Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

— Это моя вина, — Сынмин откинулся на спинку стула и зарылся пальцами в самые корни волос. Он научился абстрагироваться, научился оценивать ситуации, которые демонами смотрели в его глаза, но прямо сейчас все рухнуло. Город, в котором он вырос, крепость, что стояла в его голове — все это сгорело. — Это не правда, — Чонин кладет подрагивающую руку на болезненно напряженное плечо. Чувство, будто страх, неминуемо топящий Кима, проникает в его вены. И ему страшно, что это способно погубить старшего раньше, чем он сможет добраться до него. — Мы найдем его, Сынмин, найдем. Джисок сказал, что наверняка знает, где именно Феликса могут держать. Мы подготовимся и устроим набег, это не впервой, все-таки… — Я должен был его остановить, не дать ему уйти вот так вот, — вздрагивает Ким крупно всем телом, даже того не замечая, и вдруг ловит себя на мысли, что глаза постыдно щиплет. Он прочищает горло, быстро смаргивает выступившие капли и всеми силами держит себя в руках, мысленно проговаривая: все можно исправить. Феликс научил его думать позитивно. Провел с ним столько лет, чтобы помочь поверить, что переломный момент — никогда не конец. — Если с ним что-то случится… — Нет, Сынмин, — Ян пытается отдернуть от мыслей раньше непоправимого. — Не думай об этом. Однако Сынмин настойчиво перебивает, чтобы закончить: — Если с ним что-то случится, последним, что он будет помнить: то, как я позволил ему уйти, а значит, согласился со всем, что он сказал. Чонин сглотнул. Кровь замерла в жилах, когда по ушам пробежались мурашки: он услышал сжитый всхлип, доносящийся с потрескавшихся от жестоких не жалеющих укусов губ. Больно. Это было больно. — Хэй… — шепчет, точно сам боится сдаться. Сложно было признаться, но следователь решился бы: он сам ходил по грани, пока несчастная последняя нервная клетка в его закипающей с каждым днем все больше голове, висела на волоске. И тот норовил оборваться. Ян старался держаться на плаву, становясь для старшего спасательным кругом. — Я не могу сказать, что все в порядке, потому что мы по голову ушли в болото, и не могу пообещать, что все будет в порядке, но я точно могу сказать, что буду рядом. Чонин провел долгие годы в неведении, в замкнутой башне, которая не давала ему вдохнуть. Он ранил непозволительное количество людей, которые хотели коснуться его; он сознательно ломал их пальцы, как только они соприкасались с его кожей. Он никогда об этом не задумывался, пока Ким Сынмин — районный прокурор с нестабильной репутацией, который прыгал в огонь ради собственной забавы — не показал, что ему Яновы удары, порезы и грубые слова не особо важны. У Ким Сынмина могло быть ужасное зрение, но с этим удивительно чуткое умение смотреть. Нет, в его глазах не был встроен рентген-аппарат, но было что-то, позволившее ему, первому встречному, понять, что в Ян Чонине было столько хорошего. И проведя годы под маской взаимной ненависти, они оба все равно оказались здесь: на общей кухне, доверяя друг другу так, как доверились бы собственному сердцу. Они были ненадежными, были хитрыми, были изменчивыми, были полярными — вопреки всему, оказываясь рядом друг с другом, они чудом становились самым стабильным явлением на планете. Планете, которая, несомненно, без них рухнет. Так же Ян Чонин рухнет без человека, слезы которого он бережно стер с нервно горевших щек. — Мы найдем его, — младший садится на пол, сгибая колени и чувствуя ними холод плитки, и кладет голову на чужие бедра. Руки бережно обхватывают талию, впиваются пальцами в длинную кремовую рубашку. Сынмин хотел верить ему. Хотел, чтобы сказанные слова были единственной правдой среди плетущейся по полу лжи, которая сведет его с ума. И он говорил себе, что должен встать; должен собраться с мыслями и в разрухе построить дом, который станет безопасностью среди окружающей стихийной катастрофы. Но среди «должен», он спотыкался об «не могу». И тело прирастало к чертовому коричневому стулу, становилось камнем, дрожащим от плача, которому парень правда не собирался сдаваться. Не собирался… Но, наверное, он оказался слишком слабым, чтобы взять вверх и победить страх, который никогда не спал. Однажды он сделает так, что Сынмин тоже никогда не уснет. Тогда вмиг все это: опасность в виде Кима Чонсу, его собственная смерть, падение Анубиса, похищение Феликса — превратилось во взрыв внутри его собственного мира, куда медленно, но верно прокрадывался ужас. Его стены, защита — все пало. Вероятность того, что тени погубят его и утащат за собой в сырую землю отныне не пугала. Это оказывалось мелочным, когда парень принимался глубоко размышлять над тем, что он, возможно, пострадает в конце. Принять на себя удар было не страшно. Страшно было представить, как за него умрут те, кого он любил. Страшно было представить, как из-за его опрометчивого шага погибнет Чонин, Феликс, Чан, Минхо и Анубис, и все, чьей души он коснулся с теплом, и кто в ответ подарил ему заботу. Сынмин не был готов к тому, с чем им пришлось столкнуться спустя долгие, мирные два года. Не был готов бороться голыми руками в темноте, где не видел ровно ничего, когда сам у врага был, точно на ладони.

***

Осень, 15 лет назад.

Холодно. Ему никогда прежде не было так холодно. Чувства неостановимо смешивались в самую гремучую смесь, сваренную злой ведьмой на опушке леса, куда невольно завела парня собственная глупость. Ему предстоит выпить эту жижу из собственной тревоги, переживаний, криков, крови, да и многих элементов, которые оставят шрамы как на коже, так и на сердце. Да, сердце, том самом, которое болезненно быстро билось за грудной клеткой. Сынмин бежал. В ночь. Просто… куда-то. Куда-то в неизвестность, в переплетенные улицы, что опустели после одиннадцатого часа, что погрузились в сон, когда он — под воду. Дыхание сбилось порядка нескольких километров назад. Ким терял счет, вдыхая через раз, сбиваясь с ритма, но убегая от собственной тени и голосов в голове так быстро, как не бегал он ни на одном чемпионате. Их было за спиной много. Десятки, наверное. Десятки побед, десятки проигрышей. Он прошел через них не для того, чтобы однажды оказаться здесь, на холодной улице посреди осени с мыслью, что ему никогда не было настолько страшно возвращаться домой. Юноша отчетливо слышал за своей спиной эхо быстрого бега того, кто гнался за ним. Сынмин все равно оказывался быстрее, как бы больно ему не было. — Джемин, стой ты уже! — окликнул преследователь и от голоса его, что был полон усталости и немощности, пробирало током. Джемин. В том мгновении он все еще был Кан Джемином. Наследником, сыном слишком большого человека, чтобы иметь право быть каким-то… другим. — Мин, богом тебя прошу, остановись! Он слышал, как голос, эхом отбивающийся скорее в голове, чем в реальности, стихал от невыносимой переработки организма, когда догоняющий его парень пробежал вслед за ним уже несколько километров, не имея такой же специальной подготовки, которую имел Ким. Но Джемин бежал дальше, веря, что тот устанет и отвяжется. Впрочем, рано или поздно ему бы даже против воли пришлось признать, что этого бы не произошло. Разве что в его мечтах, где он остался один, а кто-то, вроде местных серийников, которых, по правде, здесь не водилось, убьет его и подарит смертельное умиротворение. Казалось, смерть правда была его единственным выходом. Но ничего не может продолжаться вечно, как и погоня, развязанная им самим в невыгодной позиции: колено, не так давно поврежденное в сильной травме, жгло, точно от приложенной раскаленной металлической пластины. Возможно, юноша смог бы выдержать любую боль, какую угодно, когда сердце болело сильнее, чем в теории могло вынести. И, может быть, Кан мечтал, чтобы прямо сейчас оно остановилось. Тогда бы он умер. Тогда бы ни у кого не было проблем. Но сердце не остановилось. Остановился он. Юноша слышал, как шаги, бег за его спиной, медленно затих, а фигура, отбрасывающая согнувшуюся от боли в животе от продолжительного бега тень, замерла позади. Повернуться было не страшно — увидеть отвращение в любимых глазах было страшно. И от этого страха, что завел его в угол и сажал между стенами, норовя раздавить, уничтожая и стирая с лица земли не так тело, как личность, Джемин просто заплакал. Надрывисто, задыхаясь и пряча лицо в плотно сжатых вместе ладоней, будто, если мира не видит он — тот тоже его не заметит. И все просто пройдет. Ночь унесет за собой его слова, и никто о них не вспомнит. Самой большой мечтой мальчика, у которого было все, было стать собой. Сквозь собственные рыдания, что сотрясали широкие спортивные плечи, парень не слышал, как преследователь подошел к нему максимально близко, как остановился за спиной и, сглотнув, тихо затаил дыхание. Кан крупно вздрогнул и едва ли не вскрикнул от испуга, когда напряженная рука опустилась на его спину, к которой футболка уже давно прилипла от выступившего пота. — Эй, — прошептал второй тихо, успокаивающе, будто сам по себе был лекарством, полным валерианы и ромашки. — Мне страшно, — громкий всхлип застывает на губах едва слышным скулежом; Джемин не решается отнять рук от глаз. — Чувак, — юноша горько рассмеялся, — как тебе может быть страшно, если ты двадцать минут назад совершил самый, что б его, смелый поступок на свете? Ты или безбашенный, — обходит, наклоняясь к чужому покрасневшему лицу, что блестело от слез, что полностью покрыли пунцовые щеки и искривленные губы, — или сумасшедший… И знаешь, что? Одно другому не мешает. Он обхватывает Кана в объятья; игнорирует надломленный плач, позволяя слезам, соплям, слюням — чему-бы то ни было, впитаться в его и так мокрую от бега черную домашнюю футболку. Он вытрет его щеки, поцелует глупо в лоб и пообещает, что он отведет его к себе на репетицию школьного бойс-бенда, где он играл на гитаре, но на самом деле, никогда этого не сделает. Пообещает купить фигурку из аниме на день рождения и снова прийти на ночевку. Он пообещает ему все звезды с неба и морского дна, да хоть субмарину завтра на утро, а там — и завтрак в постель. Он сделает для него все. Феликс сделает для него все. Джемин сдается: кольцом из рук обхватывает чужие плечи, вжимается в тело старшего так сильно и крепко, будто от этого зависела его жизнь. Вдруг на какую-то минуту ему правда показалось, что так то и было. — Я туда не вернусь, — младший мотает головой, прячась в изгибе Феликсовой шеи, и шепчет фразу столько раз, что Ли теряется. — Феликс, я не могу вернуться домой. — Жаль тебя расстраивать, но ты сын одного из самых влиятельных людей страны, и если ты не вернешься домой, тебя разыщут даже под землей. За день. — Давай убежим, — просит смято. — Куда-нибудь. На остров. — Давай, — Феликс вяло улыбается, поглаживая младшего по голове и неуклюже путая черные прядки. — С тобой куда угодно. — Я украду у отца деньги — и мы улетим. — Да кого ты там украдешь, боже, — Феликс неловко фыркает, закатывая глаза. — Ты соврать еле можешь, а потом грызешь себя. Тебе для начала нужны курсы «Клептомания для чайников». Джемин лишь угукает в ответ обижено. Старший, пусть шутит, смеется и, казалось бы, летает в облаках, на деле отвлекает: он следит за другом и делает все, чтобы оттащить его раненное в грудь сознание от пережитого. Наверное, он бы обвинил Кана в безрассудности, легкомысленности и чрезмерной уверенности в себе. Он бы сказал, что это было глупо и неоправданно, а потом бы шлепнул по затылку, но все это будет когда-то потом. Когда-то, когда сердце младшего не будет разбито вдребезги, которые, Феликс боялся, ему не удастся собрать воедино. «— Почему ты такой безответственный? — отец хлопнул по столу тетрадью, на полях которой стояла далеко не удовлетворительная оценка, а Джемин лишь закусил губу. Его учили гордо отвечать, учили никогда не опускать голову, даже если тебя всеми силами втаптывают в грязь. — Это ты его портишь! — точно гром, бросил скованно и обозленно в сторону Феликса, который отсел в угол кровати и слился со стеной, случайно становясь свидетелем скандала за одну из совсем немногих двоек. Ли медленно начинал жалеть, что согласился прийти к младшему на ночевку в этот раз. — Не трогай его, — и вдруг младшего как подменили. Голос понизился, глаза прикрылись в чистой угрозе. Он мог долго терпеть любое отношение к себе, наверное, просто потому, что привык, но он никогда и ни за что не позволит сказать кому-либо и слова плохого в сторону Феликса — его единственного островка безопасности. — Ты постоянно с ним, — прикрикнул старший Кан, принявшись злостно жестикулировать. Джемин сжался, но того не показал: если хоть где-то проколется и отец заметит, что сын боится резких движений руками, ему точно не поздоровится. — Ты перестал учиться, перестал следовать правилам, и кажется мне, с момента, как он появился! — Я сказал: не трогай его, — злость, что закипала в груди, не была путем к победе. Феликс, сидящий позади и нервно ощущающий, как по спине ползут мурашки, начал это понимать. — Ну, тогда не приводи его в мой дом, раз не хочешь, чтобы я его трогал. А я более чем уверен, что он — твоя проблема! Сначала говоришь, что вы вместе учитесь, а потом я вижу это! — снова хватает старший и без того помятую от тяжелой хватки тетрадь. — Чем вы тут тогда занимаетесь?! — Сосемся. Феликс почувствовал, как вот-вот провалиться за границу жизни. Что Джемин, черт возьми, только что сказал? Господин Кан сам на миг потерял связь с миром: отклонился, эмоции с лица смыло ледяной волной, что отрезвила на короткую секунду, а после, проходя дальше к берегу, на котором находились парни под ее прицелом, пробудила в груди необузданную ярость: — Что ты сказал? — слова переходят на шепот, невидимый дым сгущается в Джеминовой комнате, и юноша понимает, что задыхается. Если ему суждено умереть, то он точно не сделает это за просто так. — А знаешь, — парень делает кроткую паузу, за которую успевает понять, что, скорее всего, его уничтожат за слова, которые он скажет далее: — Его это не касается, потому что он-то по девочкам. Но вот я… — Джемин моет головой и улыбается. Гордо, самодовольно, так смело, чтобы разозлить до самой крайней точки. И он делает это как никогда раньше намеренно. — Я-то у тебя гей. Голубой до мозга костей, понимаешь? Расставлю ноги перед красивым мальчишкой, как только мне команду дадут. Ты собирался сделать меня наследником компании? Директором? Не надейся — я сдохну от СПИДа до совершеннолетия, потому что перетрахаюсь со всем городом. И не бойся, я успею, сейчас как раз на половине. Наверное, он бы продолжил. Да, так бы и случилось, ведь вкус истины, пусть и агрессивно разукрашенной в неправдивые искусственные слова и черные масляные краски, пришелся ему по душе. Вылить ее в порыве злости было, несомненно, его худшим решением. Больно было понимать: Джемин знал, что делал и вполне хорошо осознавал тот факт, что прямо сейчас он ломает себе жизнь, а следом за собой, может, и жизнь компаний, которые держались в руках его отца, но это было последним, о чем он переживал. Ведь на его место всегда может стать его сестра — она куда лучше справится с этим, чем он. И когда юноша взглянул в черные глаза отца, он с прискорбием, но непобедимым чувством свободы, о которой мечтал, понял: это их точка невозврата. Взмах руки, шелест кремовой бумаги и тонких листков, исписанных удивительно красивым утонченным почерком, и удар — тетрадь с силой столкнулась в его лицом и оставила после себя жгучее чувство абсолютного поражения. Очередная битва, которую он проиграл. Очередной бой, в котором он потерял сознание перед своим противником. — Я выбью из тебя это, — было последней фразой, которую Джемин слышал прежде, чем бой собственного сердца затмил все существующее вокруг. — Не успеешь, — спокойно отказал. — Я убью себя раньше. И потом он просто побежал. Так быстро, как не бежал ни разу в своей жизни. А от кого он убегал — неизвестно. От наказания или от себя? — ему никогда не удавалось это выяснить». — Мин, я не дам ему сделать что-то с тобой, — Феликс теряет прежний позитивный настрой, будто признавая, что ему ни на миг весело не было. Да, он был бесчувственным; да, он был холодным; да, он был выстроен не из мышц и эмоций, а из глины и льда, но это все заканчивалось на моменте, когда рядом оказывался Кан Джемин. — И тебе что-то с собой сделать тоже не дам, понял? Дурак. Он был сумасшедшим — Феликс мог в этом поклясться. Его лучший друг был безмозглым придурком, которого не исправит ни он, ни колония; его не сдержат ни двери, ни ворота под напряжением; его не остановят ни рамки, ни законы. Он вырвется на свободу, даже если за это придется поплатиться жизнью. Он обретет возможность быть тем, кем желало сердце, даже если его вновь запрячут за сотнями замков. И это было причиной, почему Ли любил его всем своим существом. Было причиной, почему он подставит свою спину под удар, лишь бы удостовериться, что младший в порядке. — Я давно думаю об… этом, — сквозь всхлип тяжело признается. Феликс замирает в ужасе: его лучше друг думал о том, чтобы самолично свести счеты с жизнью, а он даже не заметил. — Я рядом, слышишь? — старший закрывает глаза, чувствуя, как сам близок к тому, чтобы заплакать. — Я не врач, не спец, я такой же идиот, как ты, но я никогда не уйду. — Отец сказал, что меня никогда никто не полюбит, — Джемин вжимается в чужое плечо и дрожит от холода, вмиг накатившего на ослабевшее тело. — Он, на самом деле, много чего сказал в тот раз, но это… Эти слова в меня въелись. Они никуда не уходят, я не могу от них убежать. Ведь он тоже не любит меня, Феликс. И никто никогда не полюбит. — Я люблю тебя, — резко перечит, встряхивая, когда ощущает, что младший едва ли не падает. — Джехи любит тебя тоже, даже если не говорила никогда, — наскоро вспоминает Ли Джеминову сестру, которая не раз заступалась за младшего брата, пускай особую любовь не часто проявляла. — И срать я хотел на то, что твой батя морозит: у него явные проблемы с головой, которые не вылечит даже психиатр. Джемин, послушай, — юноша на момент замирает, глубоко вдыхая и прижимая чужую пушистую голову к своей груди, даже когда сам Кан был выше него, чтобы за секунду тихонечко улыбнуться: — однажды ты проснешься, это будет обычный день твоей успешной жизни, полной удач и счастливых моментов. Ты пойдешь на работу, будешь как обычно просиживать в офисе все время, но после, возвращаясь домой, ты встретишь парня: он будет высоким, холодным на вид, красивым, как картина, гордым, как придурок, и ядовитым, как я. И ты подумаешь: этот идиот должен попасть под машину и сдохнуть к чертям. Но потом ты приглядишься к нему, оценишь его за пять минут вашего разговора и поймешь: в нем столько же света, сколько в тебе, просто его никто не видит. Ты поймешь, что этот встречный — твой человек. Поймешь, что каким бы глупым он не был, ты полюбишь его, а он, пусть и будет вести себя, как сука, полюбит тебя. И он свернет ради тебя горы; он сожжет города; он убьет саму смерть, если она посмеет приблизиться к тебе, потому что он будет любить тебя. Я же буду ненавидеть его, потому что он козел, а он будет ненавидеть меня, потому что… Потому что я тоже козел. Я буду постоянно твердить тебе, что он фыркающий баран, но глубоко в душе приму его, потому что если ты полюбишь его, значит, в нем есть то, за что можно полюбить. Есть свет, есть добро, есть тепло. Даже если оно предназначено только для тебя одного. И спустя кучу времени, когда этот придурок сделает тебе предложение, я пойму, что придурком он толком не был. Потому что он сделал тебя счастливым и потому что полюбил тебя. И пускай Ли твердил Кану, что тот неминуемо влюбиться в придурка, Джемин ему верил. Он даже не представлял, что в тот момент Феликс почти предвидел будущее. Старший не знал, что будет дальше. Может, им запретят общаться. Может, Джемина переведут на домашнее обучение и они больше никогда не увидятся. Одно он знал наверняка: он нарушит чужое пространство, закон, что угодно, но он не даст им всем обидеть его лучшего друга, потому что он был важным. Слишком важным, чтобы видеть, как тот страдает. Молча, больно, в тишине, окруженной шипами. Феликс расцарапает себе руки, лицо и тело, но он вытащит Кана оттуда. — Хочешь, пойдем ко мне домой? У папы смена в ночь, мама не будет против, — медленно поглаживая спину, шепчет в чужую макушку и слушает чужое сердцебиение. — Нога болит, — сипло признается себе в урон. — Да бля, так зачем ты гнал так три квартала? — усмехается с грустью. — За тобой что, собаки гнались? — Хуже, — Джемин оторвался от чужого плеча и впервые посмотрел заплаканными опухшими глазами в лицо друга. — За мной ты гнался. И рассмеялся. Нет, он точно был сумасшедшим. — Придурок, — Феликс горько смеется, чувствуя, как сильно от бега болит ему живот, но понимание, что младшему больнее, притупляет дискомфорт. — Черт, я… — парень болезненно хмурится и, опираясь на одну ногу, сжимает чужие плечи невольно. — Не смогу идти. Феликс поджимает губы задумчиво, молча несколько секунд. Однако ответ быстро находится где-то в его сердце: — Тогда я понесу тебя, — парень ловко перекинул руку младшего через плечо и, прижав к себе за талию, медленно поплелся домой.

***

— И давно он так? — Минхо достаточно удивленно выгнул бровь и выглянул из-за Чанового плеча, откуда открывалась странная картина: Джисок, склонившийся над столом, с которого все вещи переложил аккуратно на кресла и пол, старательно вырисовывал что-то на ватмане, отрытом в кладовке. В его зубах был тонкий карандаш, когда второй, потолще, вел линию вдоль края по длинной железной линейке. Книжник не был уверен, какой вопрос ему стоит поставить: откуда у Квак Джисока талант к созданию инженерных планов или откуда у взялись Чана приборы для создания инженерных планов? Однако оба вопроса как-то меркли на той стороне разума, когда Ли, обойдя стол, молча подошел ближе и с горящим интересом заглянул на ватман. — Полтора часа назад он спросил, есть ли у меня что-то большое, чтобы нарисовать схему, а потом, взяв все это, сказал, что вытащит Феликса, пока не «поздно», — ответил ему Чан, задумавшись. — Что значит «пока не поздно»? — Минхо заметно напрягся. Наверное, его возмущение скорее было обращено к чтецу, однако тот, глубоко погрузившись в процесс, может, и не слышал их. Ли поражался этому странному парню так же сильно, как и хотел его убить. Да, в его голове это было сопоставимо: никто не мешал ему одновременно желать доставить младшему неприличных мучений и мило восхищаться непревзойденным умениям Квака делать буквально все. Ведьмак как-то объяснил книжнику досконально, почему же Джисок реально умеет если не все, то большую часть этого понятия: это все чтецы — вершина магической иерархии, которая была выставлена четко и нерушимо. Чтецы, ведьмаки, зрячие. Чтецы — не обладая магией, они все еще хранители всего живого и мертвого на свете; самые умные люди на планете, мозг которых поразительно вмещает в себя тонны скрытых знаний. Ведьмаки — склонные к магии люди с рождения, могут обладать ею, как способностями, а могут и учиться; воины, управляющие необъятной силой; только они способны скоординировать ее в лучшее русло, если, конечно, захотят. Зрячие — уникальные создания, способные видеть, как сила переливается из чаши в чашу; надзиратели, наблюдающие за порядком; те, кто следят за правосудием. И Чан иногда задумывался: на что на самом деле способен Джисок, если будучи чтецом, он может управлять магией? Карандаш со звонким ударом приземлился на стол. Черные глаза с волной беспокойства в их ночном океане взглянули на младшего хранителя. Промолчав все полтора часа, за которые он, не покладая рук, в мотивации из смеси страха в дрожащем сердце и опаски подвести в момент, когда свидетели и хранители правда в нем нуждались, Джисок собрал себя в кучу и правда это сделал. Спроектировал точный план церкви, которая стала логовом Кима Чонсу. — Это церковь, — он аккуратно кладет линейку на край стола и вмиг снова становится перед ними солдатиком. — Церковь Святой Марии, в шести кварталах отсюда, на двадцать шестой улице, рядом с музеем японской культуры. Я пробыл в этом здании трое суток, из которых помню одни. — И хочешь сказать, что одних суток тебе хватило, чтобы запомнить строение церкви настолько детально, чтобы вот это начертить? — недоверчиво уставился на младшего Минхо с явной уверенностью в том, что это невозможно. Квак ненадолго застыл, потупив взгляд в ватман и мысленно задавшись вопросом, а что, собственно, не так? — Ну, да, — только и ответил, удивленно пожав плечами. Ли, втянув воздух через нос, махнул рукой и перестал пытаться понять строение чужого разума. — В общем, возвращаясь к церкви, — Джисок расправил завернувшиеся края и быстро все оглядел: — Чонсу далеко до аналитика, поэтому с него бы вышел никудышний боец, но при этом он очень хорош в долгосрочном планировании; именно поэтому собор Святой Марии не был выбран просто так: это огромное здание, внутри которого есть холлы, комнаты, открытые помещения, которые выходят к куполам — это не обычная церквушка для прихожан, это маленький город для священников и монахов. И это место... оно обожаемо теми, кто верит: Чонсу питается силой веры, которую там оставляют прихожане, поэтому стоит наперед оценить то, насколько на самом деле он мощен, — Квак внимательно изучает лица слушающих его Чана и Минхо, дабы удостовериться, что его правда слышат. Двери в момент его короткой паузы скрипнули, открыв глазам вид на не находившего себе места Анубиса. Падший бог не был склонен в жесткости, что казалось странным, все так же оставаясь правдой. Когда он вернулся в дом книжника почти со слезами на глазах и дрожащим голосом, что шептал: «Феликс пропал», ему сначала не поверили. Ведь это казалось таким далеким от действительности: Ли бы не исчез, оставив Хенджина и Сынмина; за остальных ручаться бы вряд ли кто-то стал: они слишком хорошо знали то, как проводник не привыкал к людям и точно не был склонен быстро принимать. Однако все стало куда более плачевно, когда чтец, спустившийся из своей комнаты, спросил у Чана, знает ли Феликс, как выглядит Хан Хенджун. Вопрос был странным, почти абсурдным, ведь какую связь зрячий имел с провалившимся сквозь землю проводником. Да только все было таким уж и несвязным до момента, пока Квак им не напомнил: Хан был поплечником Чонсу во всех делах, был его правой рукой, а что главное, зрячим. А зрячий найдет проводника даже в толпе, что может насчитать миллионы. И в момент, когда все коллективно осознали свою ошибку, было, наверное, поздно. Ли Феликс не знал, как выглядит Хан Хенджун. Это делало его не пропавшим — это делало его похищенным. Каждое утро, проведенное в доме ведьмака и книжника, Джисок молился о том, чтобы Ким Чонсу передумал, чтобы бросил свою идею и поиск артефактов. И та живая часть, что осталась в его душе и тлела надеждой, согревающей в самую холодную пору среди всех дорог, которые он выложил телами своих жертв, хотела верить, что Чонсу придет на этот порог не с объявлением войны, а со словами о том, что он передумал. Но Феликса нет. Значит, Ким Чонсу ступил на дорогу, с которой нельзя сойти. — Но он явно не планировал мой побег, — юноша теряет нить своих слов, когда отводит глаза от Хвана, однако вскоре возвращается в русло. — И, возможно, нельзя отметать вероятность того, что в этом храме его больше нет. И Феликса, соответственно, тоже нет. Но с другой стороны, будь я на его месте, куда я могу себя поставить, проведя с ним столько времени за поисками как книги, так и другой атрибутики, и выучив его, я бы не стал оттуда «съезжать». Много пространства для магического маневра, почти центр города, вечно живущий район, огромная поддержка со стороны духовной силы — можно сказать: пока он в храме, его не переиграть. К тому же, я готов поклясться, у него больше людей, обладающих магией, чем мы можем представить. А у нас обладает магией... — Квак скорчил неловкую рожицу и раздосадовано закончил: — два человека: Чан и половина от меня, плюс половина от Минхо и того еще один целый человек. — Это ты меня только что бездарем назвал? — мигом завелся красноволосый, вставая с кресла. — Нет, просто ты воспринимаешь все в штыки, — грустно бурчит и Минхо, как главный обиженный всеми в мире, скрещивает руки на груди и гордо отворачивается. Джисок, прикрыв глаза, понимает, что они чем-то похожи. Оба безнадежны. — Так что если подытожить: Чонсу с большой вероятностью все еще сосредотачивает свои силы в этой церкви, готовя ее к будущему ритуалу перенесения способностей свидетелей. А значит, проводника он держит где-то здесь, — чтец обводит руками весь встроенный план и озадачено вздыхает: — я помню расположение всех комнат, пускай в них не побывал; я знаю, что власть внутри больше не в руках священников — Чонсу захватил там все и, возможно даже, подчинил себе их разумы. И... считайте, людей там нет. Я бы мог провести вас внутрь, мог бы обеспечить поиск в разы быстрее. — Но Чонсу тебя заметит, — договаривает за него Чан и глубоко задумывается. — Да, — вяло кивает ему младший и ведьмак невольно думает об одном. Почему же важность Квак Джисока для Чонсу была настолько огромной? Потому, что тот был знавцом Книги Живых, как он сам сказал? О, Чан мог выложить все зубы на полку, но поставить на то, что правдой это не было. Как минимум не до конца. А как максимум чтец выдумал эту причину ради алиби. Но если так, то для чьего? Для своего или для алиби Кима Чонсу? Бан мог быть в одном уверен: Джисок пытался им помочь и сам боялся того, что план водного ведьмака может осуществиться, однако что-то скрывалось за этим намерением, и хранитель с досадой признавал, что не мог понять, что именно. У Черномага было много скелетов в шкафу. В голову неминуемо закрадывались мысли о том, что у Квак Джисока их было только больше. — Я вам не помощник, — послышался из угла ослабевший голос Хенджина. Его голова была понуро опущена к полу, а руки, слабые, покрытые венами, сложились на животе. — И когда я без силы… просто человек, я не смогу оказать весомой поддержки. Но если что-то, в чем я могу помочь — я хочу быть с вами. — Возможно, ты не поверишь мне толком, но я понимаю, что ты чувствуешь, — Джисок неловко закашлялся, но, уставившись на скромно глянувшего на него Анубиса, закончил: — Тот момент, когда начинаешь задумываться, что от тебя может зависеть жизнь того, кого любишь, и ты медленно сходишь с ума, шагая на лезвия, на краю которого — он. Понимаешь, что должен дойти до конца и, чего бы это не стоило, спасти. И я думаю, ты можешь помочь вытащить Феликса оттуда. Глаза Хвана загорелись теплыми огоньками, на миг напомнившими Джисоку далекие восьмисотые: прогулки ночью, длинные аллеи и появившиеся не так давно уличные фонари. Их цвет был теплым, золотым, иногда приглушенным и совсем не ярким, но это выглядело красиво. И путаясь в темноте средь улиц, он всегда мог знать, что рано или поздно фонари загорятся.

***

Собор Святой Марии, двадцать шестая улица.

Несколькими днями ранее…

Глаз дернулся. Еще раз. И еще раз. Парень плотно сжал веки, пока в ушах не начало шуметь и вмиг раскрыл их так широко, чтобы сойти с ума. — Как ты мог, — сделал он громкий тяжелый вздох, вскрикнув: — Это допустить?! Хенджун до боли закусил губу, но взгляда от обезумившего лица не отвел, смело продолжая пялиться в ответ так же хищно, как смотрел на него его «командир». Зрячий не боялся его, знал, что единственную пытку, которую старший сможет к нему применить — заставить его жить дальше. Уже какую сотню лет. — Как?! — черноволосый парень, стоя посреди широкого зала с колоннами по обоем сторонам, что возвышались над головами, словно боги, схватился за голову и отшагнул назад. Хенджун смерил его взглядом так, будто считал самым ничтожным человеком из живущих. Наверное, от части он правда так думал, однако будь тот, кто, срывая голос, кричал на него от злости, правда ничтожным, Хан бы тут не стоял. Никто бы их них тут не стоял. — Это вышло случайно, — длинноволосый закатывает глаза и спокойно отвечает. — Он сам выстрелил в него, я тут не при чем. — Да ладно, — грубо выплюнул и засмеялся. — Хочешь сказать, один свидетель ради забавы в другого выстрелил? Он мертв! Мертв, черт подери! Из-за тебя мертв, потому что тебе нельзя давать задания! Что мне, по-твоему, теперь делать? Хенджун недолго помолчал, мысленно вихрем собственных убеждений сталкиваясь с чужими, который виднелся в потемневших глазах старшего. — Видел бы тебя Джисок, он бы тебе врезал за такое поведение, — кривит лицо и назло передразнивает. Старший не реагирует, смотрит ему в лицо с ненавистью и только жадно заглатывает воздух сквозь едва приоткрытые губы. Хан видел на его невыносимо красивом лице принятие и осознание, что зрячий прав. Скажет ли он вслух, что согласен? Нет, не скажет, потому что гордый был до ужаса и самоуверенный. Такие умирают раньше всего, и Хенджуну искренне интересно, как Чонсу прожил столько лет и выжил. Ах, да, он же выживал только благодаря Джисоку. Столько… столько раз. Зрячий сглатывает. Карие острые глаза, отдаленно напоминающие глаза сокола, глядят на него из-под лба и давят почти физически. Может быть, ему бы хватило смелости однажды плюнуть Киму в лицо и сказать, что на самом деле свидетелем он быть не достоин, а все его рвения закончатся тем, что Бан Чан, один из хранителей, размажет его по стенке, как муравья, и заберет книгу в себе. Победа останется за ним, но не за Чонсу, который оказался ослеплен целью, цена которой не была оправдана. — Знаешь, почему он сбежал? — Хан вдруг принимается спорить. — Никогда не задумывался об этом? Почему Джисок ткнул себе кусок стекла в живот и убежал отсюда, м? Ты ведь спас его: освободил от Луны, от голосов в голове и вокруг, подарил свободу духа, и так далее. Чего же тогда ему бежать со всех ног еще и истекая кровью? По приколу? — Он не понимает, что делает, — ведьмак разочарованно мотнул головой и, развернувшись, шагнул прочь, не желая вовсе слушать все, что зрячий может ему сказать на этот раз. Удары подошвы тяжелых коричневых ботинок отбивались от идеально вымытого блестящего пола, светились в глазах Хенджуна следом его энергии, неудержимой и непобедимой силы, что умещалась в его теле. Ким Чонсу был непобедимым; Хан с горечью иногда понимал, что тот сильнее Чана. И Чонсу сделает все: пойдет по головам, станет вырезать целые города, уничтожит мир, но он вернет себе Джисока, просто потому, что уверен, что только с ним Квак в безопасности. Иногда длинноволосый задавался серьезным вопросом о том, как Ким, являющий собой самое невыносимое существо на земле, импульсивное, неусидчивое и злопамятное, и Джисок — самый безобидный, добрый и мягкосердечный человек, смогли подружиться. — Он воскреснет, — Хенджун говорит это мимо воли, будто что-то внутри него силой заставило выдавить слова из горла. Чонсу остановился прямо около выхода из зала. Обернулся. Из глаз его исчезла вся враждебность — только надежда и вера в то, что, возможно, не все потеряно. — Я вижу, как энергия в мире переворачивается вверх тормашками. Она идет из иного мира, из пограничья, куда попадают души после смерти. Одно из царств Анубиса, а он, как ты знаешь, уже давно завел дружбу со свидетелями. Поэтому, я ставлю на то, что Сынмин воскреснет в течении недели, а то и меньше. Ким Чонсу был красивым. Блестящие черные волосы, состриженные в ежика, идеальное лицо, которое каждый мужчина был бы волен забрать себе, особенно эти глаза хищной птицы с приподнятыми уголками, которые вытянут из тебя правду щупьями и не оставят душу целой. И Ким Чонсу был обаятельным. Был нежным, был тем, кто охраняет и бережет. В нем было достаточно огня, чтобы согреть. Но Ким Чонсу был уродливым. «Цель оправдывает цену» — он жил этим уже тысячу лет, не желая умирать, пока он не дойдет до того, что однажды задумал. И ему не были интересны жертвы, не был интересен никто, кто пострадал из-за него. Он брал в руки оружие и был посредником между людьми и смертью. Ему не был важен никто, по чьим телам он прокладывал свою дорогу ввысь. Ему не был важен никто, кроме Квак Джисока. — Молись, чтобы ты оказался прав, — прошипел и исчез, как тень рассеивается на свету. Хенджун кивнул в пустоту. Он станет молиться, чтобы Ким Сынмин был мертвым как можно дольше. Смерть спасла его, но обошла Ян Чонина. А значит, тот был в опасности.

***

Ким Сынмин с самого первого дня своей жизни закрепился в этом мире, как человек, не способный на что-то жестокое. Он гладил уличных собак, целовал грязных котов, что спали в луговой траве, переносил пауков из мест, где случайно мог их потревожить, и просил у них прощения, когда убирал паутину. В его понимании он рушил их дом. Он много плакал в детстве, когда видел сбитых на дороге зайцев и ежей; шмыгал носом, когда в лесополосе находил выпавшие из гнезда яйца диких птиц. Ведь больше они никогда не вылупятся. Не обретут дом. И Ким Сынмина можно убивать хоть вечность, и он никогда не придет отомстить. Ему можно вредить, его можно не жалеть, можно использовать и втаптывать в грязь. У него терпение выкованное из стали и сердце, вылитое из золота. Это сердце грабили, ломали, били, пытались разобрать на кусочки, чтобы взять себе эту драгоценность, а Сынмин просто позволял. Он был мягким, нежным, деликатным и уважительным. Никто никогда и представить не мог его в виде обозленного, ненавидящего ходячего убийцы. Ведь что ему не сделай — стерпит. Да. Это правда. Это было его худшим качеством, и Ким это признавал, но он не собирался от этого отказываться. Он не навредит в ответ, не станет уничтожать, когда это касается его. Но не когда это касается тех, кого он любит. Перезарядка пистолета щелкнула в руках, и Сынмин проверил, как тот лежит в его руке: идеальный. Полный магазин патронов, выставленный предохранитель и огромное желание мстить. — Вам придется проверить около десяти комнат, чтобы найти его, — несколько обеспокоенно напоминаем им Квак, склонившись над построенным чертежом. — Я не знаю, сколько точно у Чонсу людей, но точно знаю, что они очень сильные. — Мы схлопочем проблем, если попадемся, не так ли? — задается вопросом Чан, взглянув на чтеца, однако тот не так явно с ним согласился. — У Чонсу нет потребности вас убивать, если вы не станете его злить, — отмечает, подумав. — Но мы буквально собираемся забрать у него второй из четырех артефактов, поэтому… Да, он будет зол. Он не может отдать приказ убить свидетелей, потому что тогда весь его план полетит коту под хвост, но вот вас с Минхо… — Джисок сводит брови и опускает взгляд, давая Чану понять, что они с хранителем книги сегодня в максимальной опасности. — И на Анубиса он тоже вряд ли покоситься. Ты, пусть и человек, непонятен нам до конца. Ни мы, ни он, не знают, каким образом Осирис сбросил тебя, поэтому… Есть большая доля вероятности того, что Чонсу не станет рисковать. А еще, я хотел бы, уточнить: — глаза юноши хитро загораются. — Он может и не знать, что ты стал человеком. Хенджин непонятливо глянул на него из-под густых ресниц, скрестив руки на напряженной груди. — Я стер память очевидцам — никто больше не знает, что произошло. То бишь, источников достоверной информации нет, и кто-то может думать, что ты по-прежнему бог. Так что если ты на кого-то и наткнешься, лицом к лицу, просто… Просто сделай что-то, чтобы они поверили, что ты все еще Анубис, которому ничего не стоит убить их во мгновении ока. — Договорились, — уверенно кивает Хван, мысленно прикидывая возможности, при которых он сможет заверить недоброжелателей в том, что все еще всемогущий. — И последнее, — на конец привлек всеобщее внимание к себе, Джисок обратился четко к книжнику, повернувшись к нему и несколько замявшись под все таким же холодным взглядом. — Минхо, твоя магия в основном строится на потребности защищать книгу, правильно? Телепортация, умение залечивать любые раны, скорость, способность менять внешность, правильно? — Ли, не думая, согласно кивнул. — Отлично. Круто. Но… эм, я нашел однажды, очень давно, одну книгу, в которой тебя описали как самое невероятное существо, живущее на планете, и там в перечне твоих способностей была отмечена одна вещь, — хранитель выжидающе приподнял подбородок и даже почувствовал внутри себя интерес. — Там говорилось, что ты способен на создание крайне реалистичных иллюзий, которые возможно даже пощупать. Ли тихо усмехнулся, будто сказанный факт был чистой лестью, что подкрепляла его авторитет, однако даже спустя несколько секунд он ничего не прокомментировал. Ведь, подумал, зачем? Зачем говорить, если можно показать. — Умею, — Квак опешил, когда услышал собственный голос откуда-то из вне. Он обернулся и с чистым поражением заметил себя, стоящего рядом с камином с довольной кошачьей ухмылкой на лице. — И вот так могу, — молвила иллюзия, что так сильно была похожа на реальность, что на миг заставляла усомниться в собственной адекватности, и за мгновение вся комната заполнилась копиями каждого из присутствующих. Чана, Сынмина, Чонина, Анубиса и даже самого Минхо, когда во главе этих ненастоящих фигурок была та самая иллюзия Джисока. — Я все могу. Квак, ошарашенно раззявив рот, протянул руку к одному из фальшивых Сынминов и с осторожностью коснулся его плеча. Так нежно, будто боялся, что тот рассыплется на его глазах, однако все было совершенно наоборот: стоило его пальцам дотронуться до чужой одежды, как подушечки ощутили настоящую ткань обтягивающей черной водолазки, а под ней и чужую кожу, кости и мышцы. Чтец бросил мимолетный взгляд на Минхо и тут же вернулся к фиктивному Киму: тот изучал Квака в ответ с неким удивленным недовольством в глазах, как бы сделал это настоящий Сынмин. Юноша очень хотел что-то сказать, выразить словами восхищение, которым заполнился до самых краев, однако он растерял возможность говорить, видя, на что на самом деле был способен хранитель книги. — Это невероятно, — хватает лишь сил прошептать, отстраняясь от иллюзии, что за секунду рассеивается песком и пылью, как и остальные фигуры, включая его. — Возможно, тогда ты шанс вытащить всех целыми, если Чонсу и его люди заметят вас. Только прошу, не используй эту силу преждевременно, иначе тогда Хан Хенджун заметит тебя. — Пусть иллюзии будут крайней мерой, — пришел к выводу и согласился Сынмин, обращаясь как к Минхо, так и ко всем остальным. — Используй их только если все выйдет из-под контроля или кто-то из нас окажется в опасности. — Кое-что еще, — поднял Квак руку в знак просьбы быть услышанным. — Вы много раз сталкивались с большими проблемами и выходили из них, даже если с трудом. Поэтому, питаю надежду на то, что если вы столкнетесь с кем-то из нанятых людей, вы легко сможете обойти их или одолеть, но… Не недооценивайте Чонсу. Он уже сто лет готовится к этой схватке, и пусть он, может, считает, что вы не станете заглядывать в его дом без приглашения, если и произойдет так, что кто-то из вас окажется с ним лицом к лицу, я попрошу тебя, Минхо, об одной вещи: не ввязывайся в бойни и просто наблюдай все это время со стороны, особенно за ним, а если он надумает на кого-то напасть лично — создай иллюзию меня и поддавайся ему пока все не выберутся. — Ты же понимаешь, что это звучит странно, и я тебе не доверяю? — сощурил хранитель глаза и откинулся на стену, поглядывая лишь изредка на чтеца, который, разумеется, все это знал. — Да, — на выдохе. — Понимаю. Но ты в той же мере понимаешь, что у вас только два пути: или послушать меня или идти вслепую. Минхо придыхательно рассмеялся, со стороны напоминая душевно больного. Он хорошо умел придерживаться этого образа, хорошо умел строить их себя сумасшедшего дурачка, внутри будучи глубоким и размышляющим. Он собьет с толку противника и нападет, когда тот будет над ним смеяться. — Пусть будет по твоему, — Ли вяло наклонил голову к плечу, будто в его шее не было позвонков, и приблизился к Джисоку. — Но знай, если ты пытаешься нас подставить, я вернусь с того света и живьем вытащу из твоего тела все органы и заставлю съесть. — Идет, — Квак без капли страха или скрытых намеков протянул хранителю руку для пожатия, давая знак о том, что в шутку сказанные слова могут стать их настоящей сделкой. Книжник окинул чужую ладонь взглядом, в котором плясало буйное море, и заглянул чтецу в глаза. Он был готов признать себя слепцом, нуждающимся в собаке-поводыре, но кое-что действительно в этом взгляде было не таким, каким было раньше. Минхо не был тем, кто мог читать людей, и не претендовал на звание эмпата, однако ему не нужно было даже магии, что плыла в его венах, чтобы заметить, как сильно Джисок желал, чтобы победили именно они. Загадок с каждым мигом становилось все больше. И Минхо не меньше других хотел услышать на них ответы. Поэтому он пожал чужую руку. — Джиа давала знак? — задался вопросом Чонин, когда комната погрузилась в неприятную тишину. — Да, — Чан победно ухмыльнулся, поглядывая за окно, за которым уже стемнело. — Она прислала пару снимков и к ним отчет. Церковь охраняет по периметру трое, они сменяются каждые два часа, чтобы не вызывать подозрений и не казаться странными в глазах прихожан и прохожих. Если наблюдения правильные, пересменка как раз планируется через десять минут, так что нам стоит поторопиться. Изнутри все кажется обычным: все работают, священники проводят службы, посетители храма обычные люди, однако среди них, особенно среди персонала, заметны и подозрительные кадры, их около пяти человек. Джиа попыталась проникнуть внутрь собора, в комнаты, личные чертоги и залы для хора, однако ее ловили каждый раз и не пропускали. Я… Я не знаю где, но она умудрилась раздобыть какую-то бумажку, которая подтверждает, что она — член церковного хора, хотя даже после слов, что сегодня у коллектива репетиция, дежурный ее не пропустил. — Тогда церковь точно под контролем Чонсу, — Джисок уныло прикрыл глаза. — Ничего, — Чан смело принялся подбадривать. — И не с таким справлялись. Она будет вести нас по твоему плану, если кто-то заблудиться, к счастью, мы успели создать электронную копию. Так что… — ведьмак закрепил на руке кожаную перчатку потуже и поправил рукав черной мотоциклетной водолазки, улыбнувшись. — Пожелай нам удачи.

***

Джиа присела на корточки, останавливаясь на самой вершине колокольной башни. Эта постройка удивила ее своей высотой, когда девушка, буквально попала в современный мир из конца девятнадцатого века, когда колокольни церквей не были столь огромными. Впрочем, как она отмечала, тут для нее нашлось много удобных интересностей, из которых она выделила хорошо оснащенный бинокль. Взяв его у Чана, разумеется, спросив разрешения, Бан уже тогда понял, что больше у себя его не увидит, однако мысль не была грустной — для Джиа подобного жалко точно не было. Особенно, когда жертва была оправданной: Юн наблюдала за жизнью церкви после ее формального закрытия. Но все хорошо знали: как только наступает ночь, глаза того, кто жил в темноте, открываются. Вечерний воздух наполняет легкие. Девушке ничего не стоило взломать ворота и незаметно проникнуть на территорию, после вскрывая двери, ведущие к винтовой лестнице, а та — на вершину башни. Она усмехалась, когда думала о том, почему же уже «вторая» ее жизнь, что пусть было не совсем так, сосредоточена вокруг какой-то церкви. В прошлом это было, несомненно, церковью Чонина, сегодня это логово ведьмака Кима Чонсу. И она следила за этим огромным зданием в оба глаза, потому что знала, что сегодня это значит много. Значит много для Сынмина. А Сынмин значит много для нее. Джиа сглотнула. Оставаться наедине с собой было, в какой-то мере, ее ошибкой; и все же, ничего поделать было нельзя. Ей требовалась тишина, темнота и скрытность, чего можно было достичь, обычно, лишь будучи один на один с собственной тенью. Но как бы сильно она не преследовала мертвую тишь, мысли нагло и бесстыдно ее нарушали. Потому что их было много. Слишком много, чтобы просто закрыть на них глаза. «Почему я жива?» — проводница не задала этот вопрос никому, потому что и так понимала: ни у кого не было ответа. Даже у самого Анубиса. Она провела в Забвении столько времени, чтобы разобраться с собственными чувствами и грехами, в одиночестве, в компании своего голоса и, максимум, поющих птиц. Тени избегали ее, не хотели говорить. Последние годы она стала частой гостей гор, в которых они обитали, однако те, как только замечали силуэт Юн, терялись среди деревьев, холмов и бликов света. Девушка знала, за что платила своим одиночеством. Знала, что отбывает здесь свой срок вместо тюрьмы, куда должна была попасть. Забвение, которое было ее миром в виде осенней теплой поры в кленовом лесу рядом с красивым ручьем, не было ее адом, даже если ей было одиноко. Она знала, что сколько бы времени не провела здесь, это не ад и к аду даже близко не лежало. Возможно, вскоре она бы попала именно в пекло. В огонь. Она сделала достаточно, чтобы оправдать этот выбор Анубиса, однако Джиа себя осекала: выбор делал не он. Выбор делало ее сердце, бог лишь судил. От него не зависело ничего из того, сквозь что проходят души, и когда Юн задумывалась о том, что готова проклясть его за то, что она оказалась здесь, девушка возвращалась к этой мысли и снова повторяла себе: «то, что я здесь — моя проблема, в которой виновата только я». Но кто-то вытащил ее оттуда. Кто-то схватил ее душу и вышвырнул в мир живых, заставив открыть глаза в теле девушки, в воспоминаниях которой Джиа нашла лицо Ким Чонина. Своего Ким Чонина — друга, с которым она прожила столько лет; человека, боль которого она видела и с которой сама справиться не смогла. И когда с этим грузом не справился он, когда он потопил себя в море, парень не знал, что Юн стояла на берегу. Она выбежала туда, когда не увидела из окна прибережного домика лодку. Он не слышал, как она кричала его имя. Не видел, как она бросилась в море, потому что уже провалился в волны. Чонин никогда не узнает, что Чан вытащил девушку из ледяной воды и, позвав Минхо, бросился в море сам. Он до последнего верил, что ему удастся спасти его. Спасти хотя бы одного из них. Но когда Чонин был вытащен на сушу, он уже был мертв. Холоден и бледен. Кожа, как луна, ладони, точно камни. И каждый раз, засыпая, Джиа видела это снова и снова. Она думала о том, видит ли Сон Юци ее сны? Она бы ей этого не пожелала. Не пожелала бы вовсе быть плененной внутри собственного разума, засыпая там, в тишине, когда над ее телом руководила столетняя воровка, когда-то ставшая самым близким другом свидетелей, которых однажды она потеряла. И больше всего на свете, за годы, проведенные в забвении, Джиа мечтала снова увидеть их лица. Обнять. Сказать, что скучала. Да, она правда очень сильно скучала, но говорить, почему-то об этом, боялась. Игнорировать эти мысли проводница находила чем-то разумным: так привязываться получалось меньше, нежели когда она признавала перед собой, что готова заплакать от чувства встречи впервые за столько лет. И, что куда хуже, она могла наблюдать за тем, как ее привязанность, ее дружба со свидетелями, что пронеслась сквозь век, разрушила то, что было выстроено в этом столетии. Юн не хотела становится причиной, по которой Ли Феликс — весьма странный, неполюбившийся ей, но несмотря ни на что ответственный проводник, будет считать себя заменимым. Но нет, он незаменим. И она здесь со всеми остальными, чтобы доказать это. — Проверка связи, — проводница подносит рацию к лицу и внимательно вглядывается вдаль, проверяя периметр. — Все работает, — отзывается на проводе Чан. — Джиа, как слышишь? — Все отлично. Пересменка ожидается через четыре минуты, вы готовы? — Да, — девушка слышит в родном голосе хранителя завидную долю уверенности. — Телепортируемся. Она кивает сама себе, присаживаясь на пол и, поднеся бинокль к лицу, рассматривает все вокруг. — Готовы? — ведьмак бросил взгляд на всех. По его просьбе они встали в круг, чтобы безопасно и быстро вместе перенестись в заранее выбранное место. Бан с заметной долей заботы и даже беспокойства взглянул на их небольшую компанию: свидетели, они с Минхо и падший бог. Да, такой была его команда по спасению мира. Спасению Ли Феликса. Ведь да, Феликс был миром. Анубис чувствовал себя несколько некомфортно в выданной ему Чонином одеждой: черная водолазка и весьма удобные штаны карго с большим количеством карманов, в одном из которых была рация. А на поясе с кобурой — пистолет. Хенджин не упомянул, что не умеет стрелять, но он видел, как делают это другие, поэтому надеялся на зрительную память или непотребность стрелять вовсе. Однако он старался об этом не думать. Парень просто хотел забрать Феликса домой, обнять его, поцеловать. Да, все сердце заполнилось неистовым желанием поцеловать проводника и Хенджин наверняка знал: он не выйдет из собора, пока не найдет Ли. — Тогда вперед. Чан коснулся плеч свидетелей, что стояли по бокам от него, и те, в свою очередь, соединили руки с Минхо с одной стороны и с Хваном с другой. Вмиг их фигуры рассеялись в тихом порыве ветра, оставаясь в воздухе вяло летающей пылью, что стала для Джисока, оставшегося тут, компанией. Квак, отойдя от центра комнаты и сев в одно из кресел, глубоко вдохнул. Он слышал запах свеч с лавандой, что были зажжены им же с разрешения Чана на камине, и старался не думать о том, что что-то может выйти из-под контроля. Все получится. Джисок это знал. В голове, что гудела от постоянной работы, мыслей и разговоров, осталась только одна проблема: чтецу было невероятно беспокойно оставаться одному в этом огромном доме, будто в каждом углу прятались демоны, лишь выжидающие, когда юноша останется один. Он знал, что это не правда. Знал, что даже если его глаза увидят тень — она будет игрой его разума и света. Это все будет не по-настоящему. Понимание того, что подобный страх и поведение не было нормой, Джисок со слезами на глазах оказывался на пороге вывода: он действительно сошел с ума, и избавление от голосов мертвых не означало отмену всех последствий их пребывания в его голове. Это неотвратимо. Его собственное сознание пугает, заставляя чувствовать тревогу; оно шепчет, что они сзади. Джисок знает, что сзади никого нет. Но он все равно это чувствует. Страх.

***

Чонин выглянул из-за лавочки, одной из тех, что стояли в сквере и кивнул Сынмину. Они разделились: Чан и Хенджин обошли собор, готовясь войти со стороны востока, а на свидетелей оставался черный ход, выходящий на север. Роль Минхо оставалась неизменной: он держит с Чаном связь и в самом крайнем случае пускает в ход иллюзии. На проводе так же висела Джиа, оставаясь на колокольне. Непривычно было пользоваться рацией, еще непривычнее ощущался факт, что она подсознательно знала, как ту использовать. Хотя на деле знала это только Юци. Чан объяснил ранее, перед тем, как отправить всех собираться: они не смогут поддерживать ментальный контакт. Тогда ни Чонин, ни Сынмин не смогут позвать хранителей на помощь; разве что, используя рацию. Ведь стоит им подать хоть малейшую магическую активность — конец. Их раскроют за долю мгновения, высчитают их место нахождения, и вся миссия будет сорвана. Сегодня они люди. Это сильно завязывало руки Чану, однако он обещал себе, что ни при каких условиях не станет пользоваться способностями, даже если его попытаются убить. Договор был заключен: магия только в виде иллюзий. — Внимание, — прозвучал из рации голос Юн. Она задержала дыхание, прищуренным взглядом пристально глядя в бинокль. Оставалась минута. Долгая, тягучая, противная. Она истекала в ее венах, и стоило мужчинам, что охраняли храм, уйти в глубину собора с улицы, проводница тут же схватилась да коммуникатор: — Пересменка есть, все быстро внутрь. И они, чувствуя, как уши закладывает от адреналина, ломанулись вперед. Местность была открытой, Чонин оценивал все, как на учениях в академии. Их видно буквально ото всюду, когда путь к церкви лежал через широкую площадь. Следуя через нее по диагонали, вскоре они с Сынмном оказываются у нужного входа, который, чего они точно не ожидали, оказался открыт. — Почему здесь открыто? — шепчет Ян скорее себя, нежели старшему, однако тот все равно отвечает: — Может, они всегда открыты? Или нам повезло? Следователь знал: удачно найти бесплатный сыр можно только в мышеловке, и он понимал, что не готов становиться жертвой в лапах огромного кота по имени Ким Чонсу, просто потому что Ян устал от самоуверенных темных колдунов в своей жизни. И он давал себе обещание, что не даст этому фанатику выиграть. Как только им удалось оказаться в зоне алтарей, свидетель знал: игра началась. Тишина. Чонин движением руки указывает вперед, и Сынмин двигается вдоль стены, прислушиваясь к каждому шороху вокруг. Темнота. Глаза медленно разглядывают здание изнутри, но уши, что никогда его не подводили, говорят о том, что вокруг пусто. Они выучили план, знали, куда им двигаться. Джиа завела их внутрь, но теперь они сами по себе в этой непроглядной тиши, которая насквозь пронизана магией, которой они, увы, воспользоваться не могли. — Мин, — Ян дергает старшего за руку и привлекает внимание, присаживаясь. Сынмин вовремя понимает намек и падает на корточки, прячась за углом, когда за миг через коридор расслабленно проходит один из охранников водного ведьмака. Благо тот идет дальше, уходя в глубину церкви. Стоит тишине вновь воцариться в холле, Чонин едва заметно шепчет: — разойдемся. Ты пойдешь прямо, к комнатам восемь и девять, я уйду налево, к четвертой и пятой. Ким, не желая создавать лишнего шума, только кивнул. Глаза медленно привыкли к темноте, реагируя на слабо падающий через окна уличный свет, что преломлялся сквозь витражи и разноцветные стекла. Они прокладывали путь по дорогим ковровым дорожкам и уводили в темноту, однако на этот раз Сынмин ее не боялся. Он был намерен собственноручно напугать всех демонов до полусмерти и возглавить ночные кошмары, что преследовали его по пятам. Чонин теряется позади. Краски блекнут, смешиваются во взгляде, однако Сынмин идет дальше, мысленно держа перед собой план. Коридоры путаются между собой, плывут, точно под водой, однако Киму немного некомфортно думать о воде прямо сейчас, зная, что он буквально бродит по подчиненным владениям того, кто с водой на «ты». И, возможно, пианист обвинит себя в том, что как только он осек себя на этой мысли, мир содрогнулся от предштормового грома, озарившего небо яркой молнией. Дерьмо.

***

Хенджин успел пожалеть о том, что ни слова не молвил о том, что, на самом деле, понятия не имеет, как работает оружие. Все это пистолеты, пули, магазины, разбросанные по столу, понятия предохранителя и цели — все прошло сквозь него пустым звуком и оставило в недоумении, но попросить повторить Хван не осмелился. Кажется, вскоре ему придется пожинать из этого свои плоды. — Эй, ты! — голос, разнесшийся по холлу, был пугающе незнаком. Ну, все, — успел подумать, — привет, смертная жизнь. Успев попрощаться со всеми, кого неостановимо любило большое сердце, Анубис забыл о том, что напоследок сказал ему Джисок. Кто-то может не знать, что он больше не бог. Мысль ударилась об тело током и заставила шестеренки зашевелиться быстрее, чем успел бы как-либо среагировать его преследователь. И Хван, глубоко вздохнув, резко обернулся. Сделать что-то, что уверит всех в том, то он все еще бог, способный на все — пусть будет так. — Смертный... — Анубис шепчет хрипло и изо всех сил закатывает глаза, наклоняя голову и прячась под тенью, дабы взгляд чужой на его лице видел только пару пугающе глубоких белых глаз. И вмиг темнота засветилась яркой вспышкой серебристого сияния: небо раскололось молнией, блеснув на фигуру бога и подняв его тень высоко по стенам. — Смерть идет по твоим следам! — во все горло завопил Хван и разбросил руки по сторонам, поднимая их к небу. — Я — твоя смерть! — и гром прозвучал над их головами, приукрашая голос кровожадным оттенком, что прокрадывался в самую душу. Телохранитель, ноги которого задрожали, ахнул, почувствовав, как задергалась нижняя губа. — О, боже... — голос его сорвался. — Анубис... Это Анубис! — Твоя жизнь конечна! — низко рычал в его спину Хенджин, задирая голову высоко к многометровому расписанному потолку. — И я погублю твою душу, поддавая ее вечному огню! — Бегите! — заволал мужчина на всю церковь. — Это Анубис! Выронив пистолет, тот ломанулся со всех ног куда глаза глядят, крича предупреждение то ли другим охранникам, то ли самому себе. Молния вспыхивала на небе и рассыпалась серебряной пылью около его ступней, падая с грозовых облаков мысленным дождем, а гром, идущий за ней следом, заставлял недоброжелателей подпрыгивать выше собственной головы от страха. Мужчина убежал. Эхо осталось в зале от его шагов, по окнам затарабанил дождь. Хенджин устало уронил руки вдоль тела и скривил губы в усмешке. — Дурак. — Эй, Хенджин! — Хван и сам испуганно подпрыгнул, услышав за спиной зов. — Ты чего тут устроил? Бог прищурил глаза, разглядывая за одной из колон вокруг фигуру полусогнутого Чонина, поманившего его к себе рукой. Старший, последний раз оглянувшись, быстро подбежал к следователю. — Он поверил, — раскрыл он широко глаза и засуетился. — Но не факт, что поверят остальные. — «Погублю твою душу, поддевая огню»? — держался младший на волосинке, дабы не засмеяться. — Ты хоть иногда говоришь так? Хенджин принялся настойчиво мотать головой: — Никто в здравом уме так не говорит. Даже мой отец. Чонин шлепнул себя ладонью по лбу и прикусил губу, дабы не раскрыть их еще больше своим неудержимым хохотом. Хван выиграл им время, отвлекая преследователей и, возможно, отгоняя их далеко, однако это создало много шума, на который могли сбежаться нежданные гости. — Медлить нельзя, — Ян с холодной серьезностью кивает старшему на две двери, что располагались на другой стороне широкого холла: тот был поделен на сектора квадратными столбами, украшенными сверху гипсовыми фигурами божей матери и других персонажей из библии. Хван понимает его быстро. Они разделяются, перебегая помещение в темноте под шум льющегося дождя, что становился только сильнее с каждым вздохом. Чонин добирается первым, тут же дергая за ручку, однако впервые что-то идет не так. Дверь оказывается закрытой. Голова пустеет так быстро, что свидетель даже этого не замечает. Его не должно было удивлять то, что какая-то дверь в церкви была закрыта в ночное время, когда в соборе никого не было, однако внутреннее чутье подсказывало: если замок заперт, за ним всегда что-то прячут. Так воспитатели в детском доме запирали ящик с конфетами на ключ. Так в академии закрывали на замок комнату с моделями оружия, которые, если сильно захотеть, можно сделать боевыми. Так Сон Юци закрывалась в ванной и сидела там часами на пролет, потому что они слишком много ругались. Все замкнулось в голове следователя, подтолкнув его быстро вынуть из нижнего кармана штанов отмычку и за считанные секунды открыть механический шифр. Щелчок. Двери отпираются, впуская Яна в кромейшую темноту. Он много раз с ней сталкивался. Он много раз поддавался ей и становился ее частью, но впервые, глядя в ее холодные глаза, он ощутил, что та могла быть опасностью. Перед ним открывается коридор. Это какое-то подсобное помещение, ничем не примечательное и простое в своем строении, и, наверное, Чонин бы даже ушел, счев все бессмысленным, если бы в самом конце, за поворотом, он мимолетном не заметил бледное свечение. — Хенджин, — парень зовет несознательно, тихо. Анубис не откликается и не приходит. Он проверяет вторую комнату и не слышит его, оставляя тут наедине, а значит, Чонин должен зайти дальше сам. И пусть. Он доберется туда. Пистолет направлен вперед, предохранитель опущен вниз. Просвечивая путь фонариком, следователь продвигался неспеша и очень осторожно: превалировало чувство, что все вокруг было одной сплошной ловушкой, которая ждала его здесь с самого рождения. Ян был тем, кто ловил людей и расставлял сети, наблюдая за тем, как жертва медленно и неизбежно приближалась к помеченному крестом месту. Он гадал: наблюдал ли кто-то так за ним? Смотрел ли сквозь стены? Выжидал, когда его нога ступит дальше и навсегда завязнет в этой трясине? Что же, тогда он выколет своему хищнику глаза. — Феликс, — жаркий шепот сорвался с губ так неожиданно в миг, когда любая осторожность покинула его тело, до отказа наполнившееся страхом и чувством оправдавшейся надежды. Ли был жив: об этом Яну сообщила тяжело вздымающаяся грудь проводника, который был подвешен за руки к потолку, безвольно свисая. Он был без сознания: в глубоком сне или что-то по-хуже — Чонин более чем точно не хотел об этом думать. Запястья грубо натерли ремни, продетые через кольцо в потолке, которое тихо зазвенело, когда Ян, достав из пояса нож, резким движением оборвал крепление, позволив безвольному телу упасть на его плечо. — Феликс, очнись, — просьба граничит с мольбой, однако ничего в ответ свидетель не слышит. Руки типографа холодные, пульс на шее болезненно медленный. — Прошу, услышь меня, Феликс, ну! Чонин быстро кладет того на землю. Пол холодный, твердый, младший падает на него коленями и проводит по чужим ребрам пальцами. Фонарик, отложенный в сторону освещает помещение, которое в самом конце, где и был сдержан проводник, расширялось в целую комнату. Здесь не было почти ничего кроме нескольких стульев, сложенных без дела ковров и пыли, что летала вокруг и щекотала нос. Ян морщится и внимательно оглядывает старшего, благодаря небеса, когда видимых травм и следов побоев на чужом теле не обнаруживает. Может быть, Ким Чонсу не позволил бы как-либо вредить такой важной находке, да последние дни Чонин больше ни в чем не мог быть уверенным. И это разбивало сердце. Ранило. Потому что Феликс не просыпался и не реагировал, продолжая пребывать в бессознательном состоянии, не поддаваясь никаким провокациям со стороны блондина. И выхода не было — следователь закинул относительно легкое тело на плечо и, выдохнув, встал, подбирая фонарик и выбираясь. Им нужно выбраться отсюда. Как можно скорее. — Я нашел его, — парень спешит проговорить заветную фразу в рацию и быстро выйти в холл, откуда бы они быстро нашли выход вместе с Хенджином. Однако все же не могло закончиться так просто. Да, не могло. А Чонин уже успел на это понадеяться. — Бросай его, — Ян чувствует, как кровь в его жилах замирает, когда вместо пустоты его встречает один из охранников. С пистолетом, направленным четко на него. Парень действует на автомате, когда поворачивается к незнакомцу боком так, чтобы тело Феликса было почти полностью защищено им со всех сторон. — Не двигайся! — рычит тот на непредвиденное движение. — Тише, я стою, — не отпуская Ли, Ян поднимает в мирном жесте только одну руку, второй обхватывая чужие ноги на своем плече. — Оставь его, — мужчина кивает на пленного и ступает на шаг ближе. — Оставь его здесь. — Нет, — ответ вырывается сам собой, однако Чонин все равно не жалеет. — Он наша добыча. Этот фанатик очень хорошо заплатил за его охрану, — гадкая усмешка касается искусанных губ вооруженного и Чонин ощущает, как сильно его тошнит от этого противного типа. — Так что если я его просру, он снесет мне голову. Что же, из короткого монолога следователь сумел сделать уже несколько выводов. В первую очередь, разумеется, он по-прежнему отмечал то, что находился под прицелом, и эту проблему трудно решить, но помимо того он понял и кое-что другое: наемниками Чонсу были не только обладающие магией, но и простые люди. И наживались они на этом достойно. И получали они по шапке тоже достойно, если что-то шло не так. Оставался последний сделанный вывод: Чонин понятия не имел, как выйти из ситуации, но Феликса он был намерен отдать исключительно через свой труп. Да, их отношения были совсем далеки от идеала, но это абсолютно никому не давало права причинять вред его проводнику. И блондин заставит их всех за это поплатиться. — Давай договоримся, — Ян даже близко не представляет, что собирается предлагать, но попытка должна быть предпринята. — Чего ты хочешь? Охранник отвечает ему не сразу, будто правда задумывается. — А что ты можешь предложить? Что же, свидетель такой подставы не ожидал. Ход на опережение всегда было его тактикой, но когда кто-то делал так же в ответ, он спешил назвать это жульничеством. — Я могу пообещать тебе место в вечном раю, — мягкий голос послышался со стороны и когда следователь понял, что Хенджин снова вошел в образ, он вспомнил, как же сильно любит этого падшего бога. — А ты кто такой еще? — телохранитель разрывается между ними, не зная, на кого больше стоит направить пистолет. — Я — твой шанс получить визитку в чертоги небес, откуда боги наблюдают за тем, как их создания грешат. Чонин поджимает губы и кидает быстрый взгляд на Хвана. Наверное, если они выберутся отсюда живыми, он расскажет ему, как же сильно тот переигрывал. — Я — Анубис. Ян почти невыносимо закатил глаза. Старший сказал это так пафосно, что поймать на лжи его можно было уже в эту секунду, однако вооруженный, почему-то, все еще смотрел на него с темным интересом, но заметной долей недоверия. — И что ты можешь мне предложить? — раздумывает, глядя на Хвана внимательно. — Сколько раз ты убивал, смертный? Много? — в ответ охранник лишь неуверенно хмурится. — За каждую сгубленную душу ты волен поплатиться сотней лет горения в огне, что никогда не потухает. Однако если ты отпустишь нас с этим пленником, я могу пообещать тебе, что Боги простят тебя за каждый твой жизненный грех. И, может быть, тот очень хотел ответить, даже наверняка хотел бы согласиться; впрочем, он не успел. Кто-то оказался быстрее. «Кем-то» оказался огнетушитель, брошенный со стороны в голову так быстро, точно и незаметно, что Чонин даже успел испугаться. Телохранитель вскрикивает, принимая удар лицом и, не успевая увернуться, падает на красивый пол с заметным грохотом. Небольшой красный огнетушитель с приклеенной инструкцией откатывается дальше по ковру к ногам Хенджина и тот удивленно выгибает бровь, начиная думать о том, что «орудие» было брошен из тени самим Ра. Но все было несколько не так, когда из той самой тени беззаботно вышел Ким Сынмин, вяло мотая головой. — Боги простят... — повторяет он ранее сказанную Анубисом фразу и усмехается. — А я обеспечу с ними встречу. Глаза пианиста от валяющегося в кривой позе на полу тела быстро перекидываются на напарников, а главное — на Чонина. Чонина, который, будучи целым и невредимым, держал на своем плече сонное тело. — О, нет… — дрожью слетело с губ, когда за миг Сынмин оказался рядом. Он не был готов к тому, что самые страшные сны станут реальностью. — Нам нужно выбираться отсюда, — Ян хватает его за лицо свободной рукой, зарывается в волосы, отвлекает тихим голосом и Ким теряется среди него, вновь ощущая пол под ногами. — Да… — он потерянно кивает. — Да, точно. В руках быстро оказывается рация. Короткое сообщение о том, что они идут на выход повлекло за собой такой же скорый ответ Юн: она ждала их, следя за тем, чтобы на улице никто не появился. Она прокладывает их путь безопасностью, служит проводником их бессмертным душам, когда настоящий напарник был во сне, шагая по царству, из которого, может, никогда не найдет выхода. И когда в лицо бьет прохладный воздух, полный запаха ночи и дождя, что оседает на волосах, Чонин думает только об одном: — Джиа, а где Чан?

***

Бан может полностью отречься от магии в своей жизни, может отказаться от нее и заставить себя забыть все заклинания, что были вырезаны на той стороне его разума навечно, но он продолжит чувствовать ее. Продолжить видеть, как она заполняет собой все пространство в местах, где обитали ее дети. Так он мог видеть, как центральный алтарь церкви — огромное помещение, разделенное на длинные полоски пространства колонами с высоким иконостасом на южной стене и странным, непривычным для такого места, золотым гробом — было полностью захвачено магией. Воздух дышал ею. Задыхался в ее излишке. Вдыхая, Чан чувствовал, как его легкие заполняются частичками чужеродной энергии, а выдыхая, мог наблюдать, как она искриться вокруг него. Здесь было слишком много магии. Неприродно, аномально. Все можно было бы скинуть на уже известный факт: Ким Чонсу был могущественным, крайне умелым в использовании своих конструктивных способностей, которые он превратил в силу разрушения, но хранитель знал — это не было причиной. В этом здании, в этой комнате, было что-то большее, чем просто людская магия. Нечто, что было нечеловеческим. Чан огляделся вокруг, прищуривая зеленые глаза и задерживая дыхание, чтобы попытаться мысленно исчезнуть отсюда хотя бы на миг. Так, он мог ставать всего лишь наблюдателем. Всего лишь кем-то, кто смотрел из вне. Тогда истина открылась перед его взором: над головой и под ногами витала мерцающая пыль. Она искрилась, как огненные брызги, переливалась на томном свету, что пробивался через дождь, и просто витала серебряной пыльцой около него. Так выглядела магия. Так выглядела сила, которая жила в этом зале и была более нелюдской, чем ведьмак мог себе представить. И, возможно, у Чана был только один шанс понять, что за чертовщина начиналась в этих стенах. А объяснение находилось только одно: гроб. Гроб, которого тут быть не должно. — Чан, — эхо незнакомого мужского голоса прокатилось по потолку и упало вниз резким осознанием необратимого. Его заметили. Ноги вжимаются в пол, руки стискиваются в кулаки, но хранитель держит себя в узде, не позволяя ни намеку на магии появиться в его теле. Он должен оставаться нейтральным. — Как неожиданно видеть тебя здесь, — в словах слышится ехидная улыбка и Чан на подсознательном уровне начинает понимать, кто именно с ним говорит. Ведьмак оборачивается, крутиться на пятках и, быстро вычислив, откуда исходил голос, поднимает голову ввысь, успешно натыкаясь на сидящую на корточках на выступе иконостаса темную фигуру, полностью покрытую скошенной тенью. Изгибы скрывал под собой длинный плащ, а балахонистый капюшон — лицо. Однако даже сквозь него Чан мог увидеть на чужих губах усмешку. Их глаза пересекаются. Наверное, это явное начало боя, однако Бан все еще хочет свято верить, что все выйдет решить мирно. Как-никак, ему просто нужно отвлечь и выиграть для других время. Мужчина в плаще тихо смеется, неотрывно глядя в светящиеся бледным теплом зеленые глаза древнего ведьмака, и за миг спрыгивает на пол, приземляясь на тот без единого шума — только коричневые ботинки едва шоркнули по плитке. Да, Чан определенно знал, кто именно стоял перед ним. — Я надеялся, ты пригласишь меня сам, — хранитель выгибает бровь и складывает руки перед собой, показывая: в них нет оружия. — А когда тебя не приглашают, ты всегда проникаешь в чужой дом без спроса? — Бывает, — он беззаботно пожимает плечами, но за миг становится отстраненным от любых любезностей: — Особенно, когда похищают моего друга. И снова усмешка из-под капюшона. Что же он никак свое лицо не покажет, что же никак не сверкнет голубыми глазами, полными магии и не покажет, кто здесь хозяин? Чан ловит себя на мысли, что только этого и ждет, а когда руки парня наконец тянутся к плащу, он просто выжидает. Ведь вдруг под капюшоном окажется совсем не тот, кого Бан собирается увидеть? Однако мысль оказывается не совсем правдивой. Это взаправду был он. Тень скользит по молодому лицу, совсем не походящему на то, что его обладателю порядка тысячи лет. Чан прищурился, расслабленно повел бровями и на секунду подумал о том, что за столько сотен лет, черты прежде знакомых людей смылись из его памяти, включая юного Кима Чонсу, однако сейчас, глядя на этого зрелого мужчину, хранитель мог узнать в его чертах того самого неусидчивого мальчика. — Ты вырос, — мимо дела констатирует. — Люди способны на такое, — Ким дернул щекой, отведя взгляд. — Ну, вдруг ты не знал. — Знал, — усмехается, — но не думал, что ты будешь жив спустя столько времени. Почему решился стать бессмертным? — Захотелось, — Чонсу говорил с ним спокойно, будто по душам; казалось, они не стояли на невыгодной территории, а просто встретились совершенно случайно среди миллионов жизней, через которые прошли. — Мир так уникально менялся, с каждым веком все быстрее, что я не смог устоять и продолжал жить. Бан закивал согласно. Да, ведь младший был прав, и зеленоглазый не мог с ним спорить. Возможно, глядя на того Чонсу, который предстал перед ним сейчас, и вспоминая того Чонсу, которого часто наказывали за излишнюю активность и непослушание в детстве, Чан впервые за очень долгое время задумывался о том, сколько же на самом деле прошло времени. Века. Он прожил века и прожил их рядом со свидетелями и Минхо; время сделало из них самых дорогих для него людей, а прямо сейчас Ким Чонсу, который вырос из глупых детских проделок, был им угрозой. — Я не хочу с тобой драться, Чан, — голубые глаза меркнут; радужку заполняет привычный темно-карий оттенок, сигнализируя ведьмаку о том, что младший колдун отпустил магию и оставил ее где-то на дне своей душу, мысленно капитулируя. — И не хочу вредить кому-то из вас. — Да что ты? — Бан слишком сильно показывает, что не верит, пусть делает это несознательно. Такой трюк с глазами ему не под силу по одной очень просто причине: Чонсу был способен к магии с самого рождения, когда Чан родился человеком и всего лишь обучался ей с первого запомнившегося дня. Его глаза становились обычными, карими, исключительно когда он терял способности, то бишь, когда его приструняли сосновым хворостом. Хранитель не боялся, что тот окажется сильнее его — он просто это знал. — Если бы ты правда не желал свидетелем вреда, ты бы не планировал того, что планируешь. Чонсу виновато закусил губу, но, разумеется, стыда и не подумал ощутить. — Давай договоримся, — выдавливает сжато, резко, но честно. Присутствовало чувство, будто водный ведьмак действительно искал способ прийти к компромиссу, хотя старший был убежден, что такового не существовало. — Я отдам вам проводника. Бан заинтересованно склонил голову к плечу и засмотрелся на Кима взглядом, полным удивления. Неужто он был готов отдать человека-артефакта? Да, это было реально, однако хранитель рационально оценивал сложившуюся ситуацию, в которой, глядя на все, оставался только один вопрос. Что он попросит взамен? — Я отдам его, — видя, что доверия его слова не вызывают, Чонсу, приподняв брови, кивает и продолжает говорить, опустив голос на полтона: — Я не стану убивать его, но заберу частицу. Оживить его даже без нее вполне реально, и зуб даю, ты в курсе. — Допустим, в курсе, — Чан, не показывая эмоций, выслушивает. — Но и мне от тебя кое-что нужно. Да, именно этого старший и ждал. Ответ. Чонсу очень хотел себе что-то в ответ, даже если изначально пытался это скрыть. Вероятно, он наделся, что Чан не обратит внимания, и, будучи одержимым идеей просто вернуть Ли Феликса в целости и сохранности, пойдет на любые уступки, однако он молчал. Просто стоял, сверкая этими озерно-зеленоватыми глазами и молчал, ожидая, какую же цену озвучит колдун. Что же, не дождавшись никаких «я отдам тебе за Феликса весь мир на ладошках», ведьмак немного помялся, расстроившись, и, вдохнув, в конце концов произнес это вслух: — Верни мне Джисока, — Бан знал, что все закончится этим. Знал, что чтец скрывает то, что они должны были знать. И внутри, глубоко внутри себя он жалел, что все выплывет именно так. — Верни мне моего спутника.