никогда больше не отпустит. — «Тот, кто откроет путь к свету, но сам, точно вылепленный из меда, растает на нем; тот, кто путь растопчет ногами и диаманты по нему усеет, но сам потеряется между столпов, на которых держится небо», — мастерски процитировал чтец и задержал дыхание. Легкие жгло, сдавливало, но боль, которую он ощущал, была единственным способом оставаться при себе и не падать в бездну, которая проваливалась под ногами в собственной голове. Юноша наблюдал, как Ли ждал его ответа, как его ждали все в этой гостиной с красивыми темно-зелеными стенами и золотыми узорами, где летом было прохладнее, чем на пустынно-жаркой плывущей улице. Но Джисок почему-то молчал. Другие не знали, почему на этот раз, но сам он впервые отдавал себе об этом отчет: он сознательно не хотел отвечать, ибо, пусть не обладал даром предвиденья, знал, чем все кончится. — Это ты, Феликс. Ты — последний артефакт. Глаза проводника хаотично забегали по комнате, невольно натыкаясь на лица всех вокруг, что как на автомате повернулись к нему и уставились, то ли как на катастрофу, то ли как на восьмое чудо света. О, нет, это должно было бы шуткой. Ведь, правда — Квак Джисок сумасшедший, он толком может не понимать, что говорит, а, что еще хуже, способен вовсе выдумывать все на ходу. И, в чем Феликс уж точно признавался: ему было бы намного проще принять то, что Квак водил их за нос и готовил свой очередной гениальный план, чем то, что в его теле спрятана сила, которая, если будет направлена неправильно, способна снести с лица Земли целые мегаполисы. — Что? — голос срывается на нервное хихиканье и программист стоит в недоумении, ожидая, что другие тоже должны засмеяться и поддержать его. — Нет, это невозможно. Как это могу быть я, если частицы были созданы тогда же, когда и Минхо? Я не верю. У тебя даже доказательств нет! И казалось бы, его слова звучали куда подкрепленнее, чем слова Джисока, однако Ли не учел одного: — Что случилось с тобой год назад осенью? В октябре? — Квак склонил голову к плечу и немного прикрыл глаза, при этом не прерывая зрительного контакта. На момент Ли замялся: — Что? — он заметно подвис. — В октябре? — Ты попал в аварию, — Сынмин вдруг вспоминает быстрее. По спине бегут мурашки: он не любил вспоминать тот момент, даже если Ли не пострадал особо сильно, отделался только тяжелым шоком и двумя днями в больнице с ушибом ребер. — И умер, — Квак четко заканчивает, будто нарочно ставя жирную точку в этом разговоре. Все уставились на него, как на сбредившего. — Он сумасшедший, — проводник закатил глаза, и уже хотел было просто выйти из комнаты подышать куда-то на крышу, однако тут же сказанная фраза заставила его застыть статуей в дверном проеме. — Мотоцикл врезался прямо в твою дверь. На сумасшедшей скорости. У водителя перелом ключицы, а у тебя даже лицо не поцарапалось. — У меня был ушиб! — Вау, — кратко кивает без капли эмоций на холодном лице, оставляя после вздоха тяжелую паузу, звенящую в ушах. Феликс замотал головой, будто попытался сбросить с себя эту «лапшу», которую, он был уверен, Квак просто вешает им всем на уши. — Врачи сказали это просто чудо, — фыркает, пока себя не ловит на сказанных словах. Чудо? — Они правы, — Джисок не собирался спорить. — Это было чудо. Ты умер, Феликс. Год назад кто-то вернул тебя из мертвых раньше, чем ты успел попасть в пограничье. Миллионная доля секунды ушла на то, чтобы извлечь одну из частиц и вселить ее в тебя, что дало просто необъятный импульс твоему сердцу, и оно забилось. Божественная сила тебя вылечила, но при этом осталась внутри, сделав тебя артефактом. Тишина, осевшая пылью в легких, казалась настолько плотной, что любой звук, решавшийся появится в ней, был обречен на смерть в своем зародыше. Феликс был, безусловно, обречен на выслушивание бреда и абсурда на протяжении всей своей жизни, но никакое высказывание не могло даже близко сравниться с тем, что только что в лицо сказал ему Квак Джисок. И, разумеется, Ли ему не поверил. Он бы не поверил даже если бы ему это наглядно показали, как киноленту, записанную духами; не поверил бы, даже если ему заплатили. Однако другие, осознав всю реальность, с которой столкнулись, сделали для себя довольно много выводов. И первым стал, конечно же, факт: они верят чтецу. — Ладно, — Чан снова стал мамочкой компании и попытался собрать все по кусочкам, которые рассыпались, как диаманты из карманов. — Если это правда, то кто способен настолько быстро переместить искру из… в чем-бы она не была раньше, в Феликса? — Ты знаешь ответ, — беззаботно отвечает юноша. — Нет, не знаю, — Бан с ним искренен, стоя здесь в недоумении, однако ровно до момента, когда ведьмак задумывается обо всем с самого начала. Ответ находится так быстро, что голова вмиг начинает кружиться. Кто создал искры, тот и может управлять ими, как пожелает сердце. — Нет, — срывается протяжно и протестующе с пухлых губ. — Нет, нет, нет и еще раз нет, это невозможно. — Мы двадцать минут назад думали, что Анубису стать человеком тоже невозможно, — смело парирует Минхо, невольно ловя себя в положении доверия Квак Джисоку. — И что теперь? — упирает он руки в бока. — То есть все уже вторую тысячу лет считают Ра если не умершим, то исчезнувшим без вести, а этот стесняшка просто прячется и бродит среди людей? Не знаю, признаком… или он какой-то бизнесмен, крутой чувак на мерсе? Может, он прям здесь стоит, а мы не видим, потому что это, бляха, верховный бог, который смылся с места преступления и оставил всю работу на нас! Вот встречу его — врежу! — Ловлю на слове, — Чонин усмехается, понимая, что то, что Ли нес, было полным бредом, однако менее забавным он от того не становился. Ян кидает быстрый взгляд на Сынмина, который, сдирая кожицу вокруг ногтей, скованно смотрел в пол и, закусив губу, смиренно молчал. Он молился не только Ра, а и в принципе всем известным богам, чтобы никто не заподозрил его в том, что он, будучи самым разговорчивым в компании, просиживал дырку в вельветовых бордовых штанах просто потому, что глубоко в себе прятал информацию о том, что Ра это, на минутку, оказался застывшим в подростковом возрасте уличным хулиганом, которого Чонин штрафовал несколько лет подряд за порчу зданий граффити и езду не по правилам. Ким как никогда раньше понимал, что если хоть кто-то об этом узнает, то его подвесят за ногу к потолку и никогда больше не снимут. Да, он злился на Яна за то, что он скрыл факт своего разорванного брака, хотя силы в тот же момент были немного неравны: Чонин скрыл жену, а Сынмин — бога. Что же, пора готовить ногу к подвешиванию. — Тогда я не буду проводником, — средь ясного неба молния не может появиться. Так же и у пианиста не могло появиться мыслей о том, что Феликс только что сказал это всерьез. — Позволю себе предположить: Ра вернул меня из мертвых за долю мгновения только потому, что свидетели без меня не проживут и пяти минут, и их прихлопнут за следующим же поворотом. И, наверное, не будь я проводником, всей этой херни не произошло, — парень вальяжно взмахнул рукой и с заметной тяжестью вздохнул. — И не будь я проводником, не стал бы и носителем этой вашей гребанной частицы. Так что… просто достаточно. С меня хватит. Сынмин резко поднялся на ноги и засмотрелся на Ли с четким осознанием того, что чужие слова звучали пугающе честно. — Ты о чем? — младший зашел издалека, будто пытался понять, разыгрывает ли его лучший друг сцену или говорит серьезно. Однако Ли оставался непоколебимым: — Об этом, — обвел он взглядом как комнату, так и друзей. А были ли они все еще ему друзьями? — Об этом всем. Я существую просто для того, чтобы ты и он, — ткнул в грудь Чонину, — оставались живы. Моя же жизнь сама по себе мелькает на фоне, как маяк в море. Только ради того, что вы не сели на мель. Я устал от этого, — признание удается произнести едва ли не из последних сил. Кажется, будь они в темноте, каждый бы смог беспреградно увидеть, как Ли угасал. — Ты забыл обо мне. Напрочь. Для тебя существует только он, работа и еще раз он и работа. Меня будто реально не стало после той аварии, потому что ты ведешь себя так, будто меня не существует. Глаза Сынмина пустели, как медленно высыхающее озеро, что еще вчера питало землю вокруг себя и давало ей жизнь. Да только парень ощущал себя не так: он был землей, когда Феликс — озером, в котором была самая чистая вода не планете. И Феликс высыхал, вместе с ним загибался младший. — Да и к тому же, у вас есть она, — глаза проводника впились в фигуру Джиа, которая оставалась подальше со скрещенными на груди руками. Она опешила, когда поняла: Ли был уверен, что его заменили. — Проводница присутствует, хранители на месте, свидетели вместе. А я… — затих на мгновение. — А мне тут места нет. Ким подавился вздохом и едва не поскользнулся, когда ломанулся вперед, стоило типографу просто уйти. Просто ступить шаг вперед и уйти. И Сынмин сделал это: он побежал за ним, вылетел из комнаты и, минуя коридоры, чуть ли не столкнулся с захлопнувшейся перед его лицом дверью. Слова, зов, имя друга оставалось в горле комом: свидетель не мог выпустить ни звука. Казалось, его легкие превратились в камень, а смерть от удушья и тяжести в груди уже подкрадывается со спины. Но он оставался жив. И от этого становилось как никогда больно. Что он наделал?

***

Сумерки целовали каштановую макушку с любовью, о которой Ли Феликс мечтал с самого первого здравомыслящего дня. Ужасные отношения с родителями, в особенности, с отцом, воспитали в нем человека, который не ждет нежности от других и всегда готов дать достойный отпор. Но там, где-то на самом дне стратегического разума, был спрятан долгий ящик с мечтами. Самой давней и по-детски большой, что срослась с ним целой экосистемой, было желание встретить человека, который полюбит его. Безоговорочно. Полностью. От кончиков волос до подушечки на тонких мизинцах вечно холодных рук. Этим человеком однажды действительно стал Ким Сынмин. И он наговорил Ким Сынмину очень много лишнего. — Прошу прощения, у вас не будет зажигалки? — Ли обернулся на заданный вопрос. Он просто стоял рядом с входом в парк на светофоре, однако уже больше пяти минут не переходил и просто смотрел на закат. Наверное, со стороны казалось, он кого-то ждет. Да, он ждал. И все равно знал, что этот человек не придет и не станет искать его, потому что Феликс сам от него отрекся. И когда его окликнул незнакомец, он впервые за эти минуты пришел в себя. — Оу, простите, — грустно улыбнулся. — Я не курю. Парень понимающе ахнул и, убрав сигарету с губ, отвернулся полубоком, продолжая, кажется, ждать зеленого света на дороге. У него была весьма неординарная внешность: длинные волосы, рвано подстрижены в панк-стиле, множество татуировок на шее, что темной краской уходили под коричневое легкое худи на зипке и шли наоборот вверх к челюсти и лицу. Однако выбранный стиль никак не смог скрыть приятность чужой внешности: высокий рост, некая худощавость и милое лицо с грустно опущенными глазами. Улыбка на их фоне казалась контрастом. — Знаете, — Ли вдруг его окликнул за миг, как должен был загореться пешеходный цвет. — У меня спички. — Ох, спасибо вам большое, — парень быстро погрузился в тепло чужой помощи и поблагодарил, когда брюнет действительно нашел в сумке кончающийся коробок дешевых спичек. Парень не до конца понимал, зачем этот незнакомец таскал с собой спички в наплечной черной сумке, однако, наверное, именно для таких курящих растяп, каким был он. Однако кое-что выделялось на лице этого парня со спичками: грусть. Он был таким невероятно… разбитым. — Вы в порядке? Выглядите так, будто вас девушка бросила. Типограф неловко рассмеялся, но при этом не повеселел: ему просто показалось это забавным. — Хуже, — принялся драматизировать. — Я… сморозил много чуши и высказал все лучшему другу, обвинив его, а на самом деле он совершенно ни в чем не виноват. Это… — и застыл. Незнакомец ему ничего не сказал, не переспросил, просто замер, как и Ли, будто правда интересовался тем, что же стряслось. — Это я виноват. Виноват. Виноват. Виноват. Слово закрутилось как в голове, так и на языке, оставило после себя привкус горечи и мазнуло по губам гадким холодом. Он и не представлял, что признать свою вину перед собой окажется так тяжело. Кажется, он слишком заигрался с гордостью. — Вы не курите, но вам точно нужна сигаретка, — грустно ухмыльнулся панк и протянул парню открытую пачку. Да, Феликс не курил, и это было правдой. Он не фанател от идей убить себя глупыми способами, и по ночам стонал не от удовольствия в чужих руках, а от душевных терзаний. Наверное, это было буквально единственной глупостью, которая отличала его от толпы, которой он всю жизнь боялся. И сдаться означало взять сигарету у юноши с татуировками. Феликс взял. — Что вы сказали своему другу? — поинтересовался невзначай. Ли задумался. Ему нужно было сформулировать ответ так, чтобы не упомянуть наличие в себе уничтожительной силы, что оживила его и при этом сказать все правдоподобно. — Просто… Знаете, как бывает: вы дружите пятнадцать лет, а потом он находит свою вторую половинку и забывает о том, что у него есть друзья. Друг. Один. Я. — Не поверите, но да, знакомо, — лениво тянет, глотая дым. Феликс кашляет, затягиваясь. Черт, он так давно не курил. Даже не думал, что когда-то сделает это снова. Так бессмысленно, — думал, смотря на трубочку между пальцами, — этот маленький яд заставляет чувствовать себя лучше. Он с удивлением признавал, что нашел некую отдушину в незнакомце с татуировками: выливал душу первому встречному, не налив ему виски, но своровав сигарету. Наверное, одной этой ситуацией он мог описать всю свою жизнь: находя комфорт в ком-то чужом, оно превращалось для Феликса во что-то самое родное. Однако в один момент он совершил большую ошибку. Потерял бдительность. Никогда прежде не переживав этого чувства, прямо сейчас, сдавшись в лапы слабости и отправившись духом когда-то в закатний горизонт, он закрыл глаза и расслабил тело, не слыша, как улица враз стихла, став как опустевший мертвый лес. Через минутку, когда сигарета медленно закончилась, оставаясь лишь фильтром в его худых пальцах, он наконец опустил голову, что была поднята к небу, и открыл глаза. А перед ними — пустошь. — Вау, — пораженно слетело с губ. — Тут было столько людей, а сейчас… куда они все поделись? Феликс перевел глаза на спокойно покуривавшего парня и долго-долго смотрел на него, пока тот молчал, будто вопроса толком не было. И это, признаваясь честно, несколько вводило в напряжение, перерастающее в подозрение, что сгустилось в клубок в грудной клетке. — Феликс, Феликс… — Ли опешил, когда парень, разочарованно помотав головой, назвал его по имени, которого тот не говорил. — Разве мама не учила тебя, что нельзя доверять незнакомым дядям на улице? Проводник попятился назад, выронив дымящийся окурок на уличную серую пыльную плитку. И в голове только мысль: бежать. Но поздно. Голову вмиг накрыл плотный мешок, а глаза закрылись под неудержимым желанием уснуть.

***

Хенджин с усилием сглотнул невольно образовавшийся в горле ком. Он оказался на том же месте: дверь в небольшую уютную обитель Феликса, что была полна серого и белого цвета, но даже в своей холодной палитре дарила ему тепло. Сынмин хотел пойти с ним, однако почему-то Хван настойчиво отказал. Сказал, мол, он надеется, что Ли услышит его, если он будет сам, без посторонних и даже без Кима. И тогда младший кивнул, упомянув, что типограф с вероятностью в, наверное, сто процентов, ему не откроет, даже если будет стоять под дверью, так что Анубису стоило воспользоваться запасным припрятанным в тайнике ключом, о котором знал только свидетель. Что же, выждав в этом коридоре целую вечность, Хенджин с заметной серой печалью в глазах признавал, что ему, кажется, действительно придется воспользоваться запасной парой ключей. Он выходит на лестничную клетку, и, вспоминая инструкции младшего, присаживается на корточки и заглядывает под маленький подоконник, над которым вид с окна открывался на шумящий сумеречный город; фонари постепенно загорались. Парень с аккуратностью снимает одну из декоративных плиточек, что пряталась в тени и в крохотном отверстии в стене находит связку на серебренном колечке. Вернув все на место, Хван возвращается к двери, что пряталась за углом и, подумав миг, решительно открывает. — Феликс, это я, — тут же оповещает, дабы Ли не подумал, что в гости незвано заявился Сынмин, которого он точно видеть не хотел. — И я просто хочу поговорить. Анубис, замечая в ответ застывшую тишину, разочарованно поджимает губы. — Я понимаю, что ты, скорее всего, не хочешь, ничего слышать, но… — парень слабо толкает дверь в спальню, думая найти там зарывшегося в покрывала проводника, однако он замолкает, когда вместо грустных любимых глаз его встречает пустота. Идеально заправленная кровать, прибранная пустота на рабочем столе, полное отсутствие пыли на полках и тумбочках. — Феликс? Что-то неладное. Его сердце ощутило это. Хенджин чувствует, как по позвоночнику плетется жар, охватывающий тело в раскаленные, задержанные над огнем цепи. — Феликс? — он возвращается на кухню, проверяет душевую и туалетную комнаты, заглядывает на лоджию и даже в шкафы, хотя об этом отчета себе не отдает, в конце концов приходя к самому страшному осознанию: Ли нигде не было.