Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Спутник. Тот, кто связан с другим красной нитью, капиллярами обвивающей сердце. То билось лишь за счет мысли: сквозь тьму, что накроет собой века и заберет миллионы жизней, эта красная нить поможет отыскать путь домой. Тот, кто отыщет в потемневших от ненависти глазах свет и не поверит никому, кто скажет, что в любимых очах больше нет солнца. Спутники. Части друг друга. Две половины спаянного золотого кольца, что было вылито из раскаленного ядра звезды. Последней звезды, которая останется на небе, даже если оно полностью затянется дымом. Через сотни галактик, через тысячи световых лет, через пролетающие смертельным градом астероиды — побороть все, лишь бы снова увидеть его глаза. И Квак Джисок был его спутником. А значит, где-то за гранью ощутимой реальности Чан потерял надежду на то, что Чонсу остановится. Старший ведьмак вздохнул. Почти беззвучно, однако на вид его тело мгновенно ослабло. Он не хотел драться, не хотел противостоять Чонсу конкретно в этот момент, когда в голове твердо засела мысль о том, что, возможно, что-то выйдет исправить. Что-то получится изменить. Может быть, компромисс, о котором говорил младший, существовал, и был где-то на поверхности, просто их глаза оказались ослеплены темнотой, что просачивалась в кости. Чан с прискорбием осознал, что был никудышным воином: он искал мира чаще, чем искал битвы. Кто-то бы, несомненно, нашел это уникальной чертой, которую стоило бы иметь всем ведьмакам, но прямо сейчас Бан стоял посреди этого зала, смотрел в нахмуренное лицо, что медленно искажалось в злой улыбке, и понимал: он слабак. — Он не сказал тебе об этом, — Ким негромко хмыкнул, выгнув бровь. — Нет, — ответил коротко, даже не пытаясь скрыть того, что глубоко в душе почувствовал, как сильно расстроен. — Не сказал… — Делай выводы, Чан. Сколько я себя помню, ты называл себя его самым верным, лучшим другом, а что сейчас? — Чонсу скучно потоптался на месте и, сложив руки за спиной, принялся накручивать вокруг зеленоглазого круги, откровенно высмеивая: — Я наблюдал за тобой. Все это время… Всю тысячу лет. Ты думал, Джисок единственный, кто ходил за вами по пятам? Нет, это не так. За вами наблюдали десятки ведьмаков, чтецов, а и все, кому не лень: вы всегда жили, как на ладони перед столькими людьми, кто желал вам смерти. И последнюю сто лет ваша борьба с Черномагом стала для меня кинолентой, за которой я со стороны наблюдал. Особенно моменты, когда тебе выпадал шанс убить его, а ты этого не делал. Да, они были как самые грустные отрезки этого третьесортного фильма. Говоря себе, что должен убить его ради безопасности, ты искал оправдание, по которому что-то наотрез мешало тебе отрубить его голову и метнуть, как бейсбольный мячик. Как это ощущается, м? Когда знаешь, что на самом деле твоего лучшего друга уже нет, но ты не можешь смириться с этим, потому что на тебя все еще смотрят его глаза? Чан знал, что Чонсу был прав. В душе не нашлось ни сил, ни совести отрицать чужие аргументы. Потому что Чан провалился. Он подвел свидетелей, которые свято доверяли ему. Они вырастили его, воспитали его, подарили дом, которого, на самом деле, он никогда не имел. Его домом под открытым небом когда-то был Джисок. Его он предал точно так же. И да, наверное, он был плохим другом. — Чонсу, — воздух содрогнулся от звонкого голоса: в алтарную ворвался Хенджун, глаза которого ошеломленно раскрылись, стоило ему заметить Чана. Зрячий, затаив дыхание, на миг замолчал и шагнул назад, будто готовился убежать, однако это решение вмиг оборвалось, когда Ким, нахмурив брови, взглянул на него с вопросом. Хан одновременно смотрел то на него, то на Чана, который даже не пытался скрыть ненависти, которую испытывал хоть при малейшем намеке на присутствие длинноволосого здесь. Он помнил. Очень хорошо помнил, кто именно стал причиной, по которой Ким Сынмин погиб. И тот факт, что он воскрес, ничего не значил. — Феликса… нет. Хан Хенджун не хотел, чтобы победу в не оглашенной войне одержал Ким Чонсу. С другой стороны, ему было плевать, когда все, что зрячего интересовало, была смерть. Смерть после тысячи лет жизни, которую он мечтал поскорее завершить. Водный ведьмак держал его под заклинанием, что способствовало вечной жизни. Управлять такой магией против воли человека, как все и было, являлось нарушением едва ли не всех моральных принципов и законов, что действовали в мире сверхъестественного, однако единственным органом, который наказывал за их нарушение была Башня. Но Черномаг уничтожил ее. — А я почти был готов пойти на уступки, — выплюнул злостно Чонсу и мгновенно рассеялся в воздухе, чтобы явится светом перед лицом старшего и блеснуть ярко-голубыми глазами прямо в искаженное в злости лицо. — Мне не нужны твои поблажки, — сипит сквозь зубы хранитель, слыша, как над храмом раскатывается оглушительный гром. Он стоял на территории водного ведьмака, а ливень за окном только делает его только сильнее, подчиняясь чужой власти. Боится ли его Чан? Вряд ли. И не таких на пути встречал. Сделает ли он все, вплоть до потери силы, чтобы другие смогли уйти? Да. Всегда да. Попытки искупить вину за поступки, которые он был обязан совершить, но никогда этого не сделал, Бан будет предпринимать даже на смертном одре. И плевать, что он бессмертный. — Джисок прямым текстом сказал, что не хочет, чтобы ты и его «спутник», которым он и оказался, становились свидетелями, — хриплый голос льется к Чонсу в уши намного нежнее, нежели раньше. Неужели Чан все еще верит, что не все потеряно? — Он ничего не понимает, — огрызается в ответ младший и дождь зашелся бить по окнам так сильно, что стекло норовило затрещать и вовсе лопнуть. — Нет, он понимает больше твоего, Чонсу, просто поверь ему! — Из-за меня он потерял возможность прожить жизнь так, как хотел, — слова звучат так отрезвляюще, что старший ненароком пошатывается. — Из-за меня однажды он оказался в опасности, отчего принял неверное решение, а это привело его к обрыву. Теперь за мной остался долг и, Чан, помни: я сделаю все, чтобы подарить ему сотни жизней и новых шансов, и уберегу его куда лучше, чем пытался это сделать ты. Подраться за право защищать мальчика с глазами, что отражали темную сторону луны, явно не входило в бановы планы, однако раз уж жизнь привела его к такому, значит, выхода нет. И, может быть, если драка была неизбежной, ему стоило напасть первым и растворится в пространстве так быстро, словно фурия, но вор времени схватил его за шею и опрокинул головой в низ — прямо в пропасть. Удар в его грудь оказался более сокрушимым, чем Чан мог предугадать. Сила, с которой Чонсу разбил его реальность и оттолкнул одним взмахом руки могла бы разрушить его тело и оставить пылью, но ведьмак остался цел физически, что наталкивало лишь на одну мысль: убийство не было целью Кима. Молния расколола зал на осколки миров, врезаясь в живот хранителя и унося его с неудержимой силой вперед, сталкивая широкой спиной с иконостасом, что тут же треснул и прогнулся под силой удара. Пыль, золотая обивка и металлические крепления вместе со стеклом, что тонко покрывала иконы, посыпались на пол и кинулись в глаза, однако Чонсу это не остановило. Пальцы тут же протянутой вперед руки сжались под сопротивлением силы и притянули к себе ослабленное тело Бана, глаза которого тут же открылись, сверкнув ярким аквамариновым так сильно, как не светились никогда раньше. — Борись со мной, — потребовал Ким остервенело и отпустил, позволяя тому упасть на пол, однако этого не произошло: Чан приземлялся на одно колено и с инерцией оттолкнулся от пола, обхватывая чужой торс и впечатывая в землю с мощью, что заставила плитку и бетонный пол под Чонсу треснуть и провалиться. Вдох. Пыль попадает в легкие и остается в горле, но она неощутима. Этому яду нужно время, чтобы подействовать. Голубоглазый гортанно смеется: он входит во вкус и ощущает в теле боль, которая однажды разрушит его, а он даже не заметит. — Не надо меня жалеть! — обозленное шипение срывается с его запачканных в крови губ, когда Чан ударяет в челюсть твердым кулаком и замирает. Бану противно от того, насколько он прозрачен перед синими глазами: Чонсу видит его насквозь и читает, как детскую книгу. И это злит. Злит, потому что Ким Чонсу не знал о нем ни черта. Может быть, Чану придется сломать его грудную клетку, чтобы доказать; придется вытащить его громко бьющееся сердце, чтобы дать понять, что он не будет нежным в следующий раз, но это сердце билось для Джисока. Рука, готовящаяся нанести повторный удар, замерла в воздухе под опорой силы, которую в Чане все в Башне называли «слабостью». Доброта. — Я не хочу драться с тобой, — цедит через сжатые до скрипа зубы и до боли в пальцах сжимает чужой воротник, встряхивая. Он не хотел. Не хотел бить его и уродовать лицо, ломать кости и оставлять синяки на бледной коже, потому что сердце Джисока тоже билось для него. Ударить Чонсу прямо сейчас вдруг стало означать для Чана нанести равносильный удар по телу чтеца. И его руки опускались, а сила, что порождала жар и желание ненавидеть, отступала, прячась от ужаса где-то в закромах его разума. И когда он вставал, выбираясь ногами из завалившихся кусков тяжелой плитки, младший ведьмак знал: с момента их последней встрече в Бане не поменялось ровно ничего. — Зря, — только и прохрипел ему Чонсу, сплевывая слюну, полную крови и гадкого привкуса металла. — Может, это твой единственный шанс попытаться меня обезвредить? Чан понуро замотал головой, безнадежно опустив зеленый взгляд в пол, усыпанные рубиновыми каплями его же крови, что сочилась из рук и плеч после столкновения со стеной. Ведьмак понимал, что не знает ничего о том, что происходило в Башне с момента его ухода, однако пазл, как не крути, не складывался: он не мог дойти до момента, как и когда спокойный и мирный Джисок успел связаться с шебушным и несносным Кимом Чонсу, так еще и умудриться влюбиться в него. Вопросов было больше, чем, Чан боялся, Квак даст ответов, а это заводило в глухой угол полный заплесневелой лжи. — Я не хочу убивать тебя, Чонсу, — голос старшего понижается так сильно, что становится похожим больше на тот рокот грома, нежели на что-то человеческое. И глаза его, наверное, стали такими же темными, как и черти, что пытались вырваться наружу, но не могли: узда Чана, в которой он строго их держал, была нерушимой. Огорченный и скучный вздох сорвался с чужих губ, что опухли после нанесенного прежде удара, однако Чонсу не был похож на того, кто страдает, лишь наоборот — казалось, что он получает мазохистское удовольствие и лишь жаждет заставить Чана сдаться и попытаться убить его. Зачем? Просто потому, что он был глупым любителем боли, или за этим пряталось что-то достаточно темное и глубокое, чтобы не поймать нить с первого раза? Зеленоглазый был более чем уверен, что второе к правде было в разы ближе. — Пусть будет по твоему, — простодушно выдохнул младший и за миг, воспользовавшись чужим рассеянным вниманием, резко выкинул руку вперед. Сила, неизвестная и дико странная на ощущение, удушающей невидимой хваткой вцепилась в шею Чана и сжала, заставив панически схватиться за горло. Слезы защипали в уголках глаз, когда он попытался рефлекторно вдохнуть, да встретил сопротивление внутри собственной груди, что, словно камень, застыла. Паника. Его руки засветились, стали экстремально теплыми: он любыми способами попытался снять с себя неизвестную материю и выпутаться из этого смертельного удушающего омута, испуганно шагая назад и норовя споткнуться и пасть долой на холодной пол, где его встретит смерть. Бан лишь частично ощущал, как под его кожей, где-то в мышцах, что обворачивали крепкие кости, что-то проползло. Нечто, похожее на крохотного змея, пытающегося найти себе место то ли в животе, то ли, наоборот, в его горле. Именно он, ползая под хрустальной кожей мешал ему дышать, и как только Чан понял, что не способен снять с себя заклинание, действие которого толком не понимал, он словил себя на мысли: это был его конец. — Чонсу, нет! — надорванный вскрик волнами дрожащего эха раскатился по стенам и осел где-то на той стороне сознания: Чан бросил взгляд округленных выпирающих от удушья глаз туда — прямо, где стоял тот самый странный гроб. А у его изножья — Джисок. Нет, что он творит? Как он мог здесь оказаться? — Отпусти его! Квак сжимает кулачки, бросается вперед к ведьмаку, с ужасом и слезами в больших черных глазах глядя на то, как старший задыхается. И он бежит вперед, чувствуя разрушающийся пол, что уходил из-под ног от одной лишь мысли: Чан может не справиться. Однако Джисок не сумел добраться до друга, который, теряя силы, упал на колени, ранясь об осколки стекла. Все его тело медленно кровоточило: из плеч, рук, спины и боков — казалось, не было и сантиметра его тела, что мог остаться цел. Чонсу перехватил младшего, обняв за плечи, прижал к себе и, полностью игнорируя горький вопль, умоляющий пустить, шептал: — Ты здесь… — Пусти меня, прошу! — слезы так неожиданно полились из его глаз, что чтец мимо воли сам напугался. — Он умрет! — Джисок, — Ким схватил младшего за лицо, обхватил большими ладонями мягкие поалевшие щеки и посмотрел в слезящиеся самые красивые глаза, которые он только видел в своей жизни, пытаясь отвлечь. — Не думай о нем, он украл тебя у меня. — Нет! — юноша злостно толкался, пинал чужие плечи, сопротивлялся в яростных попытках выбраться из хватки, которая, пусть и была нежной, пошевелиться практически не давала. Чонсу не смотрел за спину, не обращал внимания на кряхтение, едва похожее на крохотные, неощутимые на деле вздохи, что становились обратным отсчетом до кончины хранителя. Он думал только об одном: Джисок здесь. Теперь он сможет найти частицы и совершить ритуал, а больше ничего значения иметь не будет — все исчезнет с горизонта, в который они, как новые свидетели, посмотрят с надеждой. И когда Квак ослаб в его руках, бросая попытки выпутаться из сильных рук, Чонсу мягко поцеловал его в пушистую черную макушку, обнимая так мягко и заботливо, что любой бы расплавился, точно карамельная ириска. Джисок поймет его. Обязательно однажды поймет. И, возможно, первый шаг к этому был сделан им, когда младший, тихо всхлипнув, любяще обнял широкие плечи в ответ, пряча лицо в чужой шее, чувствуя своим носом его тепло. — Помни, ведьмак, — Чонсу едва расслышал сипло сказанные слова: — Спрячься ты хоть под дно океана — если он не выживет, я найду и убью тебя. — Что ты?.. — Ким удивленно отстранился, сжимая руки на чужих хрупких предплечьях, однако одного взгляда на Джисока хватило, чтобы отпрянуть и едва не навернуться на ступеньке позади, что развалилась от недавней драки. Это был не он. Не его Джисок. Ведьмак быстро обернулся: Чана позади не оказалось — только пустое место, запятнанное следами крови и симфония холодного весеннего ливня. Нет. Сердце пропустило удар, когда Ким вернул глаза на младшего, губы которого были неприродно искривлены в химерической усмешке. Голубоглазый вздрогнул, хотел было броситься вперед, когда в руках юноши он завидел нож, блестящий на таком тускнем свете церкви. Квак, наблюдая за старшим с неморгающими глазами, что были полны сумасшествия, поднес неоткуда взявшийся кинжал к собственной шее и, не колеблясь ни мгновения, оставил поперек горла глубокий порез, из которого хлынула темная, едва ли не черная кровь, да только на состояние чтеца это нисколько не повлияло: он продолжал стоять солдатиком, опустив нож вдоль тела. Да прошло лишь несколько мгновений, за который струи крови жадно впитывались в его кремовую футболку и черные джинсы, стекая дальше до самого пола и растекаясь пугающе огромной лужей, прежде чем Джисок беззаботно закинул руку за голову и, схватившись за волосы на самой макушке, дернул себя вверх. Голова оторвалась от его шеи на месте пореза, представив Киму Чонсу одну из самых пугающих картин, созерцаемых в жизни: его спутник стоял перед ним, истекая кровь, держа в руке на уровне груди собственную голову. — А это то, что я сделаю с твоим драгоценным Джисоком, если Чан все так же не выживет. И вмиг все исчезло. Рассыпалось морской пеной в глазах ведьмака и погрузило его в гордое одиночество, звенящее в ушах, как оглушающий писк.

***

Грохот, раздавшийся в прихожей, заставил Джисока отнять руки от головы, что крепко сжимали волосы, и подпрыгнуть на кресле. Глаза хаотично забегали по темноте, что мерцала за двустворной дверью, сердце забилось громко от страха приближаться к ней, однако вдруг все отлегло, стоило в проеме появиться фигуре Минхо. Минхо, который держал на руках подрагивающее в конвульсиях бессознательное тело Чана. Первой мыслью в голове чтеца было что-то крайне приближенное к желанию испуганно заплакать: он слишком привык к тому, что Бан Чан был самым могущественным ведьмаком, которого встречал мир за последние сотни лет, но то, в каком состоянии он был сейчас отрицало это у самого корня. Но второй мыслью, что затмила разом основательно и помешала обессиленной истоме с нервной дрожью захватить его, была рациональная готовность применить все свои знания до последнего, чтобы спасти его. И, возможно, Джисок бы бросился к трясущемуся от озноба телу в тот же миг, как Ли положил его на диван и упал на колени, прикладывая свои ладони к чужой груди, да только на локте чтец ощутил хватку. Глаза так неожиданно наткнулись на Хенджина, который, как оказалось, был здесь тоже. Нахмуренные брови, тень на молодом лице, его неизменная молчаливость повторяли не двигаться и тем более не мешать. Квак опешил: на дне прикрытых карих глаз старшего он увидел нескрываемое недоверие. Что там произошло? — Почему не выходит?! — голос сломился на середине фразы, когда книжник отнял светящиеся на линиях судьбы руки от чанового солнечного сплетения. Губы его задрожали, глаза в непривычной панике забегали по сонному беспокойному лицу, и пальцы вне воли бросились к бледным щекам. Почему же ты не просыпаешься? Ли сжал зубы. Эмаль заскрипела противно в ушах, прогнала табун мурашек по шее и затылку. Сильные руки, вены на которых напряженно вздулись, резко рванули ткань чужой треснутой в некоторых местах водолазки, разорвав ее и освободив от сжимающей ткани, открывая покрытую ссадинами и бледными кровоизлияниями кожу. Его грудь не поднималась во вздохах, живот оказался твердым и напряженным, будто сжатым и сильном спазме, что охватил с такой же силой и горло. И вдруг Минхо увидел это, ужаснувшись: под верхними слоями кожи от яремной впадины до солнечного сплетения медленно прополз худой змей длинной под двадцать сантиметров, что хитро исчез между органами в животе и заклубился возле печени. — Какого… — горьким шепотом сорвалось с сухих уст хранителя. — Это фантом, — Джисок силой вырывается из хватки Анубиса и, шумно дыша, останавливается прямо над вздрагивающим в конвульсиях телом. Минхо на него округленные глаза поднимает и глядит несколько самых коротких в его жизни секунд, молча наблюдая за тем, как Квак садится рядом и быстро ощупывает место, куда, гипотетически, спрятался змей. — Мне нужен нож и сосновый хворост. — Нет, — он не успевает среагировать, когда Ли силой тащит его за воротник, заставляя встать на ноги и отойти как можно дальше от дивана. — Это все из-за тебя! Хранитель толкает его в грудь и чтец, теряя равновесие, валиться с ног, однако тут же оказывается словленным Анубисом. — Коснешься его — я отрежу тебе руки! — свет в комнате мигает, искриться, норовя зажечь шторы и погрести из под слоями пепла. — Ты солгал и Чан пострадал из-за тебя! И если он не оправится, — чужой тон понижается до шепота, ползущего подобно тому фантому, под кожу, — я отправлю тебя твоему дорогому Киму Чонсу почтой по частям. Юноша давится вздохом, заглядывая в ужасающе потемневшие глаза снизу вверх. Он никогда в своей жизни не ощущал себя настолько крохотным и беззащитным, как сейчас, стоя в этой гостиной под гнетом угроз, когда его лучший друг умирал. Ли Минхо никогда не был большим: он был создан, как компактное, очень быстрое и ловкое создание, не отличаясь высоким ростом или плотным телосложением, но прямо сейчас Джисок знал: старший был в разы больше и сильнее его, а значит, ничего не стоило книжнику взмахнуть рукой и заморозить кровь в его жилах. — Я видел все, — качнул старший сурово головой, уверяя в правдивости своих слов. — И видел, как Ким Чонсу отнесся к твоей иллюзии, когда увидел ее. И даже не смей больше врать о том, что Чонсу просто твой «напарник», который поехал крышей, а ты просто был тем, кто изучал мою книгу, потому что я знаю, что ты его «спутник». Я слышал это с его же уст. — Я все расскажу, — Джисок нетерпеливо прерывает, вдыхая на полную грудь и чувствуя, как воздух заполняется жаром. — Клянусь, я расскажу все, что попросишь, но только позволь помочь ему. Фантом живится за счет его магии, если ты попытаешься вылечить его своей силой — только усугубишь все. Магию нужно заблокировать, а фантома обезвредить, Минхо, пожалуйста. — Ты думаешь, я поверю тебе? — удивительно спокойно моргнул старший в ответ. — У тебя был один шанс заработать мое доверие и ты потерял его. Право ответа у чтеца он нагло украл, отвернувшись и вернувшись к не просыпающемуся Бану. Голову до самого края, точно буйный штормовой океан, в котором Минхо обязательно утонет, заполняет страшное осознание. Он не спасет его. Золотые руки находят свое место на голой груди снова и снова. Свет льется из-под них, точно его кровь была полна диких лесных светлячков. Ли боролся с ненужными в этот миг воспоминаниями; они отвлекали и заставляли рассудок мутнеть. Перед глазами то и дело пляшут блики света. Его небольшие ладони по сравнению с чановой грудью ложатся на чужое сердце. Под ними мягкое тепло и ощутимый ритм его сердцебиения. Бан смеется, накрывая его запястья горячим касанием. Нагие в постели, обнаженные друг перед другом и искренние. Знающие, что перед ними, наверное, вечность. — Люблю тебя, — ведьмак шепчет сонно, восходящие солнце бьет в глаза. Горячие руки крадутся по мягким бедрам, обжигают, нежно оставляют на Минхо следы его любви. Чан любил его с самого первого дня их встречи. Как бы сильно Ли не надоедал. Как бы сильно не пытался задеть или разозлить. Любовь к хранителю книги была для младшего чем-то невероятно очевидным, ясным, как день и понятным. Когда небо светлело от нового рассвета, Бан знал, что он продолжит его любить, а Минхо его недолюбливать за излишнюю непрофессиональную нежность. Пройдет много лет, прежде чем книжник поймет, что любил его так же сильно, просто не мог подобрать тому нужные слова. — Минхо, ты любишь его? — хранитель почти зарычал, когда услышал столь противный голос позади. Нет, он не понимал, почему Чан спас его две недели назад. — У тебя нет права задавать мне такие вопросы. — Ответь, — Квак делит слово на слоги, точно пробует на вкус. — Минхо, ответь. Если это так, ты позволишь мне спасти его. Я знаю, что ты мне не доверяешь, и знаю, что я подвел вас, когда не рассказал все до конца, но я не мог и представить, что Чонсу пойдет на такие меры. Красноволосый не отреагировал. Свет восстановился, освещая комнату, узоры на зеленом диване, светлые стены. Однажды дом Минхо стал домом для Бан Чана. Его никогда не посещали мысли о том, что здесь он и умрет. В их гостиной. В месте, где когда-то они воссоединились со свидетелями. Где Ли понял, что мир держался только на плечах надоедливого ведьмака, который целует его в щеки и получает за это по затылку. И этот мир потеряет смысл, если просыпаясь на рассвете, он не увидит глупое лицо старшего, на котором старший напишет свое имя и поцелует без ударов впервые за сто лет. — Минхо, пожалуйста… — Минхо, дай ему сделать это, — контрастирует голос Хенджина на фоне, стоит Хвану ступить ближе. Он знал, что книжник — статуя. Достучаться до его сердца удавалось только двум людям в целом мире: Сынмину и Чану. Первый даже близко к ним не был, отправившись вместе с Чонином и Джиа в больницу, когда проводник не пришел в себя, а второй так вообще ходил по грани жизни и смерти. И боялся Анубис, что никто больше не сможет убедить Минхо дать Джисоку его последний шанс. По ушам ударяет лязг металла. Между хрупких пальцев книжника зажат нож — красивый кинжал с черной рукоятью и камнем на конце, что красивое лежал в его руке и казался таким невероятно острым. Хван вздрогнул, когда он, встав на ноги, сжал орудие со всей силы и опасно близко приблизился к Кваку, да только вдруг взгляд его смягчился. Подкинув кинжал и словив за конец лезвия, Ли передал его рукоятью чтецу, а сам, обойдя обоих, достал из тайника в камине тканевой черный мешочек, перевязанный золотой лентой с прямыми короткими концами. Комнату заполнил приятный запах сосны, смолы и пыльных щепок, когда парень почти швырнул в юношу спрятанное. — У тебя одна попытка, — прошипел и замер над душой, призывая к действию. И Джисок, тяжело сглотнув, кивнул. Босые ноги холодным следом остались на полу, когда она упал на колени перед Чаном, слыша, как его сердце медленно отбивает свои последние удары. Фантом — редкое существо, злой дух леса или воды, которого изредка можно поймать, используя в корыстных целях. Фантомы живут лишь за счет чужой силы, медленно высасывая ее, блуждая под кожей. Они умирают, когда умирает их носитель, а единственный способ победить — хотя бы временно лишить магии того, кто стал его жертвой. Кинжал оставляет поперек кожи на груди рядом с сердцем неглубокий порез. Малиновая кровь тонкой струей стекает до плеча и капает вниз, пачкая джисоковы руки, когда он, принявшись крайне тихо шептать, казалось бы, несвязные заклинания на неизвестном языке, высыпал на пальцы сосновую пыльцу и хворост, и прижал к порезу. Бан содрогнулся: весь свет на короткую секунду погас, а лампочки в торшерах лопнули, рассыпая стекло по темному полу. Минхо мгновенно поднимает руки на уровень груди, позволяя белому свету льнуть из них и осветить Кваку все вокруг. Его губы снова и снова произносят те же слова, повторяют, а пальцы, испачканные в щепках и крови, втирают в рану сосну, дабы та проникла глубоко в его вены. И вдруг он снова появился: изогнутый змей в панике вылез из напряженного живота и панически попытался найти более безопасное место, однако сила и магия медленно растворялись в организме, лишая его последних шансов на выживание. Миг — тело Бана резко вспыхнуло жаром, почти невыносимым, болезненным и нездоровым, а кровь в его жилах едва ли не закипела. И змей, задрожавший под его кожей, исчез. Грудь, прежде застывшая под пугающим грузом, спокойно поднялась в глубоком вздохе. Пальцы его сонно дрогнули, спазм ушел. Тело расслабилось. Все прошло.

***

— На помощь! — изо всех сил кричит Джиа, врываясь в приемную спящей ночной больницы. — Помогите! Дверь хлопнула за спиной Сынмина, который шел позади всех, охраняя в первую очередь Чонина, держащего на себе Феликса. Шум смыл бег молодого дежурного врача в синей форме, который испуганно вылетел из коридора. — Я полицейский, он был похищен. Не приходит в себя, замедленное сердцебиение, — Чонин объясняет быстро, сконцентрировано. — Сюда, скорее, — тот хватает со стола бланк и проводит их дальше по больнице, блуждая в запутанных темных коридорах. Чонин пропускает мимо глаз название кабинета, однако тут же ловит себя на мысли, что ему более чем плевать. — Кладите его, я позову врачей. — Почему он не просыпается? — Сынмин панически привязывается к дежурному, стоит близко, мешает и даже того не понимает. — Почему, что с ним? — Сынмин, пойдем, нам нужно выйти. — Почему он не реагирует? — Мы осмотрим его, — мужчина поднимает мирно руки, пытается успокоить, глядя в глаза охваченного ужасом Кима. — Сынмин, просто нужно время, нам нужно выйти, — Чонин ласково обнимает худые плечи. Пианист дрожит, трясется, будто оказался нагим в бурю, пряча ноги в слои снега. — Все будет хорошо, Сынмин, слышишь? Я обещаю. Час. Ожидание затянулось на час, за который Джиа почти разбила автомат с кофе; за которые Чонин заполнил бланк со всеми данными о Ли; за которые Сынмин успел вспомнить каждый свой прокол, за который так и не пронес извинений. Обещать проводить со старшим больше времени, делать сюрпризы на дни рождения и появляться в его днях постоянными звонками не хотелось — страх загадывать на будущие так глубоко врезался в его голову, что Киму неизменно казалось, что если он хоть подумает о «завтра» для Феликса оно не настанет никогда. И стоило одному из главных врачей выйти из палаты, парень думал, его ноги откажут, не позволяя встать. Его ногти остались нервно искусанными, как и кожа на большом пальце, который Сынмин, не замечая того толком, глубоко закусывал. — Он в коме, — слова долго продолжались в голове старшего свидетеля эхом, игнорируя остальное сказанное: — Мы не может назвать причину, по которой это произошло. Предположительно, она просто намного глубже. Нам нужно больше времени и узких специалистов, чтобы узнать проблему. На данный момент состояние Ли стабильно, мы подключили его к аппарату и прямо сейчас его жизни ничего не угрожает. Но… я не знаю, что будет завтра. Одних из троих должен был остаться на случай экстренной ситуации, когда двух других попросили уехать, и Сынмин, что было мочи, боролся за то, чтобы быть рядом, однако было слишком ясно: оставлять его здесь — худшая идея из возможных. Коротко переглянувшись, Чонин и Джиа приняли решение: Ян останется в больнице, а Юн отведет Сынмина домой и сообщит всем полученную информацию. Сердце младшего сжималось, когда он понимал: девушка стала им проводницей, когда Феликс провалился во тьму. И, возможно, он сам нуждался в ком-то, кто выведет на свет, поможет очнуться ото сна, в котором не видно сноведений.

***

Джисок, сидя на краю кровати, мял край подушки и смотрел куда-то в пустоту. Большое окно, завешанное тепло-кремовым тюлем, первые лучи солнца. Настало утро. Ночь закончилась поражением Чонсу, однако цена их победы в этой битве оказалась большой. Большей, чем кто-либо мог ожидать. Феликс в коме. Никто не знает, что будет дальше. Чан без магии. И пробудет без нее не менее суток или двух — Кваку пришлось запечатать его силу глубоко в бановой голове, дабы фантом погиб. В доме тишина. Скорбящая. Разбитая. Половицы тихо скрипнули. Чтец задавался вопросом, почему они скрипят, если Минхо любит тишину и может избавиться от странного недуга собственного дома за мгновение. Дверь во временную комнатку Джисока открыта: он редко закрывал ее лишь потому, что боялся остаться в этом пространстве один на один с демонами прошлого, которые никогда не уйдут. — Эй, — негромкий зов послышался из коридора. Оказалось, половицы скрипели под шагами книжника, который замер напротив окна в конце прохода, сунув руки в задние карманы. Он ненадолго отвел взгляд, когда голова юноши повернулась к нему с немым вопросом. Оказывается, говорить это было трудно. — Спасибо тебе. За то, что спас его. Джисок наверняка удивился. Так, что даже потерял дар речи. В глазах любого Ли Минхо не умеет благодарить, не умеет говорить «прости» и вести душевные разговоры. Но должно быть мир перевернулся с ног на голову, если тихое, но неизменно честное «спасибо» был сказано в голос. В лицо страшнейшему врагу. — Спасибо, что дал мне еще один шанс, — ответ кажется Ли чересчур каноничным. Тошнотворно правильным. Некрасиво прекрасным. Однажды ему придется признать, что Черномаг и Квак Джисок были разными людьми, но произойдет это определенно не в этой жизни. — Он очнулся. Легкая улыбка волной отрезвляющего холода смывается с бледноватого лица чтеца. Он отбрасывает подушку в изголовье кровати, прыгая на ноги и тут же несясь к лестнице, сбегая вниз. Он врывается в комнату Чана и Минхо без стука, без совести и без сожалений, не собираясь извиняться за, возможно, потревоженный покой. — Доброе утро, — создав достаточное количество шума, Кваку не стоило удивляться, что Чан его услышал. Однако его голос был намного тише даже боя собственного сердца. Руки младшего опускаются вдоль тела, он снова превращается в пластикового игрушечного рядового солдатика, не способного держать в руках оружие и убивать. — Доброе, — шепчет тихо, будто это не он, словно конь, только что бежал босиком через весь дом. И Чан ему улыбается. Да, весьма вымучено. Да, очень устало. Но тепло. И это больше, чем что-то другое способно было показать: жить ему еще много-много лет. И ведьмак знал, что только благодаря чтецу. — Спасибо, Джисок, — хрипло благодарит и кивает, указывая пальцем на пластырь под майкой на своей груди. — За это. — Я ткнул в тебя ножом и засунул в рану сосновый хворост, основательно лишая магии на больше, чем на сутки, — горько рассмеялся. — Ты должен меня ненавидеть. Больно. Чан хорошо знал, что Квак просто шутит, однако по-прежнему слышать его, говорящего подобное, было больно. Проживи ведьмак тысячу жизней на тысячи разных планет, он никогда не сможет ненавидеть Квак Джисока, потому что любви к маленькому мальчику с обсидиановыми глазами всегда будет больше. — Эта маленькая белая поганка дала мне кое-какое обещание, — Минхо, лениво спустившись к ним, упал плечом на косяк темной двери. Джисок опустил глаза в пол, поджав губы и замолчав. — А именно рассказать правду, а не выдумки. — Я не врал, — принимается отрицать, однако вдруг становится неловко. — Просто… не договаривал. — Я не буду заставлять тебя рассказывать все, если ты не хочешь, — Бан садится на постели и хмурится. — Я буду, — протестует тут же старший, сталкиваясь с обиженным и недовольным взглядом возлюбленного. Минхо лишь фыркает. — Я расскажу. Книжник усмехнулся победно, Чан закатил на это глаза. Нет, он не хотел быть тираном — он хотел быть другом, который не осудит. Произошедшее в церкви без каких-либо сомнений доказало, что связь между Чонсу и чтецом была несколько большей, чем дружеские или рабочие отношения. Это поднимало уровень неловкости в этой комнате приблизительно на сто процентов прежних ста процентов, а тишина в ней становилась густой и навязчивой, вынуждая экстремально быстро искать способы нарушить ее хоть бы обсуждением погоды. — Но я расскажу только Чану, — отрезал юноша и мило сложил руки перед собой, на что Минхо задето скривился. Младший хранитель улыбнулся так хитро и навязчиво, что всему его виду не хватало только показанного книжнику среднего пальца, что утвердил бы ведьмака, как победителя. — Эх, валяй, — Ли привычно закатил глаза, махая на тех рукой. — Мне нужно в больницу к Чонину: он в шоке от жизни и не знает, что сказать полицейским о том, кто похитил Феликса, почему об этом не сообщилось, и почему этим занимается следователь, который в неоплачиваемом отпуске по семейным обстоятельствам. Пойду к нему… навею им всем, что они тупые наркоманы, которых собственная мама не любит. Бан приглушенно рассмеялся, потирая глаза. Он так сильно любил Минхо, что прощал ему любые выходки, даже если бурчал и говорил, мол, что так нельзя. Конечно же, старший знал, что так нельзя. Он просто хотел, чтобы Чан смеялся. Хранитель рассеялся на свету, исчезнув из пространства и оставив после себя золотой свет, нежно ползущий из окна по скрипящему полу. Чтец и старший остались одни. Впервые за последние две недели Джисок задумался о том, что рад быть здесь. Рад иметь дом, в котором его, наверное, любит хотя бы один человек. Он мог вечно размышлять о том, случилось бы все так же, если бы Чан в тот день не ушел, а он никогда не остался один в темноте, которая говорила с ним сотнями голосов, единственным живым из которых был голос Кима Чонсу. Квак никогда не узнает, что Чан жалел о том, что оставил тринадцатилетнего чтеца позади. Ища виновных в случившемся, ведьмак сознательно поворачивал стрелки на себя. Виноват был он. Бан свято в это верил, трезво это понимал. Борясь с темнотой, что окружала снаружи, он не обратил внимание, как она подло стала тем, из чего он был построен внутри, отравляя медленно, но неизбежно. А Джисок его спас. Вылечил. Вытащил собственными руками, потому что знал: он — последняя надежда. Теперь чанова очередь стать его последней надеждой. Квак скромно уселся в позе лотоса на другой стороне кровати, в ногах, упирая локти в острые колени. Слюна во рту вязкая, в горле сушит, а ладошки потеют он неловкой нервозности. Он представлял столько раз, как встречает Чана средь толпы и сидит с ним в лесной хижине с кружкой эля и рассказывает историю, которая никогда не казалась чужих ушей. И сейчас, когда первые слова норовят слететь с его языка, юноша думает о том, что все должно было быть не так. — В общем… — с полным непонятием начал Джисок, пожимая плечами. — Это началось спустя два года, как ты ушел, в начале августа, незадолго до сезона жатвы…