Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Вьетнам.

Август, 1009 год.

Чайки крохотной стаей пронеслись над рекой. Они порхали так просто и легко, что Чонсу им искренне завидовал: они были свободными, как ветер. Их крылья касались воды, когда они ныряли за добычей, а после усеивали каплями воздух, когда птицы резко вздымались ввысь. Однажды он тоже достигнет той вершины мастерства, чтобы летать, подобно им. — Ким Чонсу, вы меня не слушаете, — ударил по ушам голос старого мастера и юноша быстро вернул глаза на него. — Простите, мастер, — поклонившись, молодой ведьмак сложил руки за спиной и опустил голову, пытаясь скрыть сжатую сдержанную всеми силами улыбку. Каждой мыслью он уже был в выходных — никаких тебе занятий, боев и тренировок. Только прогулки по лесу, поездка в город с друзьями и плескание в реке. Солнце касалось отрастающих волос, обжигало и без того обожженные под лучами щеки. Смуглая кожа блестела на свету, как и его сила, когда он колдовал. Это с самого первого дня в Башне было его любимой частью — ему не запрещали творить чудо. Ну, разумеется, это было образным: в школе было немереное количество правил, по которым Чонсу становился обычным ограниченным учеником, который не мог применять силу в обычной жизни, а только лишь в обучении и в экстренных ситуациях, которых впредь ни разу не происходило. И это было скучным. Од пнул парня в бок и Ким обиженно фыркнул ему, говоря молча о том, что он и правда слушает. Юноша едва ли не с самого начала стал его лучшим другом; даже задолго до того, как Ким Чонсу зажил славу одного из самых громких и непослушных учеников. Впрочем, даже заимев пруд пруди друзей, ведьмак не спешил отказываться от младшего: Од как и жил бок о бок с ним уже девять лет, так и живет. Наверное, что-то внутри Чонсу к нему тянулось подсознательно, ибо тот был чуть ли не единственным спокойным человеком в его окружении. Здравая часть в хаосе вокруг. — Вашим последним на сегодня заданием будет анализ собственного разума, — мастер провел руками в воздухе, обводя голову и мирно улыбаясь. Чонсу огорченно вздохнул. Он не был один из тех, кто стремился к духовному равновесию внутри себя, а скорее стремился лишить этого равновесия всех окружающих. — Вы можете работать как в одиночестве, так и выбрать себе кого-то в пару. Напоминаю: вам нужно сосредоточиться на том, что вы чувствуете, чтобы понять, какая эмоция является истинным источником вашей силы. — А можно поработать с чтецами? — Од весело выкрикивает, поднимая лицо к солнцу. — Да, — немного подумав, кивнул ему мастер. — Они все равно ничего не делают. Чонсу рассмеялся, заглядываясь на поляну неподалеку: там, перед самой каменной башней было цветочное поле, где обычно многие оставались отдохнуть, либо поесть, либо просто спрятаться в бутонах отцветших маков. Почти так же много, как и разноцветных лепестков на поляне было чтецов — как юные, так и постарше парни и девушки садились на землю или деревянные столы то вместе, то по отдельности. Многие из них читали: эта привычка каждому из них будто была привита с самого рождения, и Ким совсем не понимал, как им хватает на такое сил. Понять строй ума чтецов ведьмаку удавалось ровно никогда, ибо сам он чтение на дух не переносил, да и все свободное время предпочитал проводить за чем-то более веселым. Наблюдая за группками ребят другой стихии, юноша толком и не заметил, как все разошлись по берегу реки, усаживаясь на песок и принимаясь за работу, в частности, за исследования самого себя изнутри. Это было весело делать в паре: внутренний мир, полный чувств и эмоций, уникально показывать кому-то другому, например, близкому другу, который без самообмана сумеет найти в твоей голове нужное ощущения, которое и порождает в теле большую часть силы. Когда подобным увлекаешься сам, все действо скорее похоже на медитацию, а это еще скучнее, чем чтение. — Хватит смелости подойти к нему? — Од кривит губы в хитрой усмешке и кивает головой куда-то вперед на цветочную палитру. Ким сперва вовсе не понял, о ком младший завел речь. Первая попытка проследить за его взглядом успехом не увенчалась, однако вторая привела к цели. И, нет, старшему эта идея никак не понравилась. — Ну уж нет, — раскрыл широко глаза, уже собираясь уйти прочь. — Да ладно! — тот ткнул острыми пальцами в чужой живот, и Ким согнулся пополам, смеясь. — Ты о нем болтаешь уже бог его знает сколько времени. Я последние три дня только и слышу вот это твое «Джисок, Джисок, Джисок, Джисок», — принялся возмущаться. — Утомляет! Поэтому давай, дуй к нему и практикуйся. — Он пошлет меня очень далеко и на долго, — Ким упал на корточки и скривился от блеснувшего в глаза солнца. Од удивленно расставил руки по сторонам: — Это с тобой каждый происходит, ты еще не привык? — Это не то, — покачал старший пальцев. — Других я могу оскорбить в ответ, с другими я могу ввязаться в драку, а он… — большие карие глаза взглянули на золотую поляну, где Квак Джисок — самый, по нескромному мнению многих, умный из ребят — сидел на столе с каким-то свитком из библиотеки, поджав под себя ноги. — А он меня размажет в первую же секунду. — Я тебе не предлагаю вовлекать его в соревнование с лозунгом «кто кого сильнее втопчет в землю», я говорю тебе позвать и почесать твои мозги. Если они конечно присутствуют. — «Прочесать», Од, не «почесать», — монотонно исправляет, так и не отведя взгляда от такого близкого, но одновременно такого далекого силуэта Квака. — Без разницы, — отнекивается тот, махая рукой. — Я же вижу, насколько ты горишь от желания с ним поговорить. Тут бы и слепой это увидел, дружище! Ты не можешь постоянно говорить о том, какой он «притягательно умный» и при этом просиживать штаны, ничего не предпринимая для того, чтобы с ним познакомится, — видя, что Ким уже хотел было возразить, младший опережает: — И у тебя нет права оправдываться тем, что он тебя спровадит. Чонсу мгновенно сомкнул губы. Было немного неловко признавать то, что Од был прав: старший ведьмак уже несколько дней подряд вечером в их комнате перед сном заводил разговор о том, что Квак Джисок был взаправду самым умным и талантливым среди чтецов. Про юного шестнадцатилетнего мальчишку по Башне ходило много слухов, среди которых главным было то самое сказание: его черные глаза — темная сторона луны. Да, глаза Джисока даже Чонсу находил черными, не меняющими оттенка даже на свету. Однако ведьмак все равно не мог понять тех, кто этого боялся — по его упертому мнению это было куда глупее, чем просто «глупо». Идея познакомиться лично с чтецом появилась откуда-то из мысли про то, что Квак был самым начитанным и мудрым человеком вокруг, а то и на всей планете, и, будучи несколько больше недалеким, он вызывал в Чонсу чистой воды восхищение. Изредка ранги учеников в Башне смешивали, направляя на одни занятия. Именно на одном из таких уроков Чонсу впервые пересекся с младшим, когда группу чтецов направили в крыло ведьмаков на исследование источников природной силы, и Ким до сих пор, пусть прошло больше полугода, вспоминал о том, как мастерски со всем обращался Джисок. Тонкость его техники, глубина знаний, непостижимость желания учиться новому — юноша был тем, кому пророчили стать одним из самых грандиозных чтецов, известных истории. И больше, чем устраивать бардак, Чонсу хотел бы коснуться этого утонченного разума. — Привет, — ведьмак даже не понимает, когда успел встать и, пройдя через всю поляну, оказаться перед Кваком. Еще больше он не понимает, почему глаза, поднявшиеся на него с вопросом, такие… красивые. — В потоплении младших детей участия не беру, спасибо, — самими губами отказал ему чтец и вернулся к чтению свитка. Ким закрыл глаза в горьком чувстве поражения. Он мельком приоткрыл один и глянул в сторону Ода, который стоял неподалеку и поддерживающе махал руками в воздухе. Идиотина. — Моя слава бежит впереди меня, да? — ведьмак замялся и улыбнулся так скромно и нежно, что Квак чуть было не захохотал. — Да, — ухмыляется и снова погружается в свое дело. Около двух недель назад Чонсу загорелся идеей научить младших ведьмаков плаванию. Те быстро согласились под веселым напором неугомонного подростка и все вместе пошли на речку без согласия мастеров, которые бы за ними понаблюдали, а в итоге один из мальчишек так напугался водоросли, что запуталась вокруг его ноги, что чуть было не утонул. Ким долго смеялся с него, а тот плакал неутешно. Итог: Чонсу знал каждый второй, как жестокого юношу, который издевается над детьми, плюс еще и прилетело наказание от жрецов. А он все еще был убежден, что шалость удалась. — Ты же знаешь, что я не специально, — дует ведьмак щеки и не отстает. Джисок, уронив руки на худые колени в темных широких брюках-шароварах, закатил глаза. Чего ж он только привязался? Чтец поглядывает в смуглое смазливое личико против солнца и сводит брови к переносице, всей своей кислой миной давая понять: старшему тут не рады и что пора бы ему отвалить по своим делам. Какие бы дела у него не были. Кваку искренне без разницы на причину, по которой Ким надумался к нему подойти, ибо он занят и погружен глубоко в размышления, а ведьмак все только портит своим до ужаса веселым голосом и вечно крутящейся головой. — Что ты хочешь? — вопрос звучит почти отчаянно, будто младший уже понял, что тот от него просто так не отвяжется. А Чонсу так быстро посветлел, что Джисок отклонился, будто чужой свет может обжечь его загадочную внутреннюю тьму. В его простых, невзрачных янтарных глазах, что были лишены редкого голубого магического хрусталя, заплясали зайчики то ли от солнца, к которому он поднял лицо, то ли от счастья от чужого вопроса. — Я хочу, чтобы ты стал моим партнером по анализу духовности. — Еще чего, — Джисок фыркает и пресекает всю его удовлетворенность. — Эй, ну тебе что, жалко? — Жалко у пчелки, а я — занят, — помахал младший в воздухе свитком и смахнул с шеи надоедливого комара. — Ты скучный, — бурчит следом и будто-бы собирается уходить, однако поняв, что Джисок только этого и ждет, Ким настойчиво замер. — Какая жалость, что же будем делать? Вопрос оказался чисто риторическим. Кваку даже малость не было интересно, как же отреагирует старший — он уткнулся в свои буквы и наплевал на ведьмака с высокой колокольни. И знаете, Чонсу уже хотел уйти, махая на чтеца рукой и признавая, что тот победил, но что-то не дало вот так просто это сделать. Это не было простым желанием выиграть в споре и оставить последнее слово за собой, это было что-то намного важнее. — Ты будешь долго тут стоять? — тяжелый вздох Джисока неожиданно выдернул старшего из размышлений. — Перестань хотя бы свет загораживать. — Квак Джисок, — вдруг помеж голосов остальных учеников как чтец, так и ведьмак услышали зрелый голос знакомого мастера. Младший так быстро вскочил со стола и стал плечом к плечу с Чонсу, что Ким глупо заулыбался, едва не забыв поклониться. — Мастер Янмей, — поприветствовал Джисок молодого мастера — Гуна Янмея, который стал одним из самых молодых их наставников. Он был одним из тех, кто достигал необычайных высот в управлении своими способностями, становясь примером для тех, кто приближался к совершеннолетию, а вместе с ним — к церемонии посвящения. Янмей, поклонившись в ответ ученикам, с интересом обратился к Чонсу: — Чонсу, кажется, вы оторвались от других, — мастер кинул взгляд на берег реки, где его команда уже во всю выполняла задание. — Да я… — неожиданно для самого себя ведьмак смутился. — Я хотел попросить Джисока поработать со мной в паре, но он сопротивляется. Квак опешил: его большие глаза уставились снизу вверх на Кима из-за разницы в росте с чувством полного предательства. Этот чертов ведьмак нагло над ним издевается, еще и впутывает в это самого доброго мастера, который безоговорочно ему поверит. — Джисок, что же вы так? — теплая улыбка касается губ наставника. — Изучение души — это уникальный и очень захватывающий процесс. Я думал вам, как чтецу, наоборот должно быть крайне интересно погружаться в такое. Ну же, не отказывайте. Думаю, вам вместе будет полезно провести время. Вы друг на друга хорошо повлияете. И, прилежно кивнув, Гун удалился, продолжив наблюдать за порядком в других секторах Башни, что высоким зданием мелькала позади. — Ты издеваешься, — Джисок никогда не чувствовал себя таким использованным. Юноша мотает опущенной к земле головой под неудержимое хихиканье Кима и уже готовит план своей мести. — «Вы друг на друга хорошо повлияете», да господи, когда ты хоть на кого-то влиял хорошо?! — А вот не надо ставить слова мастера под сомнения, — принимается старший весело отрицать и перетягивать канат на свою сторону. Квак напыщенно фыркнул, чувствуя, как же быстро возмущение берет вверх над здравым рассудком: — Да он это в шутку сказал! Ты не заставишь меня поверить в то, что мастер Янмей считает, что ты способен на кого-то оказывать позитивный эффект. — Как хочешь, но теперь выполнить со мной задание — твоя обязанность. Чтец закрыл глаза. Медленно выдохнул. Нет, им точно не стать друзьями. Джисок упал на песок задницей и скрестил ноги в позе лотоса, выравнивая спину, скучая в ожидании такого медленного Чонсу. Он будто нарочно тянул время, чтобы позлить, оставить на душе осадок, что на губах будет казаться противной горечью во фруктовом чае. Чтецу правда не оставалось ничего, кроме как пойти на пляж, усесться напротив старшего и, держа его за руки в медитации, считывать все, что тот будет ощущать, колдуя. Остается только надеяться, что Ким не поднимет в воздух шар воды из реки и не выльет его на них или на него самого. Квак и раньше проделывал такое с другими. Будучи честным, его часто выбирали, как партнера по анализу собственного разума, потому что все соглашались на одном: Квак Джисок был умным. Что еще с него взять, кроме как ум. И иногда становилось обидно: все так яро пытались с ним поработать, но никогда не стремились заглянуть в его личную душу, будто таковой толком не было. Прошло больше двух лет с момента, как его первый и последний друг — Бан Чан, оставшийся лишь разбитыми воспоминаниями в его снах — ушел вслед за свидетелями. Вкусить одиночество было равносильно сумасшествию: Квак никогда не был один на самом деле, и задуматься об этом было страшно, когда юноша всегда был так спокоен, в то время как из каждого угла и стороны света на него сбегались души мертвых. В какой-то момент он перестал и боятся. В какой-то момент он перестал им отвечать. В какой-то момент он просто привык. Черные глаза взглядом пересекаются с янтарными старшего: пока в младшем было ночное море, ведьмак был землетрясением, которые породит в нем цунами. Джисок положил свои ладони на колени тыльной стороной вниз в приглашающем жесте, дабы Ким поскорее положил свои поверх. К счастью, тот мяться не стал, а за миг, когда несколько грубая кожа на чужих руках соприкоснулась с пальцами Джисока, он смог ощутить их тепло. И силу. В его руках ее было так много. Чтец больше всего на свете надеялся, что ему не придется инструктировать, и что половину своей работы Чонсу сделает сам и впервые за день ему правда повезло: ведьмак закрыл глаза, расслабленно выдохнул, тонкими нитями невидимой магии обвивая их вокруг, точно в кокон. Джисок подглядывал одним глазом, все еще думая, что это какая-то шутка над ним, а за миг, когда он потеряет бдительность, Ким обольет его водой. Да, юноша был уверен насчет воды, потому что, наблюдая хоть немного за старшим, кто-угодно бы понял, что его стихия — вода. Разумеется, они не могли так говорить до церемонии, до совершеннолетия, но иногда вещи были слишком очевидными, чтобы о них умалчивать. Квак постарался игнорировать тот факт, что его опасения оправдались только на половину, ибо за минуту за спиной Чонсу появилась тонкая струйка воды, что тянулась от самой реки по теплому песку, после незамысловато лентой поднимаясь в воздух. Она была такой уникальной и простой одновременно, что младший мимо воли искренне улыбнулся, а та, в свою очередь, заключила из себя кольцо вокруг них. Что же, дело оставалось только за Джисоком. Возможно, когда он закрывал глаза и медленно проникал в чужое неприкрытое сознание, он больше не злился, что Чонсу вот так затащил его в эту глупую авантюру. Возможно, больше и не боялся, что старший плеснет водный круг ему в лицо. И, возможно, совсем чуть-чуть, совсем каплю, он был рад сидеть на этом песке в прекрасной августовской предвечерней тишине. Душу человека, источник его силы, его эмоции — все это обычно пряталось так глубоко, что и не каждому мастеру удавалось разглядеть под темнотой прикрытых век. Однако с Чонсу все было по-другому. Он не прятался. Нет, он даже не пытался. Как открываешь лодочку ладоней, в которых держишь бабочку-монарх, так ведьмак открыл свой разум перед тем, с кем он впервые поговорил несколько минут назад, и ему не было неловко или страшно: казалось, Квак Джисок был единственным человеком в Башне, которого Ким бы назвал бережным. Странно было такое утверждать. Од тоже посчитал это странным. Все бы посчитали это странным, так что, наверное, таковым все и было. Но «странность», какой бы не была в своей правдивой оболочке, казалась Киму Чонсу опасно привлекательной. Его, Джисока, он тоже считал опасно привлекательным. И впервые в тот вечер, когда чтец заглянул в его голову, он уже знал, что как раньше не будет. Никогда. Трудно было объяснить картину, которая открывается глазам, когда глядишь на источник чьей-либо силы. Будь то душа, эмоции или чувства, все неизменно складывалось в уникальную картину — именно ее описать тяжко и было. Наверное, Квак бы склонился к одному пояснению: когда зажмуриваешь глаза так сильно, что начинает звенеть в ушах, под веками то и дело начинают извиваться разноцветные долгие блики, абсолютно разноцветные, абсолютно неповторимые и не похожие между собой. Нечто похожее он видел там — в чужой голове. Только многократно красивее, ярче, уникальнее — Чонсу был соткан из света, рассеянного призмой, из всех существующих полевых цветов, из каждого оттенка холодной океанической воды. Его аура была золотой и блестящей, как пыль из диамантов, похожих на росу самым ранним утром. И юноша едва ли смог сдержать «вау», норовящее вылететь птицей из его рта. Если и возможно было влюбиться в разбросанные хаотично продолговатые и короткие блики света, что переливались в несуществующем вселенском калейдоскопе, то Джисок бы влюбился именно в эти. Он убрал руки из-под чужих горячий пальцев так резко, что сам испугался, затаив дыхание. Глаза Кима удивленно раскрылись, а кружащаяся вокруг вода шлепнулась на землю, брызнув крохотными каплями в лицо. — Ой, — лицо старшего неловко вытянулось. — Прости. Сам от себя того не ожидая, он подвинул широкий рукав ближе к косточке на ладошке и стер влагу в чужой скулы, блестящей под закатним солнцем. Джисок опешил, отодвигаясь, а Чонсу рассмеялся. Глупым он был все-таки. Странным. Слишком хаотичным, чтобы быть прекрасным. — Так ты увидел что-то? — ведьмак, сгорбившись, спрашивает с детским интересом. А Джисок на него смотрит долго и внимательно. Он не мог до конца поверить, что внутренний мир, который открылся его взору, принадлежал этому неисправимому хулигану. Неоправданно и невероятно. Неожиданно и так… красиво. — Не особо, — чтецам нельзя врать. Но Кваку, видимо, правила не писаны. — Ты был довольно закрыт, трудно было что-то разглядеть, что неудивительно… Я совсем чужой тебе, так что, наверное, для такого стоит найти кого-то более близкого. Юноша быстро встал на несколько затекшие ноги и, струсив с одежды горы песка, скромно пожал плечами. — Больше я тебе ничего не должен, так что… пока. «Пока» стало последним словом, прозвучавшим между ними. И снова оно осталось за Джисоком. Снова оставило Чонсу в тишине. В тишине с открытой только младшему душой.

***

— Закрывай глаза, — Джисок говорит тихо, но внятно. И Хенджун, доверяя, закрывает. Веки медленно накрывает немного прохладная повязка, необычайно вкусно пахнущая травами, название которых Хан не знал. Это должно было ему помочь. Он был одним из немногих зрячих в Башне. Одним единственным, кто видел так много. Зрячих больше других называли одаренными. Их способности позволяли им смотреть сквозь и видеть ложь, видеть, как сердце за ребрами бьется так сильно от страха быть пойманными. Так они становились судьями. Становились стражами, следящими за порядком в каждом уголке планеты, где жила магия. Однако Хан Хенджун был другим. Его глаза видели намного больше, чем видели другие. Быть могущественным звучало завидно. Быть могущественным и не иметь над силой контроля звучало страшно. Этот страх ему пришлось ощутить на своей шкуре. Даже закрывая глаза, Хан продолжать видеть это: энергия льется по каждому углу, она приторно-яркая, пестряще-ослепляющая. Она не давала ему спать. Оказаться в людной комнате — пытка. Хенджун видел, как искрились души всех присутствующих в этом замке. Даже через стены, даже через преграды. Он видел каждый вздох, слышал каждый удар сердца. И с каждым годом, как он становился все старше, его сила росла только быстрее. До тех пор, пока он не перестал спать неделю назад. — Видишь что-то? — спросила ласково лекарка-ведьма, у которой подсобником работал Джисок на этой неделе. Ученики часто проходили практические занятие в свободное от учебы время в разных сферах жизни: они примыкали к ученым в Башне, к лекарям, к воинам, что кружились в боевых искусствах, точно в танце. Пробуя все — всегда найдешь свое. Хенджун восторженно выдохнул. Все его тело, мозг, глаза — каждая частичка всецело наполнилась облегчением. — Нет… Ничего, — прошептал тихо, несколько надломлено, будто вот-вот собирался заплакать. Впервые за несколько недель, а то и месяцев, все, что зрячий сумел увидеть перед собой была темнота. Кромешный черно-серый цвет, в который не проникало ни капли света. Это выглядело как сон, в котором он взаправду смог уснуть, не слыша, не видя, не ощущая каждого в радиусе километра вокруг. Примененная техника была редкой: в древних свитках сохранялась информация, говорящая о том, что неконтролируемая сила зрячего может сделать его слепцом — умение видеть слишком много могло привести к потере зрения как такового. Именно по этой причине к Хенджуну пришлось применить давнюю лечебную практику: повязка на глаза из ткани, вымоченной в травах, о которых сами Хан с Джисоком прежде не слышали. Раствор притуплял его магическое зрение, которое возвращалось на круги своя по мере испарения лекарства, которое, соответственно, придется со временем обновлять. Это не было выходом, и мастера, которых созвали на совещание по этому поводу, это понимали. Существовало предположение, граничащее с опасением: Хан Хенджун — последний родившийся зрячий. Наследниками редкого дара, который сам юноша смело назвал бы страшным проклятием, могли оказаться только его дети, однако тут природа отвернулась от них лицом своей светлой фортуны: после короткого медицинского осмотра выяснилось — Хан не мог иметь детей. И все, что могли сделать старейшины, чтобы спасти последнего рожденного «судью», что видел насквозь, было притупить его дар, заблокировав часть внутри самого зрячего. Да увы, процедура эта требовала долгой подготовки, отчего эти несколько недель приходилось выкручиваться временным лекарством. И когда Хенджун с повязкой на глазах уходил под руку со своим наставником, дабы не навернуться по дороге, он думал лишь о том, что наконец-то обрел шанс отдохнуть от дара всевиденья. — Все говорят, что он особенный, а этот бедный мальчишка ладен глаза себе выколоть собственноручно, — огорченно молвила ведьма, прибирая на столе. Джисок задумчиво покивал головой. Он воспринял информацию на автомате, не вдумываясь в нее толком. — Поди-ка помоги мне, Джисок, — женщина подозвала юношу рукой и тот ступил навстречу. — Развесь эти травы сушиться. Заодно выучишь какая где, такое знать полезно. Чтецу нравилась медицина. Это, наверное, можно было смело назвать его страстью: он оказывался в этом маленьком владении ведьмы в юном крыле не только, когда проходил практику. Этого мальчика лекарка время от времени считала за сына, разглядывая в его неукротимом желании учиться большой талант к лекарскому делу. Конечно, она знала, что мальчик больше тяготел к астрономии, в четырнадцать сложив свою первую карту звездного неба, по которой ученики-чтецы часто ориентировались в своих маленьких путешествиях. Джисок был уникальным. Пугающе умным. И каждый, кто был знаком с Квак Джисоком хоть немного, знал: он станет либо тем, кто погубит мир, либо тем, при ком он расцветет.

***

Чонсу едва не упал, ввалившись в спальную комнату его и Ода с невыносимо огромной стопкой книг из библиотеки. — Господи милостивый… — бровь младшего ошеломленно улетела к каменному потолку. — Что это такое, дружище? Ты с каких пор читать научился? Ким кинул на него злостный взгляд: — Вообще-то, — заявил, — я умею читать. Од сделал вид, что поверил. Впрочем, даже если бы он оставил удивление при себе, его по-прежнему интересовал факт, почему старший ограбил библиотеку. Однако, кажись, ответ плавал на поверхности трупом убитой гордости Чонсу: несколько дней назад сосед прямо сказал, что тот был слишком тупым, чтобы стать другом Квак Джисоку, который половину известных им книг едва ли не на память знал. После не очень долгих размышлений и обиженно надутых губ, Киму пришлось капитулировать и сознаться, что Од был прав, а ему, чтобы хотя бы найти тему для разговора с чтецом, придется что-то да изучить. Как бы сильно ведьмаку это не не нравилось, выходов из ситуации не было. Любишь на саночках кататься — люби их и возить. Так ему и пришлось вогнать библиотекаря в шок своим присутствием и просьбой выдать ему книги о чем-то «интересном». Стало ужасно неловко, когда юноша не смог четко сформулировать это «интересное», чтобы как-то сузить круг поиска литературы. Как бы то ни было, вернулся он в комнату с все той же стопкой в виде десяти абсолютно разнообразных сборников по разных наукам начиная с любимой Квак Джисоком астрономии, и заканчивая на сводке видов водных фантомов. Самым смешным было то, что последнее и правда оказалось интересным. — На кой черт тебе вообще вздумалось завести дружбу с чтецом? И, что еще хуже, с Квак Джисоком? — Од подпер голову рукой и уставился в широкую спину друга с замешательством. Чонсу недовольно скорчился, понимая, что теперь младший не успокоится и уж тем более не отстанет. Объяснять ему что-либо не хотелось, ибо с чего вдруг Ким должен был излагать каждую мысль вслух, особенно, когда это касалось того, что он словами вряд ли бы описал? Ведь как он мог описать лишь мелькающую где-то на той стороне разума эмоцию, что появляется в моменты, когда Квак появляется перед глазами? Или когда он думает о нем. О нет, об этом точно стоит молчать, иначе Од задушит его в попытках расспросить, с чего это вдруг Чонсу о нем думает. Думает и думает. Что с того? — Мастер Янмей сказал, что он может хорошо на меня повлиять, — благо у старшего мгновенно находится крайне близкая к правде отмазка. — С каких пор ты прислушиваешься к мастерам? — Ты будешь к каждому слову придираться? — фыркнул, как пес, оборачиваясь лицом к бездельно валяющемуся другу. Тот многозначительно улыбнулся и Чонсу взвыл. Ладно, он сам виноват. Лучшим выходом было бы проигнорировать, сделать вид, что младший в его маленьком мире не присутствовал, и все было бы прекрасно, если бы Од был так прост. Он, каким бы спокойным в обычное время не был, достанет из иллюзий танцем с бубном и сведет с ума. Ким сам виноват, что выбирал таких друзей. — Доброе утро, Чонсу, Од, — голос мастера, вдруг прозвучавший из угла у входа в их комнату, весьма удивил. А вошедший следом за ним Хенджун с повязкой на глазах — еще больше. — Теперь ваш друг временно не видит. Хочу верить, что вы позаботитесь о нем в то время, как старейшины найдут способ притупить его силу. Хан так мило помахал рукой в знак приветствия в стену мимо ребят, что младший ведьмак рассмеялся: — Ты забавный, — бросает он тому и аккуратно берет за руку, уводя вглубь к кроватям. — Мы будем следить за ним, мастер. Думаю, ему нужно выспаться. Од поклонился наставнику, и тот, кивнув уважительно, как обычно исчез, оставляя троицу одних. — Ты совсем ничего не видишь? — старший весело задался вопросом, наблюдая, как младший помогает тому прилечь на кровать Чонсу, которая, видимо, ему понадобится не скоро. — Нет, — зрячий отвечает тут же. — Это так необычно… Ну, видеть темноту, а не постоянные вспышки света. — Тебе нужно отоспаться так что давай, ложись, — Од поправил легкое хлопковое одеяло с нежной вышивкой на краях и надавил на чужие плечи, призывая улечься. — А пока ты будешь засыпать, я тебе расскажу новость. Стоило Хану упасть головой на тонкую подушку, ведьмак задорно улыбнулся и присел на пол рядом, смотря в его частично скрытое повязкой лицо. Хенджун впервые казался ему приятно беззаботным, не корчащимся от света, что слепил глаза даже когда он плотно их зажмуривал от боли. И мысль, что теперь он не будет страдать так, как раньше, грела душу. Од слишком часто ловил себя на мысли, что страдания их самого младшего заставляли его внутренности неприятно перекручиваться. — В общем, — он сложил руки на коленях и глянул на Кима максимально хитро, заставляя того нервно поерзать на стуле. — Чонсу… читает. — Что? — Хенджун резко поднял голову по памяти в сторону столе, выгибая бровь. — Ты умеешь читать? В отличие от Ода, сказавшего то же самое прежде в шутку, голос зрячего звучал болезненно серьезно, вынуждая ведьмака буквально закипеть: — Да вы издеваетесь! — прыснул, сжав кулаки. — Сговорились! Умею я читать! Приняв ополчение против себя за спланированный заговор, старший надул щеки и отвернулся, собираясь намеренно погрузиться глубоко в чтение, дабы больше не слышать ни слова. Привычная ему игра обернулась против него же. И, может быть, Чонсу смог бы отвлечься и продолжить изучать материалы в книгах, да только тихие разговоры, звучащие за спиной в попытках Ода отвлечь Хенджуна от всевозможного негатива, пока тот мирно засыпал, все-таки мешали. Ким удивлялся: как чтецам удается читать даже в полном шума столовом зале, куда сходиться на обед и ужин почти вся Башня, когда он сам теряет нить повествования стоит за окном юркнуть ветру. Невыносимо. Юноша сглатывает вязкую слюну и бездельно выглядывает на улицу: поляна в выходной была на удивление пустой, а большая часть учеников — старших и по младше — веселились на берегу реки в жаркий день. Чонсу заприметил красивое место: недалеко от столиков на улице росло дерево. На деле это было красивое, почти святое место. Мастера рассказывали, что в этом орехе жили духи тех, кто заложили первые камни Башни, создавая ее для тех, кто был другим. Не особенным. Просто другим. Мораль воспитания Башни была строгой в этой перспективе: какими бы способностями ты не был наделен, ты никогда не лучше чем те, кто далек от магии, как цветок от северного полюса. Множество детей в этом замке столкнулись с жестоким непониманием со стороны просто общества: их боялись, прогоняли и пытались убить. Какая-то часть, сумевшая сохранить как себя, так и силы, по собственной воле либо же против нее попадала в это место, где сила была даром, но не пороком. И орех, растущий столетними ветвями вверх недалеко от берега, был местом, где каждый мог найти умиротворение. Ким, взяв книгу под руку, решил не становиться исключением. Воздух пал летом: пшеницей, готовой ко сбору, который будет совсем скоро, ягодами, свежей речной водой, холодящей ноги. Ведьмак не хотел, чтобы наступала осень. Осень влекла сезон неостановимых дождей, что размывает дороги и смывает их грехи с души. Од однажды вытащил его гулять в ливень. Чонсу, хоть и повторял раз сто, что дождь не переносит на дух, пошел. Заболел. Дождь перестал нравиться еще больше. И этот август стал очередным шансом запомнить, как выглядит солнце, пробивающиеся через густую могучую крону этого вечного дерева. — Здравствуй, — кажется, день был с самого начала проклят: стоило ведьмаку впервые пожелать остаться один на один с собой, как все вдруг начали к нему сбегаться. Однако раздраженность как рукой сняло, когда янтарные глаза поднялись, против света взглянув на невысокую фигуру. Лицо Кима вытянулось в дивном выражении — он никак не ожидал увидеть напротив себя Квак Джисока. Не важно, сколько существовало вселенных, и сколько раз в них Чонсу умирал и рождался, он наверняка мог сказать, что ни в одной из реальностей чтец не подходит к нему первым. Ни в одной, кроме этой. — Привет, — юноша кивнул, моргнув несколько раз, думая, что уже почудилось, но нет: младший тут таки стоял. — Слушай… — Джисок, стоя истуканом, немного смутился. Он неловко почесал предплечье, а после засмотрелся в листья над головой. Кажется, он сделал буквально все возможное, чтобы оттянуть разговор, который начал из собственной воли. — Слушаю… — подтолкнул старший ненавязчиво. Квак не хотел продолжать, и эта противоречивость проявлялась на его коже зудом, бегающим, точно табуны мурашек, по рукам и спине. Никто кроме него самого не был виноват в том, что он, выйдя проветриться, пять минут стоял на ступеньках с закушенной губой и откровенно хмуро пялился на Кима, сидящего под деревом с книгой. Книга в этом все была самой странной. Чтец часто повторял себе, что любое дело, начатое, так или иначе должно быть закончено. И, вздохнув глубоко, он заставил себя сжато договорить: — В тот раз, когда ты попросил меня посмотреть на твое сознание, я кое-что увидел… — Ты же сказал, что ничего не смог разглядеть, — мгновенно напомнил ему Ким, удивляясь. Джисок прикусил язык. Соврать и забыть о том, что соврал было более чем в его кондиции. — Это так, да, — закивал согласно. — Я смог найти только один блик… Ну, он был таким бледным, что я подумал, мне показалось, но думаю, нет, но, как бы, это лишь предположение, поэтому я здесь, чтобы попросить тебя, дать мне… посмотреть еще раз. Если ты не против. С каким же невыносимым усердием юноша выдавливал из себя каждое слово, точно вытаскивая его из напряженного горла силой. Кажется, со стороны он выглядел так неуверенно с этими сложенными за спиной руками и бегающими по земле глазами, что будь тут Од — он уже бы катался по траве от смеха. И, возможно, Джисок ждал такого же от Чонсу. Возможно, думал, что тот станет хохотать, а ему придется гордо фыркнуть и, развернувшись, обижено уйти прочь и больше никогда попасться ведьмаку на глаза. Но из выдуманного сценария не произошло ровно ничего, потому что глаза Чонсу только и загорелись энтузиазмом, преждевременно говоря ему «да». — Нет, я вовсе не против, — принялся тараторить. — Я буду лишь рад. Это оказалось так интересно, что я сам хотел было тебе предложить вторую попытку. — Правда? — младший удивляется. Нет, не правда — Чонсу просто мечтал перед сном о том, как он к нему подходит, заводя разговор о чем угодно, но сам он подходить не собирался. — Конечно, — но ложь звучит менее страшно. Улыбка, коснувшаяся малиновых губ Квака, была теплой, как то самое солнце, залюбленное Кимом, и он вдруг перестал понимать, почему этого мальчика с черными глазами называли луной. Решив не терять времени, Джисок присел на траву рядом с ведьмаком. Казалось бы, касаться его рук уже было не впервой, да это не помогло: приятный ток неловкости прошелся по венам к самому сердцу, когда их пальцы соприкоснулись. У Чонсу кожа была упругой, мозолистой от частых тренировок, у Квака — мягкая, холодная, в крохотных порезах. Он был глупым и резался бумагой. Ему не судилось стать чтецом. И в момент, когда он заглядывал в чужой разум, юноша в этом убеждался. Он не хотел быть чтецом, не хотел быть лекарем, не хотел быть знатоком звезд — все, чего он хотел, это смотреть на душу Кима Чонсу. Джисок никогда не путешествовал, никогда видел мира, но он видел Вселенную, заглядывая в самую глубину чужих чувств. В этот раз чтец не отвергает: он не отдергивает руки, а только плавно забирает, щекоча ладонь. — Твоя душа красивая, — шепчет он, совсем не думая. — Ты видел? — Чонсу загорается так ярко, будто был звездой. И он был таким же красивым, как и то, что пряталось внутри. Джисок просто всеми силами старался это отрицать. Младший кивает в ответ, смотря в глаза неотрывно. Может, он завидовал красоте этих глаз, но совсем каплю. Чувство зависти опасно граничило с чувством гордости за то, что он может позволить себе смотреть в них так долго, сколько захочется.

***

Джисок искренне признавался себе, что ужасно хочет спать. Эмоциональная активность была им общепринята как «плохо», потому что страшно выматывала и высасывала все силы. Трюк с Чонсу, провернувшийся с утра, действительно порадовал, однако стоило всему закончиться, юноша не переставал задаваться вопросом, почему сделал это. Зачем? Почему он вообще к нему подошел? Оправданий не было ровно никаких, смысла их искать на сонную не соображающую голову — тем более. Квак остался в тупике собственной нервности, куда завела его излишняя смелость. Не надо было вот так напролом идти и залезать в чужую душу — в буквальном смысле. Джисок воспринимал себя, как зависимого: стоило лишь разок взглянуть на узоры чужого сознания, как они тут же стали единственным, о чем он мог думать перед сном. Это было нерешаемой проблемой, которую, чтец обещал себе просто забыть. Тишина в куполообразной купальне способствует пустоте в его голове, но никак не на сердце. Это злит и напрягает. Так не должно быть. Юноша проводит по руке вверх, сидя в воде у края по самую шею. Пусто. Ночь. Летняя вода ласкает голое тело уже которую минуту, а Джисок просто позволяет времени протекать сквозь него, игнорируя. Он знает, что на небе сегодня особо хорошо видно звезды: ни облака, штиль, не жарко. Однако над головой по прежнему высокий широкий купол, по краю светящийся вечными фонариками, закованными в это тонкое стекло. Шесть арочных ходов, украшенных незамысловатым фигурным орнаментом и вылепленными из глины лепесками, вели в обычно разогретые днем бани. По четвергам и понедельникам, в банные дни, тут особо людно, однако Джисок почти ни разу за всю жизнь не появлялся. Он, зная, как время от времени сильно его не любят и, боясь, оборачиваются, отдавал предпочтение гуманному для всех одиночеству. Поэтому в купальню он заходил только ночью в какую-то среду и субботу. Просто посидеть здесь. Просто ощутить невесомость в воде. — Почему ты сюда ходишь только когда все спать ложатся? Утопиться в купальне никогда не было мечтой чтеца, но, кажется, кто-то решил все за него. И голос «кого-то» Джисок мгновенно узнал. И кроме переполняющей злости насчет подглядывания и успешной попытки напугать, грудь до отказа заполнило ужаснейшее чувство стыда. Вода брызнула во все стороны, разлетелась каплями и брызгами, однако тот, кто устроил ему засаду, остался цел. Квак чувствует, как неостановимо краснеет от самой шеи до кончиков торчащих ушей, которые, такое чувство, что за миг могли начать дымиться. — Да ты вообще с ума сошел? — юноша, не стесняясь, громко вскрикивает, поворачиваясь лицом к стене позади и смотря на задыхающегося в смехе виновника происшествия. Чонсу прикрывал ладошкой рот, растянутый в самой удовлетворенной улыбке на свете, когда Джисок прикрывал всей возможной площадью своих рук голую грудь. То, что Ким посчитал смешным, не дошло до него и никогда не сможет дойти, потому что он зол и готов взорваться от этой злости, распирающей изнутри. Этот ведьмак был просто невыносимым. — Ты подглядывал за мной! — выплевывает младший возмущенно. — Что? — однако Чонсу и сам трезвеет от пьянящего веселья. — Я что, по-твоему, извращенец какой? — А как еще это можно назвать?! — Да я только пришел, — юноша кидает руку в сторону входа, призывая поверить, однако Джисок явно не собирается. — Клянусь тебе! Я минут назад зашел, думал, тут никого нет. Квак, казалось, хотел что-то еще высказать старшему в лицо, однако передумал. Потерял этот запал. Фитиль его магической бомбы потух и упал в воду, безвозвратно намокая. Злость сошла на нет, потонув в океане усталости и общего нежелания как-либо спорить. Судить было легче, когда он видел чужую душу, в которой ни намека на порочность не было, а значит, его честь оставалась в сохранности, и сам старший действительно ему не врал. Поэтому и бурчать больше не хотелось. Прикрыться — вот, чего правда хотелось, посему чтец, максимально прячась за бортиком и в воде, переместился к другому краю, где оставалась его сложенная одежда и чистая ткань, дабы просушить тело и волосы. И все, что ему нужно было сделать, это выйти из воды, быстро вытереться и, надев штаны, убежать восвояси, но… Но было одно «но», очень существенно давящее на его голову, самооценку и желание жить в этот конкретный момент. Чонсу все еще смотрел на него, сидя на бочке для купания. Ох, как же Джисок хотел, чтобы он ненароком в нее провалился. — Может, ты отвернешься, а? — сдается юноша в конце концов. А старший брови хмурит: — Да чего я там не видел! Уже успев подумать, что победа в его руках, как Квак одаривает ведьмака самых красноречивым взглядом из возможных: так послать к черту одними глазами мог только он. И, осознав свою позицию, Ким громко цокнул языком и, спрыгнув с бочки, показательно отвернулся, сложив руки на груди. Джисок, на деле, не стал чувствовать себя намного комфортнее, однако это помогало хотя бы чуть-чуть. Не спуская глаз со спины старшего, юноша быстро выпрыгнул из купальни, схватил ткань, и, все так же следя за Кимом, быстро вытерся. Почему же этого дурака занесло сюда именно когда искупаться решил Квак остается загадкой, но ответа он больше знать не хотел, натягивая штаны и готовясь удрать. Но в списке всех весомых «но», без его спроса появился еще один пункт. И теперь просто «удрать» он не мог. Ведь старший по-прежнему стоит к нему спиной, терпеливо, выжидающе, уважительно, потому что Джисок попросил, и, на самом деле, Квака это волновать не должно, но почему-то волнует. Это было довольно дивно ощущать, когда за последние два года он разуверился в людях, дружбе и мире в целом, что обычно относился ко всему с безразличием, но почему-то с этим несносным ведьмаком так не получалось. Ему везло на ведьмаков. Потому что на самом деле Чан тоже был несносным. — Можешь мыться, — сглотнув, просто ляпнул первое, что пришло в голову и казалось логичным и, скомкав ткань в руках, в другу взял кожаную обувь и ушел себе прочь. — На самом деле я не мыться пришел, — Чонсу мигом побежал за младшим, когда тот вздумал уйти. — Я искал тебя и, когда искал, встретил мастера Янмея по дороге, а он сказал, что видел, как ты уходишь в купальни. — То есть, ты все-таки следил за мной? — выгибает чтец бровь. — Нет, — отрицает. — Я просто искал тебя. Джисок уже хотел задаться вопросом, на кой черт Ким Чонсу искал его почти в полночь в купальнях и зачем, если они уже говорили сегодня. — Я хотел кое-что предложить… О, кажется, беда все таки его нашла. Джисок закатил глаза. Он наверняка знал, что топить детей его уже не позовут, тогда что на этот раз? Воровать арбузы с рынка при поездке в прибережный город? Стрелять из украденного из оружейной лука по чайкам? Сбежать ночью и подкинуть кому-то из мастеров с утра в кровать лягушку? — Давай будем друзьями. Квак аж опешил, а когда Ким еще и мило протянул ему мизинец для «клятвы», почти что на пол свалился. Нет, ну к такому его жизнь однозначно не готовила. — Что? — само собой вырвалось из горла. Старший втянул голову в плечи: — Ты не хочешь, чтобы я был твоим другом? — Нет, — ответ звучит слишком неожиданно, но при этом без доли сомнения. Настоящий удар ниже пояса. Чонсу почти роняет челюсть на пол, когда младший просто уходит дальше по коридору, не придавая озвученному предложению ни капли важности, но даже не представляя, как важно это было для ведьмака. — Почему нет? — увязывается он за чтецом, даже не думая отставать. — Потому что у тебя друзей куры не клюют, — вдыхает глубоко и вертит головой по сторонам, заходя в свою комнату. Несмотря на то, что Чонсу он не приглашал, тот все равно вошел. Ну и ладно. — Но ведь так у всех! Квак раскрыл губы во вздохе, почти говоря ту фразу, которая, возможно, разрушила бы скорее его, нежели Кима. Да, наверное, старший бы банально его не понял, а это даже к лучшему. Но молчать было лучше; оставить в секрете было правильнее. А все потому, что Джисок не хотел быть тем, кто есть у всех. Джисок хотел быть особенным. Хотел быть либо единственным, либо никем и никогда. — Я не ищу дружбы, — отрезал, пресекая чужое желание, как ему казалось, у корня, да не тут то было. — Почему? — чужие глаза так быстро наполнились грустью, что Квак испугался. — Это из-за Бан Чана? — Не произноси его имя, — Чонсу вздрогнул, когда голос Джисока неожиданно опустился. — Пожалуйста. — Ты злишься на него?.. — Нет, я не злюсь, это не так. Он сделал то, что должен был, и это правильно. Я просто не хочу его обсуждать, — чтец устало присел на кровать, всем видом протестуя собственным словам. — И дело не в тебе; я ни с кем обсуждать его не хочу. Принявшись просушивать волосы, что на спину сбрасывали холодные капли и заставляли вздрагивать, юноша мимолетом задумался о том, что впервые сказал об этом кому-то: он ненавидел, когда кто-то произносил чаново имя; ненавидел, когда кто-то его упоминал. Бан Чана нет — он ушел и стал хранителем тел свидетелей, на которых держаться столпы мироздания. Кого попало на такую должность не выбирают. Поэтому Джисок делал вывод, что Чан всегда был особенным. Где-то на глубине души младший всегда это знал. Просто он тоже хотел быть особенным. Особенным для Чана. Сейчас ему было столько же лет, сколько было Бану, когда он исчез. И, возможно, взрослея, Джисок однажды поймет его. — Мне не везет на ведьмаков… — А если я пообещаю, что со мной повезет? Чтец поднял на юношу взгляд, уже готовясь опустить Кима с небес на землю, но он не позволил себе: кажется, Чонсу так свято верил в свои слова, что отказать значило напрямую сломать его крылья. Может быть, Джисок правда был проклят, и все ведьмаки в его жизни, становясь самым важным во всех жизненных линиях, после бесследно исчезали. У Чана и Чонсу не было ничего общего. Ни капли. Один был полюсом южным, а второй — северным. Один был горным хребтом, второй — необузданным океаном. Чан — далекое воспоминание, но Чонсу — тот, кто стоял перед ним здесь и сейчас. Они не были похожи, но чтец продолжал глупо и неоправданно находить параллели. Он не искал исчезнувшего лучшего друга в других, потому что боялся и правда найти его в чертах чужих, неродных лиц. И, наверное, где-то на той стороне разума Джисок правда хотел, чтобы с кем-то вроде Кима Чонсу ему повезло. Теплая улыбка коснулась губ. Может, в ней уже в тот вечер ведьмак увидел свое будущее. Может, он уже тогда знал, что никогда не сможет отпустить. — Дай угадаю: ты не спишь, потому что Хенджун отсыпается на твоей кровати рядом с Одом? — задорно выгибает младший губы и упирается ладошками в кровать. — Ты обязательно должен рассказать мне, как это понял, потому что это правда, — смеется несдержанно. — И… кажется, мне придется спать на полу. Квак умиленно прикусил щеку изнутри и вмиг кивнул на кровать у другой стены. Комнаты в Башне всегда рассчитывались на двоих либо троих учеников, однако время от времени количество детей в тех или иных подразделениях могло быть нечетным, отчего кто-то и оставался без соседа. По приятной случайности последний сосед Джисока прошел церемонию полтора года назад, а никого нового не появилось. И теперь вторая кровать могла на всю ночь остаться в распоряжении Чонсу. — Ты спасаешь меня, — почти захныкал, впервые за почти весь день получая шанс упасть и потянуться. — Но, — младший отмечает, подходя к столу, — у этой кровати есть своя цена. Я видел, что с утра ты читал. Так что… — парень буквально из неоткуда раздобывает книгу, которую Ким едва ли смог бы поднять, и бросает в его ноги. — Почитай мне в голос. — Я лучше посплю на полу, — закашлялся старший, однако Джисок взглядом приказал ему сидеть на месте. — Нет, ни за что. Я ужасно читаю в голос! — Именно поэтому я и попросил тебя об этом. Хотя бы страницу, давай. Сказка на ночь. — Да это ужасы на ночь, — только и скривился, вызвав у младшего несдержанную улыбку. — Открывай на двести пятой, — тепло усмехнулся и, повесив ткань просушиваться, вернулся в кровать под монотонное, прерывчатое чтение по слогам. Чтец был терпелив, ненастойчив: желание научить Чонсу читать лучше, чем он может сейчас, появилось из пустоты. Подарить ему возможность почитать о чем-то действительно интересном, родилось из улыбки старшего. У него была красивая улыбка. — «О явлении, именуемом Сиянием Северным», — стараясь читать четко, принялся ведьмак изучать аккуратно написанный текст по слогам. — Мудрецы, склоняясь над звёздными картами и древними свитками, гласят, что сия чародейская краса — не что иное, как деяние огненного дыхания Солнца. Ибо Солнце, сияющий владыка дневного круга, извергает порой невидимые стрелы — частицы, что несутся сквозь великое пространство…