Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

— Вашим заданием будет в первую очередь работа в команде, — Янмей остановился по центру круга, образовавшегося из старшего класса учеников: чтецов на одной стороне и ведьмаков на другой. — Научитесь работать с тем, кто по способностям к вам не близок. Чтецы, научите ваших братьев и сестер знаниям, которыми обладаете; ведьмаки и ведьмы, расскажите о том, как пользуетесь своей магией, и что помогает вам ее контролировать. Развивайтесь всесторонне и желайте быть лучше — это залог вашего успеха. Относитесь к вашему напарнику или напарнице с добротой и уважением. А теперь, вперед, — мастер взмахнул по сторонам, призывая приступать. — Найдите себе пару или команду, и ступайте на поиски наилучшего места. Не забывайте исследовать местность и собирать что-то полезное: травы, камни для амулетов, янтарь и другое. Всем удачи. Джисок, сгорбившись, стоял где-то посередине полукруга чтецов со скрещенными на груди руками и крайне осчастливленным лицом. Он ненавидел работу в команде больше, чем свою жизнь, потому что слишком хорошо знал: никому не захочется с ним работать по доброй воле. Каждый раз, слыша что-то о заданиях, которые требуется выполнять не в одиночку, его глаза закрывались в чувстве абсолютного разочарования. По больше мере разочарования в себе. В такие моменты юноша искал кого-то запуганного людьми и жизнью в толпе и нарушал главное правило, не произнося за время прогулки ни слова. Он не хотел быть добрым, не хотел быть милым и вежливым, чтобы начинать разговор первым — ему было откровенно плевать на то, поговорит с ним кто-то или нет. Разговоров хватало и в голове, в которой души не замолкали ровно никогда. И Квак от безысходности планировал найти первого попавшегося скромного бродягу просто для галочки, чтобы сыграть спектакль, который хотели видеть от него мастера. Рано или поздно всем пришлось бы смириться с тем, что Квак Джисок слишком нелюдим и закрыт, дабы хоть с кем-то коммуницировать, но, к сожалению самого чтеца, это произойдет не сегодня. — Доброе утро. Глаза юноши удивленно расширились, когда над ним нависла чужая тень: он не ожидал, что кто-то подумает к нему подойти. — Ты? — Квак недоверчиво нахмурился, глянув прищуренным взглядом на ярко улыбающегося Чонсу. — Да, это все еще я, и я хотел позвать тебя с собой в качестве напарника. Он был таким веселым бодрым в половине шестого часа утра, что Джисок вдруг захотел ему врезать. Ким был неоправданно оптимистичен для их мира, в который младший с недавних пор больше не верил. — Зачем тебе я? — задает он логичный вопрос, однако старший даже не задумывается. — В смысле, зачем? Поработать вместе! Позавчера, когда Чонсу ночевал в его комнате, Джисок так и не ответил на его вопрос. «Мы будем друзьями?» — ведьмак спросил это перед самым сном, когда чтец потушил свет в масляной лампе, однако все, чем он ответил ему, было простое «спокойной ночи, Чонсу». Тогда старший многозначительно выдохнул, однако улыбкой в пустоту дал самому себе понять, что не оставит попытки и не сдастся просто так. Так что, именно сегодня, самым ранним утром, он стоит перед полусонным Кваком, только и мечтая, чтобы он согласился. — Ладно, — спустя минуту бросает ему младший и Ким почти подпрыгивает от радости. — Пойдем в лес. Чонсу знал, что фраза была скорее утверждением, чем вопросом, но отказываться не стал из-за мысли, что Джисок разбирается в этом куда лучше, и он пойдет за ним хоть на край света. Так что мигом позже младший, задумчиво закусив уголок губы, поправил длинную кожаную сумку на плече и выдвинулся на запад, в сторону дубового леса. Старший чувствовал себя комфортно в их незамысловатой тишине. На самом деле он знал, что Джисок хмурится, потому что он хмурился если не всегда, то большую часть времени, которую не улыбался. Он никогда не задумывался, что Квак улыбался только ему, потому что если бы задумался, никогда бы не смог быть прежним. Лес вскоре встретил их с теплом: тут было красиво, солнечно и пусто. Чтец оглядывался вокруг с чутким вниманием, боясь потревожить или напугать живущих в округе животных. На деревьях, растущих недалеко друг от друга, расползался изумрудный бархат — мох, покрывая их теплым одеялом. Лучи пробивались через густую листву рассеянным золотом, похожим на свет бледной лампы, что спасала от монстров. Воздух насквозь пропитался запахом травы и земли, влажной после вчерашнего короткого утреннего дождя. Лес слушал, как юноши, пришедшие в его царство, дышали, отвечая им приятной, спокойно тишиной. — Ну давай, — минутку погодя, Джисок усмехнулся: — рассказывай мне тайны своего мастерства, ведьмак. Старший неловко рассмеялся, разглядывая красоту вокруг и пожимая плечами: — Мне кажется, я не смогу рассказать тебе ничего, чего ты не знаешь. Я слишком глупый по сравнению с тобой. Да и не только с тобой. — Не говори так, я запрещаю, — бросает тот серьезно через плечо. — Ты не можешь мне запретить, я старше тебя, — хитро отвечает. — На полгода, Чонсу, поэтому, да, могу, и ты ничего мне не скажешь. Джисок так красиво закрывал ему рот, что Ким послушно замолкал и даже не сопротивлялся. Он жил скучную жизнь буйного подростка, который любил кричать и веселиться, драться и спорить, но, будучи едва ли не самым сильным, никто и никогда не мог ответить ему достойно. Вплоть до этого заумного скучного чтеца. С каждой секундой Чонсу все больше понимал, что скучным Квак никогда не был. Конечно же, младший не сравнится с ним по физической силе, но почему-то ведьмак теперь ни в чем не мог быть уверенным. Разумеется, Джисок был существенно меньше его: он низенький, щупленький, маленький, слишком милый со своими глазами на пол лица и широким ртом с пухлыми губами, мягкими на вид, как свежая сладкая выпечка. Наверное, было крайне странно, что Чонсу думал о губах чтеца; это, кажется, последняя вещь, о которой ему вообще можно думать. Он встряхнул головой. Наваждение прошло плоховато, но парень хотя бы попытался. Мысли об устах, уголки которых чтец часто покусывает, отошли на ту сторону разума, оставаясь лишь странным ощущением в груди. Чонсу не мог дать ему название и описать, не знал, как выразить, потому что оно было размыто, смазано, будто пряталось за туманом, окутывающим горизонт после ночи на рассвете. Но он точно знал, что если кто-то и мог стать его рассветом, то это был бы Квак Джисок. — Лучше ты мне что-то расскажи, — принимается старший упрашивать. — Что ты хочешь услышать? Чонсу мгновенно задумался. Он, на самом-то деле, никогда особо не интересовался мастерством чтецов ровно до сегодняшнего дня, однако вопроса по-прежнему не нашлось. Ничего стоящего внимания Джисока не посещало его голову с момента самого рождения, а оттого по мыслям растекалась темнота: может, Чонсу в таком случае не достоин его. — Расскажи, почему тебя определили именно к чтецам, — решает он поинтересоваться, хотя вдруг ловит неуверенный взгляд младшего, обернувшегося на долю секунды. — Это не совсем вопрос по теме, — отмечает нехотя. — Да, я знаю, но… расскажи. Пожалуйста! Джисок гортанно рассмеялся, все еще понимая, что насколько бы старше Ким Чонсу его не был, он оставался ребенком. — Ну… — юноша тянет: он не привык кому-то такое рассказывать. — Меня привел в башню Верховный Жрец, и почти сразу мастера отвели меня на тот тест по определению. Сперва все подумали, что я зрячий, — чтец хмурится от не самых приятных воспоминаний, — из-за душ, которых я вижу. Однако потому кто-то из самых старших мастеров сказал, что я не зрячий, и что мои глаза, черные глаза, не способны видеть, но способны читать. Без понятия, как они это определяют, но мастерство чтецов, кажется, максимально близко ко мне. На самом деле, потом, спустя несколько дней, я узнал, что старейшины засомневались в своем решение, потому что я «похож на темную сторону луны». — Они так сказали? — Чонсу переполнило возмущение. — Не мне, — приподнял тот расслабленно брови. — Но… Знаешь, когда я был маленьким, я часто говорил и даже дружил с некоторыми духами. Среди них тоже есть дети и, честно говоря, их много. В то время я видел одну девочку, где-то совсем немного старше меня, и она очень любила подслушивать чужие разговоры и рассказывать потом о них мне. Так она подслушала разговор старейшин и посреди ночи разбудила меня, чтобы сказать, что они «глупцы». Ким задумчиво опустил голову. Он не понимал такого решения верхушки Башни, действительно не понимал. Бояться неизвестного — инстинкт, однако ведьмак знал, что они не животные, напуганные шуршанием у реки и убегающие в опасности хищника. А может, он был таким одним — без ума и с вечным желанием идти на риск. Он не верил взрослым, почти никогда не слушался мастеров, но если Джисок правда окажется риском — он все равно на него пойдет. — Я не верю взрослым, — молвил ведьмак вдруг, нарушая воцарившуюся тишину, и чтец даже удивился его внезапному признанию. — Взрослые врут. Много врут, чаще, чем дышат, считая, что ложь будет лучше правды, какой бы она не была, но это не так: правда всегда будет ощущаться справедливее, чем наваждение, которое тебе внушат магией. И когда я впервые попал в Башню, я понял, что мне страшно, потому что первое, что я услышал, было ложью, — «твоя мама скоро вернется за тобой, не переживай» — мимо воли всплыло в голове старыми картинками обещание мастера, и Чонсу отвел разочарованный взгляд. Мама никогда за ним не вернулась. — И поэтому я не хочу взрослеть. Кажется, взрослея, нам всем придется врать, а я не хочу. — Ты можешь быть честным, — мгновенно перебивает его младший, равняясь с Кимом. — Будь светом в их глухой холодной темноте и всегда будь искренним, как бы больно не было от правды. Ведьмак вдохновляется чужими словами. Человеческая жизнь от начала до самого конца пропитывалась болью, как земля водой буйного ручья, который юноша чувствовал фибрами своей души, и он обещает себе, что никогда никому не доставит боль ложью. Даже если правда была больнее. Переглянувшись мимолетно, они молча дали друг другу обещание быть искренними. — Ух ты, смотри, — Джисок вдруг загорается радужным светом, уходя с тропы куда-то в сторону. Чонсу, даже не задумываясь о том, что они могут заблудиться, идет за ним и улыбается сам себе. Оказалось, Квак заприметил какое-то растение. Цветок. Киму они красивыми не показались, какие-то слишком простые, невзрачные и странные: на высоком стебле, украшенном листьями, похожими отдаленно на папоротник, а сами цветки на самой верхушке в форме полукупола, сформированного из десятков желтых бледных серединок. — Что это? — задается вопросом. Джисок уже к этому времени достал из своей бездонной сумки маленький ножницы, покрывшиеся тонким слоем рыжей ржавчины от постоянной влаги, и присел, собирая как стебли, так и бутоны неизвестного Чонсу цветка. — Это тысячелистник, — мило объясняет. — Очень полезное растение: оно и аппетит улучшит, и кровотечение остановит, и ожог залечит. Ведьмак изумился: на вид тот был такой простой, но такой уникальный, спасающий. Ему давно стоило научиться не обращать внимание на вид снаружи, тогда как под ним могло скрываться все, что не ловил глаз на первый взгляд. И юноша постарался запомнить вид тысячелистника так четко, как видел его прямо сейчас. Он посчитал его важным, потому что белые лепестки были заживляющими, особенными. Он надеялся, тысячелистник излечит все раны мальчика с черными глазами. Он хотел бы стать для него тысячелистником. — Джисок, какая у тебя самая большая мечта? — Чонсу садится на влажную землю и удобно подпирает голову рукой, незаметно для младшего, старательно собирающего лекарство, улыбаясь. — Это все еще вопрос не по теме, — Квак откровенно протестует, но, не осознавая того, смеется. Он не знал, почему смеялся. Смех без причины — признак дурачины. Но разве причины и правда не было? Глупо все это. Да, глупо, но его причиной был ведьмак, сидящий рядом. И он удивительным образом стал этой причиной слишком быстро, сбивая с ног и роняя на траву, смотреть на звезды, которые Джисок видел даже днем. На его лице. — Расскажи-и-и, — нет, он был ребенком и чтец больше не поддавал это никаким сомнениям, когда парень, протягивая слоги, большие ладони вцепил в его плечи и потряс, призывая сдаться. И, возможно, Джисок был слабым, потому что он хотел сдаться, как бы странно это не ощущалось. — Я хочу жить в доме в саду, когда вырасту, — на миг он задумался: — и акцент не на домике в саду, а на самом саду. Большие глаза взглянули на Чонсу из-под коротких бархатных ресниц, мысленно улыбаясь, когда Квак, поведя руками в воздухе, подметил: — Сад — место, в котором ты волен создать свой мир, где может жить даже отдельная экосистема: пчелиные ульи, птичьи гнезда и спящие в траве коты; десятки разных плодовых деревьев, цветы, какие только известны, разноцветные кусты и много клубники в июне. Крохотное королевство в зеленом и желтом цвете, выходящее к личному морю в виде озера, а за ним — бесконечность. У Квак Джисока были красивые мечты. Чонсу нехотя гадал, красив ли он достаточно, чтобы тоже быть одной из них? Много раз слыша в свою сторону восхищение ото всех вокруг, Ким забыл об этом прямо сейчас, потому что только и только Джисок сказал, что у него красивая отнюдь не внешность, а душа. Возможно, только чтец с темными глазами видел в нем настоящую красоту. — А ты о чем мечтаешь? — ведьмак сбился с мысли, вытянув лицо, когда Квак вернул ему тот же вопрос. Однако старший долго не думал: — Показать тебе, чему я научился, — сверкнув, подобно солнцу, Ким вскочил на ноги и размял пальцы. — Я на днях подумал: если я могу заставить воду витать в воздухе, то себя поднять тоже способен. — Вода не живой человек, — сомнительно напомнил, продолжая срезать цветки. — Да, поэтому я не был уверен, однако… — юноша заумно поднял указательный палец и, сглотнув, закрыл глаза, расслабляя каждую часть тела. Джисок наблюдал за ним внимательно, с определенной неуверенностью в том, что это закончится хорошо, если вообще начнется. И во втором он тут же ошибся: минута, прошедшая вскользь, оказалась потраченной не в пустую, а Чонсу, все силы направивший на сосредоточенность, за миг медленно поднялся над землей, больше не ощущая ту под ногами. Брови младшего, подобно ведьмаку, подлетели вверх от изумления. Тот выглядел так красиво, будто ангел, облаченный в простую людскую одежду, что неспешно возвращался в свое небесное царство, успев подарить ему, простому чтецу-ученику, капельку неподдельного счастья. — Видишь, — рассмеялся через короткую секунду Ким, открыв глаза и застыв в метрах двух от поверхности. Он был так рад, переполнен эмоциями, от мысли: получилось. И теперь, левитируя над землей, Чонсу мог быть птицей. Собрав всю магию в себе, Ким уверенно устремился вверх, точно луч света, пролетая через ветви старых деревьев, выстраивающих свою могучую империю. Он мельком кидал взгляд вниз, с восхищением наблюдая, как все дальше отдалялся от земли, на которой, сложив ноги в позе лотоса, с запрокинутой к небу головой сидел Джисок. И Чонсу видел искорки в его очах, что делало их намного ярче, чем просто «черными», и поэтому он не боялся чтеца, как боялись его другие. Он мог быть ночью, мог быть луной, зависшей в небесных широтах, но никогда Квак не будет тьмой в ее обличии. Никогда. Ведьмак, закусывая губу, аккуратно смотрит по сторонам, дабы ненароком на наткнуться на какую ветвь, растущую поперек земли в попытках дотянуться к солнцу. Не желая тратить все силы, которые массивно уходили на попытки полета, Чонсу хватается за одну из веток и садиться на нее поверх меж листьев, болтая ногами в воздухе. Вид открывался сказочный, и ведьмак правда ощущает себя свободной птицей, разбивающей жаркое пространство острыми крыльями. — Хочешь ко мне? — повышает голос, дабы быть услышанным. Да Джисок только криво улыбается, уж очень не доверяя подобное затее: — Нет, спасибо, откажусь, мне и тут хорошо. Ким знал, что произнесенное «мне и тут хорошо» было констатацией факта и желание оставаться на земле, но ему хотелось думать, что где-то глубоко в себе младший на самом деле чувствовал себя хорошо тут с ним. С Чонсу. Как бы прекрасно не было на первой невысокой ветке, располагающейся всего в нескольких метрах от полянки, ведьмак знал, что все-таки они на задании, а не на фактической прогулке, а значит, время у них ограниченное, а его хотелось куда больше потратить его рядом с чтецом, нежели тут, среди птичек, пусть они пели крайне красиво. Собираясь спускаться, Чонсу почти было успел удержать себя силой, да только приспичило ему взглянуть на ствол широкого дерева, и зря. Неожиданно для себя парень обнаружил там дупло, прячущееся в тени, и казалось, что тут такого, в лесу ведь живет столько местных маленьких жителей, но простого взгляда ему, почему-то, не хватило. Желание заглянуть поглубже просверлило дыру в его голове, вытащив оттуда все, что могло считаться за мозг, а Ким, не думая от слова «совсем», сунул нос в темную дыру в коре. Первым, что сделает человек, в дом которого заявится незнакомец, это выпрет его прочь. Белка, прыгнувшая юноше на лицо, наверное, такой логикой и руководилась. Испуганный вскрик разнесся по поляне и верхушками вечных дубов, заставив сердце Джисока на секунду встать. А может, и не на секунду, когда все, что он видел, было сумасшедшей картиной: рыжая белка прыгает ведьмаку на лицо, а тот, не ожидая того совершенно, падает спиной назад, не удержавшись за дерево. И когда он глупой тушкой шлепнулся на землю, Квак почти был уверен, что убьет его в случае, если старший окажется невредим, и отделается только легким или не очень легким испугом. Чтец срывается на ноги, забывая о спокойствие напрочь, хотя это первое, чему учили на каждом уроке. Не мог он был спокойным, когда его, кажется, друг, упал с дерева по причине того, что был неизлечимым идиотом. — Ты жив? — все, что видит Чонсу, открывая глаза и понимая, что белка убежала уже очень давно, это нависающее над ним лицо младшего, искривленное в испуге. Он тормозит с ответом, потому что не знает, жив на деле или нет. Однако все-таки, раз глаза открываются и закрываются, а на спине ощущается гарантированный синяк размером с материк, что вот-вот начнет проявляться, а значит — живой. — Да… — кряхтит и медленно шевелит конечностями, боясь, что что-то может оказаться неприятно сломанным. Да за пару мгновений оба понимают, что Ким оказался более крепким, чем казался на вид, а кроме ушибов и забитой спины, никаких травм после падения он не получил. И мысль эта порадовала, наверное, больше Джисока, чем старшего, но до поры до времени, ведь когда ведьмак, вставая, оперся случайно на руку, все присутствующие поняли, что все очень плохо. — Ауч! — зашипел тут же от жгучей, горячей боли, пронизавшей всю ладонь, начиная от ее ребра на тыльной стороне. Подняв ту к лицу, Ким огорченно вздохнул: от косточки и до середины ладони ровно по ребру его кожа была глубоко разрезана, пачкая кожу и землю густыми каплями крови. — Покажи, — даже не спросив разрешения, тут же схватил Квак чужое запястье и уставился серьезным взглядом со сведенными к переносице бровями на рану. — Вот же ж… Скальпированная. Залечи себя! Ким замер. Его глаза неудобно ушли от зрительного контакта. — Что не так? — чтец напряженно нахмурился. — Я… — признаться было крайне неловко и даже стыдно. — Я не умею пока что залечивать раны больше, чем простые синяки или царапины. Младший глубоко вдохнул, собираясь ответить что-то, наверное, позитивное, но судя по его долгой паузе, Чонсу уже мог понять, что ни капли позитивного на чужом языке не было. И все, что сделал Джисок, было вздохом, полным безнадежности, когда он махнул на ранение и сжато произнес: — Шить надо. — Что? — старший вмиг покраснел. Не понятно только: от нервов или от того, что взволнованный и взявший ситуацию в руки Квак выглядел невероятно обворожительно. — Шить, говорю, надо! — повторяет четко, но не злится. Мало того, что Чонсу и так по жизни головой ударенный, так теперь еще и рухнул с дуба в буквальном смысле фразы. Чтец думает быстро, поджимая побледневшие от страха губы. Он действительно подумал, что Ким тут и убьется, а он останется здесь, до конца жизни виня себя в том, что не остановил в попытках притвориться воробьем. И ничего не остается кроме как помотать головой и, цокнув языком, быстро потянутся к оставленной возле тысячелистника сумке, куда чтец залезает чуть ли не половиной тела. Нет, она правда была бездонной — Чонсу в этом убежден. Ким понятия не имел, что младший делает, но спросить, почему-то, смелости не хватало. Вся решимость закончилась на дупле и несчастной белки, покой которой потревожили, вот поэтому и сидел он молча, свесив кровоточащую руку с колена. Душа по края заполнилась удивлением ровно в тот момент, как Джисок достал темно-красный кожаный чехол на завязке из темной веревки, в котором оказались иглы, намотанная на широкую веточку шелковая нить, идеально наточенный нож и блестящие ножницы, и едва ли не все в этом наборе заставило Кима нахмурить лицо и почувствовать под кожей табуны гадких мурашек. — Это что такое? — задался он важным вопросом, а Джисок не ответил. Почему он, что б его, не ответил? Юноша, вместо внимания к больному, из внутреннего кармана каким-то чудом достал еще и флягу, да более того, не одну, а две: первая по меньше и вторая по больше, с другим рисунком на передней стороне. Каждое движение чтеца было странным, но по не озвученной причине ведьмак ему доверял, поддаваясь всем манипуляциям. И когда Джисок, взяв мягко за ладонь, перевернул и промыл бережно рану холодной водой из меньшей фляги, Чонсу удивился его нежности, прорастающей из самой души. И даже когда он открыл вторую, из которой по носу ударил крепкий запах алкоголя, Ким не пошевелился. Даже когда рану болезненно защипало; даже когда из горла вырвалось шипение; даже когда Квак из самого дна достал второй чехол, заполненный свертками длинных лоскутов чистой светлой ткани. — Нужно остановить кровь, — говорит тихо, сосредоточено. Чонсу очарован, и не может сделать абсолютно ничего против. — Держи вот так, придавливай. Обернув временной повязкой чужую ладонь, чтец взял другую руку Кима, безвольно ему поддавающейся, и накрыл поверх. Внимательно проследив, что старший правда давит на рану, дабы кровь остановилась, он вернулся к чехлу, из которого аккуратно вытащил тонкую иглу и, размотав нить, продел ту в железное колечко. Он никогда раньше этого не делал. Никогда не практиковался настолько профессионально, чтобы быть уверенным в себе. И, возможно, он уже был на грани того, чтобы остановится и отвести Кима назад в Башню, где кто-то сделает это лучше него. Потому что Квак вмиг задумался, что кто-угодно сделает это лучше него, а в лекарском деле ему места нет и все это: разложенные инструменты, наигранная смелость, фальшивая готовность продолжать — кукольный спектакль, в котором у него не было кукловода. — Джисок, все в порядке, у тебя получится, — чтец поднял удивленный взгляд на расширившего глаза ведьмака. — Что? — Ты дрожишь, — бросил тот взгляд на чужую руку, тут же возвращаясь на абсолютно непонятливое вытянутое лицо. Младший уставился на свою ладонь, застывшую над ножницами, которые нужно было облить алкоголем, дабы обеззаразить, однако его рука действительно подрагивала. Нет, не так, она дрожала, будто его взяли за предплечье и трясли со всей силы. Стыдно. Юноша сжал пальцы в кулак, сглотнул вязкую слюну. Это худший провал. — Тебе показалось, — отказывает он кратко и фыркает, хватая ножницы и флягу. Получится. Получится. Получится. Чонсу сам это сказал, а если он сказал, значит, точно получится. Хотя слушать Кима себе дороже: он сказал, что левитировать может, а где они оказались сейчас? Полагаться на старшего хотелось запредельно, а его уверенность, подаренная через взгляд, заполнила грудь неощутимым раньше чувством тепла, придавшего смелости. — Пей, — Квак хмурится, сжимает губы и тыкает в Кима флягой, из которой воняло спиртом так, что тот едва ли не умер. Кажется, он не переносил эту гадость. — Будет больно. Старший окинул чтеца взглядом не совсем понятным: то ли это было саркастичное «спасибо», то ли серьезное «я знаю». Разбираться придется потом, когда он начнет, а прямо сейчас алкоголь было единственным способом хоть немного затуманить рассудок. На деле Джисок знал, что как только игла войдет в чужую кожу, Ким мгновенно протрезвеет, но он решил тактично промолчать. Убрав пропитанную винным цветом крови ткань, чтец аккуратно рассмотрел похожий на неглубокое ущелье разрез нежной кожи. Он, конечно, никогда особо не любил людей, и входил в ряд тех, кто смеется, когда кто-то падает или ударяется, в глазах всех вокруг автоматически становят садистом, но прямо сейчас сидя здесь на траве напротив раненного Кима он понимал, что как первый, так и все последующие швы дадутся ему не менее больно, чем старшему. В какой-то момент он даже было подумал и самому навернуть глоток, так, для смелости, но это явно не закончится хорошо, поэтому идея отошла на задний план в список неудачных. И, кстати, идея совать нос в дупло белки была тоже плохой. Он обязательно скажет об этом Чонсу. Когда-нибудь потом. — На счет «три», — парни пересеклись взглядами, и Ким смело кивнул, сжав губы в готовности. — Раз… Два… Три. Острый конец иголки быстро проник сквозь кожу, как луч в пышную листву, и сравнение отразилось бы красивой блесткой в разуме Джисока, если бы по ушам не ударил чужой вскрик. Чонсу тут же сгибается пополам, пытаясь несознательно вырвать руку, даже если понимает, что нельзя, однако к счастью младший держал его запястье достаточно крепко, чтобы не выпустить. Понимание ситуации проходит сразу за болью: ведьмак громко всасывает воздух через плотно сжатые губы и тут же выдыхает, пытаясь привести сердцебиение в норму. — Слушай, может, пойдем в Башню к лекарям? — Квак неосознанно впивается ногтями в медовую кожу и смотрит четко в ярко покрасневшее лицо. — Нет, — резко дернул головой. — Од узнает — никогда мне этого не забудет. Он почти плачет, но повторяет себе, что мужчина, что должен терпеть и что на самом деле все не так страшно, а первый шов всегда самый болезненный — дальше будет лучше. Младший уже сам не рад, что затеял все это, потому что видеть страдания ведьмака оказалось пыткой намного страшнее, чем Джисок мог предполагать, а он даже не закончил шов, которых придется наложить не меньше пяти, а это пять шагов по шипам под его голыми ногами. И идет по ним он вместе с Чонсу. Что ж… зато вместе. — Мы можем пойти, если ты хочешь, я не буду тебя заставлять… — Ким говорит через вдох, чувствуя, как боль медленно уходит, заменяясь чувством ужасной измотанности, однако вдруг, прежде, чем он успел что-то договорить следом, чтец вонзил иглу во второй край разреза, подтягивая нить и соединяя. У ведьмака почти вылезли глаза. Запястье второй руки оказывается закушенным. Идея заглушить одну боль другой была не такой абсурдной в момент полного отчаяния, но глядя на них двоих не сразу становилось понятно, кто был более отчаян. — Ты не должен обо мне заботиться, — старший сам не знает, почему начинает говорить, когда мозг буквально отключался, но контролировать подобное не мог. — Нет, не должен, — соглашается чтец, потому что Чонсу прав и спорить с ним он не имеет никакого права. — Но ты заботишься, — юноша слушает, как клацают ножницы и глазами проводит чужие руки, что подносят к его запястью иглу. Джисок ненавидел его разговорчивость. Ненавидел, что даже корчась от действительно не самого приятного на свете чувства, при всем при этом он находил где-то рассудок говорить о чем-то настолько правдивом и настоящем. О том, чего чтец признавать не хотел. В отместку он смело пронзает край раны иглой и в этот раз не сожалеет. Может, так у старшего язык отнимет, и он станет продолжать этот экстра искренний диалог, полный вопросов и призывов к странным признаниям. Но вопрос то был достойным: почему Квак заботится о нем, хотя не должен? Бросить в Кима подорожник с плевком, и уйти к лечебным цветочкам должно было быть вершиной его помощи, но он сидит на сырой земле и зашивает его рану просто потому, что чувствует, как сердце трещит по швам от одной лишь мысли, что ему больно. Этого чувства не должно было быть. Так нельзя. Ему нельзя это чувствовать. — Все, — с облегчением произносит чтец и, отрезая нитку, смотрит на проделанную работу: пять аккуратных, не совсем одинаковых по длине швов вдоль ребра ладони. По ощущениям эти пятнадцать минут оставили половину его головы седой. Где-то на третьем стежке разум Чонсу просто отключился; он мысленно улетел куда-то слишком далеко, чтобы ощущать боль, но частью себя все равно находился здесь. Его упоением стал Джисок, так внимательно склонившийся над его рукой, что сердце плавилось в сладкую нугу. Он выглядел так непостижимо нежно, когда с закушенной губой старался как можно аккуратнее и быстрее закончить, да при этом не навредить. Ведьмак на мгновение смог поверить, что на самом деле он важен для младшего и эта важность играет большую роль, даже когда головой понимал, что на самом деле все было не так. — Спасибо тебе, — старший почти шепчет, удивляясь собственному голосу, однако чтец на то не обращает особого внимания, вместо четкого ответа, на который банальное не осталось сил, просто медленно кивает. Однако этого оказывается правда достаточно.

***

Стоило отметить, что они вернулись одними из последних. Мастер Янмей, совершенно случайно заметив свежий шов на руке ведьмака, ужаснулся, принявшись расспрашивать, что стряслось, а Ким, сглотнув, опустил голову и признался обо всем. Гун так ярко засмеялся, что, наверное, юноше должно было стать стыдно, но этого не произошло: теплый смех и сверкающие улыбкой глаза любимого доброго мастера стали холодной повязкой на рану, залеченную Джисоком. Когда Квак, стоя рядом, обиженно сказал, что даже после травмы Чонсу отказался возвращаться и потащил его дальше в лес, старший принялся отрицать, убеждая, что это всего лишь «царапина». Чтец только и думал о том, что при следующей такой царапине он не выживет. Получив разрешение идти, Ким уже было подумал, что сможет отдохнуть, да не тут-то было: младший потащил его прямиком в другое крыло к лекарке, дабы та проверила, все ли с юным ведьмаком хорошо. — Да все со мной в порядке, — бурчал он по дороге, но Джисок пропускал все мимо ушей. Ведьма-лекарка была ошеломлена. Кажется, она обратила меньше внимания на состояние Чонсу, чем на то, насколько качественной была работа чтеца. Несколько минут похвалы превратили его в свежесваренного рака с поджатыми губами, потому как мало того, что женщина едва ли не расцеловала его от восхищения его мастерством, так еще и Ким, сидя на стуле в углу, столь мило ему улыбался, что Квак с каждым мигом все больше хотел схватить доску и зарядить ею тому по самому красивому на свете лицу. И нет, ему совершенно не было жаль. Отпустив ведьмака шататься по Башне, лекарка совсем не собиралась пускать Джисока даже после слов о том, что он, когда старший удалился, признался, что чуть не умер со страху. — Так всегда! — убедила она. — Джисок, ты — самородок, способный ко всему на свете. Я так тобой горжусь. Скромно улыбнувшись, юноша почетно поклонился, высказывая глубокую благодарность и уважение. Женщина явно подталкивала его к решению податься в медицину после своего совершеннолетия, однако чтец чувствовал себя на раздорожьи: мастерство лекаря манило его своей важностью, знаниями, красивой атмосферой спасения, которое в его руках смогут найти другие, но астрономия… Мечта стать звездочетом тянулась за ним шлейфом из метеоритных дождей и бесконечных созвездий, отпечатанных в памяти с момента, как он впервые их увидел. Джисок знал, что никогда не сможет до них дотянуться; что никогда не сможет стать свидетелем того, как одни зарождаются, а другие взрываются. Он не будет жить вечно, как они, и не будет их хранителем как те, кого величали богами. Выбор будущего дела, которому он посвятит жизнь, был важен; к тому же, до церемонии оставалось не так много времени, а эти два года рассеяться в воздухе, как только он моргнет. Иногда чтецу хотелось сбежать от этой ответственности и замереть во времени, оставаясь в нем ребенком, у которого не было обязательств. Он вмиг ощутил себя похожим на Чонсу, даже если тот не хотел вырастать по другой причине. Может, на этом они и сойдутся. Став взрослыми, найдут часть детской беззаботности друг в друге.

***

Ким ввалился в комнату, став для парней в ней бомбой с норовящим сгореть фитилем. Од, вернувшийся со своей командой намного раньше его с Джисоком, подпрыгнул на кровати от неожиданности, а Хенджун, сидящий у окна с березовой доской для письма, лишь заинтересованно поднял голову. — Привет, Су-Су, — улыбнувшись, помахал самый младший рукой. — Ты видишь меня? — ведьмак удивился. На глазах Хана по-прежнему была повязка, сохраняющая его глаза от неминуемой слепоты в случае своего отсутствия, однако, кажется, он мог весьма спокойно видеть Кима. — Да, — утвердительно закивал, откладывая доску. — Ведьма Манахан сказала, что если выжимать ткань до нужной степени, я смогу видел кусочки энергии, и я подумал, что это чудесный выход. Так что я… не то что бы вижу, но чувствую. — И как это ощущается? — ведьмак откинул сумку и уселся рядом со зрячим, который лениво подпер ладошкой подбородок. Тот задумался, протянув: — Как бы сказать… Я все еще вижу только темноту, однако кроме нее еще очертания людей, как силуэты, стены, пол, это очень помогает в ориентации, я почти привык. Юноше удавалось хорошо различать людей по их энергетическому отпечатку, тем более Чонсу с Одном, когда он знал их едва ли не с первого дня в Башне. Они дружили слишком давно, чтобы он не выучил их от и до. — Я рад, что тебе лучше, — тепло улыбнулся ведьмак и откинулся спиной на каменную стену, прикрывая глаза в усталости. Наверное, он бы ушел спать, будучи вымотанным крайне странным приключением, однако кое-что не давало ему спокойствия. Сад. Джисок мечтал о саде. Странно было думать об этом в моменте, когда он хотел бы упасть мертво на кровать, но что-то в его груди, точно в песочных часах, переливалось из чаши в чашу, когда он думал о том, что мечта Квак Джисока исполнима. Сад был приближен к реальности куда больше, чем большинство мечтаний всех подростков и детей вокруг, а именно это не давало Киму успокоиться. В голове засела странная идея. Что если вырастить для него сад? Чонсу глубоко вдохнул, зевая, и сон медленно улетучился. Раздумья заполнили его до края, а глаза, такие карие и обычные, вдруг мелькнули морским оттенком, когда взгляд парня остановился на открытом окне, в котором мелькали блестящие на солнце листья молодой высокой липы. Даже не двигаясь, ведьмак прищурил взгляд, и за мгновение одна из ветвей разрослась, протягиваясь в окно и зависая прямо на середине комнату. — Это что еще за трюки? — голос Ода ошарашенно понизился, когда он круглыми глазами уставился на огромную ветвь над своей кроватью. — Это ты сделал? — обратился он к Чонсу с подозрением. Однако заметить голубой блеск в чужой радужке было слишком просто, оттого и ответ всплыл на поверхность. Что же, теперь у них дом на дереве. — Слушайте, — смотреть, как Ким загорается новой идеей было почти страшно. — Давайте посадим сад? — Сад? — губы младшего ведьмака растянулась в сжатую полоску, когда он уставился на друга. — Зачем тебе сад? — Это катастрофически важно. — И что же такого катастрофически важного в посадке деревьев? — рассмеялся беззлобно Хенджун, прижимая колени к туловищу. Паника, паника, паника. Что он должен ответить? Говорить о том, что это мечта Джисока было бы страшной ошибкой, иначе Од от него просто на просто откажется и уйдет в монастырь. Он мгновенно выплюнет старшему в лицо громкий диагноз «влюбился» и схватиться за голову, потому что Чонсу, пытающийся подружиться — страшно; Чонсу, который влюбился — еще страшнее. Младший помнил, как такое однажды произошло: Ким, когда им было по десять, начал было бегать за девочкой-зрячей с длинными рыжими волосами, и уже через полгода у Ода была фобия на ее имя, ее лицо и ее существование в принципе, и он не готов проживать это еще раз. Лучше пусть старший уходит в монастырь вместе с ним. — Мастер Янмей сказал, что… — затаил он дыхание на минутку. — Что я, наверное, мог бы стать ботаником. — Ты? — чуть было не хрюкнул тот. — Дружище, ты год назад елку с сосной перепутал, какой ботаник в три часа ночи? — Там было темно! — возмущенно оправдался. — И ты не можешь ставить слова мастера под сомнение. Од только рассмеялся, прикрывая глаза ладошкой, потому что даже в темноте он бы смог понять, что Чонсу им врал. Глупее некуда. — А мне нравится идея, — вдруг разбавил атмосферу Хенджун. — Я знаю красивое место где-то в километре от Южной Башни, и мне кажется, там бы сад смотрелся очень красиво. Там изгиб речки недалеко. — Речки? — Ким уточнил, загораясь идеей все больше и больше. — Да, помнишь, мы ходили туда позапрошлой осенью? Там поле и после начинаются холмы. Это выглядит красиво летом. Оба перевели взгляд на откинувшегося назад на кровати Ода, который, наверное, подумал, что они просто поговорили и передумали, но заинтересованный взгляд Чонсу и спокойное выражение лица Хана, скрытого под тканью, были непоколебимы. С уст сорвался громкий вздох. — Ладно! — всплеснул он руками. — Посадим сад. И Ким, широко улыбнувшись, подумал, что как бы странно это не было, он счастлив. — Договорились, — удовлетворенно загляделся он в высокий потолок. — Вечером идем садить деревья.

***

Подговорить Гуна Янмея на эту авантюру Чонсу решался долго. Ища его в чертогах Башни, он много раз придумывал то, что стоило сказать, однако как только мастер с теплой улыбкой был готов его выслушать, ведьмак растерял слова и, неловко прокашлявшись, просто признался, что хочет вырастить сад на изгибе реки. Стоило сказать, что идею восприняли с восхищением. Иногда Ким очень радовался, что мастер Янмей был старше их всего на несколько лет, а это делало его таким приближенным к простой жизни подростка, наделенного магией. И Чонсу был счастлив, что тот понимал его чаще других заумных мастеров. Гун тут же задумался, вспоминая, какие же саженцы есть в теплице, в которой время от времени он работал. Янмей любил цветы, любил деревья, любил жизнь, вырастающую весной. Он был олицетворением настоящего ведьмака с земляной стихией и иногда Чонсу ему завидовал: он считал свою склонность к управлению водой непрактичной, неудобной и даже неуклюжей. Раньше, будучи совсем юным, он мечтал о стихии земли, пусть знал, что вода была его сердцу намного ближе. Вскоре, после восторженного набега а теплицу и непонимания другого мастера, который удивился вдруг возникшей страстью Кима к растениям, у ведьмака на руках уже было семнадцать саженцев и бесконечные возможности, подкрепленные нерушимым вдохновением творить. Хенджун, признаться честно, тоже радовался возможности что-то создавать, когда они, взяв под руки лопаты и пинком под зад поднимая Ода, ближе к вечеру пошли вдоль реки к холмам. Теплый свет заходящего солнце целовал их лица, украдкой проникая в волосы и окрашивая золотым бликом. Все вокруг было уникальным, неповторимым: начиная от свечения чистой воды, заканчивая плетущейся по земле высокой луговой травой, которую опустил ветер. — Вот это место, — указал пальцем зрячий вдаль, где источник уходил на юг и вниз, красиво изворачиваясь по каменному дну. — Вау, действительно красиво, — восхищенно ахнул Ким, и, поправляя ремень мешка, в котором нес саженцы, побыстрее устремился к нужной точке. Младший ведьмак все так же не был восторжен. Он так сильно хотел спать и не хотел ничего делать, что почти был готов уговорить друзей его отпустить, однако мысли ворошила кое-что другое: возможность разузнать и выпытать у Чонсу настоящую причину внезапно возникшей страсти. Од мог отдать все свои деньги на то, что на деле их действо никакой связи с ботаникой не имело, а та послужила только оправданием. Однако оправданием чему? — Вот, — старший упер руки в бока в выдохнул. — Начнем тут. Од, на удивление, даже быстро начал двигаться: общался со старшим насчет расположения деревьев, оформления, некого дизайна сада в их головах, дабы все смотрелось гармонично и приятно глазу. Закипевшая работа оказалась пластырем на сердце, что билось быстрее от мелкого страха быть застуканным и раскрытым. Никто не должен узнать, что сад здесь не для практики и не для изучения ботаники. Впрочем, Киму придется вырастить все эти деревья с помощью магии, а значит, все считалось: есть и сад, и тренировка. Вот и ложь сошла на нет. Итак, каждый из них должен был высадить по пять деревьев, ну а старший на два больше, потому что это была его идея, вот пусть сам и отдувается. Лопаты острыми концами вонзались в мягкую землю, вода не без помощи заполняла вырытые ямки, служащие новыми домами каждому из деревьев. Солнце медленно опускалось к горизонту, сообщая о том, что вскоре они смогут пойти отдохнуть и набраться сил к новому дню, который неминуемо приблизит как осень, так и следующее лето. — Чонсу, — вдруг позвал старшего Од, и тот мгновенно напрягся. Голос друга был подозрительно хитрым, а это нагоняло на мысли о том, что его на лжи все-таки поймают. — Вот вокруг столько красивых ведьмочек, просто немерено, — тянет парень слоги, устало опираясь на лопату и глядя в лиловое небо. — А ты почему-то бегаешь за занудным странным чтецом. Почему? Хенджун аж замер на половине удара лопаты в землю, подняв голову на загадочно молчавшего ведьмака. Зрячий подумал о том, что идея Ода начать этот разговор была очень плохой, потому что сквозь маску он мог четко видеть, как сердце Чонсу зашлось плясать восточные танцы. — Потому что я хочу с ним подружиться, — его голос ровный, спокойный, ни капли не намекающий на то, что его грудь вот-вот взорвется. — А по-моему просто твой прутень решил стоять не на старших девчонок, а на мелкого парнишу. — Од! — вскрикнул Хан, ударяя лопатой по земле. Он переглянулся с Кимом, глаз которого почти дернулся, а язык безвозвратно прилип к небу от чувства стыда больше за младшего, нежели за себя. — Что? — завозмущался тот. — Мы же друзья! — В том-то и дело: мы друзья, — фыркнул, защищая. — Друзья так не говорят, ей богу. Что только на тебя нашло? — А в чем я не прав? — Од принялся дуться, будто именно его тут все намеренно пытались задеть, но зрячий непреклонно оставался на стороне Чонсу. — Не о правоте речь, а о том, что ты дурачина без клепки в голове, чтобы нести такую чушь. Даже если все так, тебе стоит быть уважительнее. Как-никак, ведьмакам все равно не запрещено влюбляться. — В отличие от чтецов… Хан крепко сжал зубы и поднял на старшего взгляд, прикрытый белой тканью, однако ведьмак беспрепятственно смог увидеть в нем ту долю раздражения и просьбы замолчать. Зрячий был убежден, что никакой катастрофы не случится, даже если Чонсу и правда испытывает глубокие чувства к Джисоку, потому что самому Кваку, дабы влюбится, определенно нужно ослепнуть, оглохнуть и потерять рассудок, а это автоматически делало их положение крайне выгодным. Хенджун, на удивление, часто слишком сильно влиял на старшего, чтобы успокоить. Од редко казался дураком: зачастую он наоборот оставался здравым звеном, потому как был явно умнее как минимум Чонсу, однако до самого младшего ему определенно было далеко. Так и выходило: Од вытаскивал Кима, Хенджун вытаскивал Ода, и цепочка эта была нерушимой. Разговор, который толком разговором назвать не получалось, затих. Кажется, ведьмак осознал свою ошибку, когда все оставшиеся время неловко хмурился, стараясь не пересекаться со старшим взглядами. Ему было стыдно за сказанную невпопад глупость, однако это не всегда означало, что он отказывался от своих слов, лишь умалчивал, дабы не разжигать следующий конфликт. Может, не будь тут Хана, Чонсу бы развязал с ним драку, в которой ни один не вышел бы победителем. Да, безусловно, Ким был сильным, умелым, но младший был талантлив к построение выигрышной стратегии. Это, возможно, делало их равными в силе на поле боя, однако они все еще были друзьями. Вечер опустил серебряные капли росы на лежащую на земле траву, отныне покрытую блеском драгоценного света. План был выполнен, а перед ними оказались высажены семнадцать деревьев, совсем маленьких, молодых и красивых. Дело оставалось, на деле, за малым, и когда младшие собрали все инструменты, Ким уселся на влажную землю в самой середине сада, закрывая глаза и открывая душу для сил, что окружали его сутки напролет. Прислушиваясь к дыханию земли, к журчанию реки и тихому ветру, ему часто удавалось понять, что магия не то, что зарождается внутри — магия была вокруг, а он лишь посредник между нею в разных состояниях. Он — ее орудие, а не она его. Грунт под ногами тихо затрещал. Поток теплого воздуха поднялся толчком вверх, к лиловым облакам, бледнеющим к вечеру, а деревья одно за другим потянулись и ввысь, и вширь, разрастаясь за считанные секунды. Хенджун, застыв, наблюдал за этим с неприкрытым восхищением. Он куда лучше остальных видел, как работала магия изнутри, как она лилась от своего источника в своей цели, как пропитывала, как заполняла и переливалась, подобное свету. Ветки зацвели яркой листвой, и темной, и светлее, оттенком с желтым и синим, а за миг наполнились плодами. И это было уникальнее, чем что-либо, за чем ему приходилось наблюдать. Хан ойкнул, когда под ступнями он ощутил неожиданное поползновение: красивый зеленый плющ поспешил оплести ствол одной из яблонь, и дальше двинутся по траве, которая вдруг из луговой превратилась в красивую, мягкую звездчатку, тут и там укрытую белыми крохотными цветками. Голубые глаза открылись, глядя на совершенное чудо. Чудо для Джисока, который стал чудом в его жизни.

***

План, созревший в голове, не заканчивался на моменте создания сада, а плавно, точно вода, крадущаяся под слоями земли, перетекал в ночь, что опустилась на мир спустя пару часов их возвращения в Башню. Чонсу все думал, получится ли. Душу и то заполняли сомнения, неуверенность, что была соткана из темных цветов многогранных ирисов, которые он вырастил под плодовыми деревьями с надеждой, что они западут чтецу в самое сердце. Комната заполнилась негромким храпом. Од обожал спать на спине, и иногда Ким метал в него подушку, призывая перевернуться, но прямо сейчас это было на руку. Зная, что младший уснул, ведьмак мог идти прямиком к исполнению мечты, что жила в трех коридорах правее и этажом выше него. Чонсу никогда не претендовал на звание скалолаза. Он никогда не думал, что будет карабкаться по каменной стене в полной темноте. Никогда не задумывался о том, что это сложно, но при этом настолько интересно. Парню оставалось лишь надеяться, что если он сорвется вниз, то сумеет взлететь. Даже если приземление будет не очень удачным. Он наперед знает, что Джисок залечит все его раны. Рука вцепляется за каменный выступ. Он почти у цели. Пальцы скользят от пота, однако ведьмак сосредотачивается и, перенаправляя силу, отталкивается ногой, быстро поднимаясь выше по стене. И вот он здесь: перед его окном. Парень замирает. Он удобно держится и почти что ровно стоит на двух выступах, заглядывая сквозь тонкое стекло на комнату чтеца. И на него, сидящего в углу кровати с книгой. Самый умный на свете. Самый талантливый. Самый красивый. Самый уникальный. Ким пропускающим удары сердцем понимал, то никогда не встретит никого, кто был бы хоть немного похож на Квак Джисока. Потому что он был особенным. Ведьмак, наверное, провел бы тут, среди ночи, стоя на стене и подглядывая за младшим в окошко, вечность, если бы его постыдно не застукали: Квак встал, откладывая книгу и вставая, чтобы раздеться ко сну, да глаза очень удачливо остановились на окне, в котором он заметил лицо. Джисок определенно мог сказать, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько напуганным, как в тот миг, заметив Чонсу за стеной, который вдруг помахал ему и ткнул пальцем на стекло, призывая открыть. Кажется, старший толком и не заметил, в каком состоянии был чтец: схватившийся за сердце, с широко раскрытым от ужаса ртом, напуганными глазами, смотрящими на ведьмака, как на виновника всех человеческих бед. — Ты идиот! — выкрикнул прямо в чужое лицо, раскрыв деревянную раму. — Да, я знал, то ты скажешь это, — кимова улыбка даже не изменилась. Чужие слова остались в разуме чем-то очевидным, понятным, но никак не оскорбительным. — Но я здесь немного по иной причине. На самом деле Джисок хотел сбросить его, закрыть окно и пойти плакать от страха, но все отошло на задний план, потеряв значение, а он сам, молча прощая ведьмака за проделку, впустил его в комнату, помогая подняться по стене. Квак не понимал, почему делал это снова и снова, почему впускал его в свою комнату, почему заботился о нем и позволял говорить о чем только угодно. Это было то ли неправильно, то ли непривычно — по правде говоря, чтец сам не понимал, но он наверняка знал одну вещь: он не хотел, чтобы Чонсу перестал являться на его пороге и не хотел, чтобы он хоть когда-то замолкал. — Я хочу показать тебе одно место, — Ким встал четко перед младшим и, посмотрев на его удивленное лицо, мягко улыбнулся. — Что? — застыл. — Чонсу, сейчас ночь, нас поймают. — Не поймают, — он тихо отказал. — Я часто сбегал, меня не ловили, честно. В этот раз тоже не словят, я обещаю. Просто... — ведьмак закусил губу. Он видел: Джисок явно отказывался, не желая идти, куда бы старший его не звал, но он чувствовал, что должен показать ему сад прямо сейчас. — Доверься мне, Джисок. Имя чтеца на его губах показалось красивым. Ласковым. Он редко называл его по имени, но так часто произносил это в уме, про себя, в темной тишине. Он был его ориентиром, потому что Ким, каким бы талантливым ведьмаком не был, напрочь не умел ориентироваться на местности. Он заблудиться и никогда не выйдет к свету, если рядом не окажется Квака, и никогда снова не увидит его полуночные глаза. — Пожалуйста, — голос превращается в шепот. Чонсу не умел красиво говорить. Его бы не приняли в ораторы. Чонсу не умел врать. Он бы стал никудышным вором. Чонсу не хотел вредить. Из него бы не вышел достойный убийца. Из Джисока бы тоже не вышло ничего добротного, потому что он велся на любое его слово, верил в каждую мелкую ложь, сказанную старшим от неловкости, и простил бы, даже если бы тот вонзил в его грудь нож. И это было неправильно. Но это было неотвратимо. — Хорошо, — спустя долгую минуту сдается чтец и проклинает себя, за то, что слаб перед этим глупым ведьмаком. Однажды из-за него Квак встрянет в серьезные проблемы и, возможно, «однажды» настанет этой ночью, но юноша забывал об этом, когда Ким, от счастья едва ли не подпрыгнув, шагнул к нему навстречу и легко, едва касаясь, будто чтец был признаком, норовящим испариться, взял его за руки. — Я перемещу нас, — объясняет, кивая. — А если кто-то заметит твою магию? Ким улыбчиво мотает головой на чужое предположение: — Я столько раз колдовал, а никто так и не заметил, — его пальцы ненароком сжимают джисоковы, такие теплые и тонкие, и старший смущается, извиняясь глазами. Он нервничал. Это было странно, но касаться его рук было так прекрасно. И за миг, когда Квак кивнул, Ким, закрыв глаза, перенес их вместе в неозоримую свободу ночи, раскинувшуюся смоляным блеском по поляне. Джисок вздрогнул от окутавшего тело холода: он совсем не рассчитал, что по ночам в августе уже холодает, а роса, выпавшая на высокую траву, на самом деле жаляще ледяная. Он обхватил руками плечи, согреваясь, и пожалел о том, что не надел обувь. Согревала лишь мысль о том, что Чонсу тоже был босым. Квак огляделся. Глаза не привыкли к кромешной темноте, окружившей его голову, а попытки что-то рассмотреть закончились лишь на выводе, что вокруг были деревья. Поджав губы, юноша задумался о том, что, возможно, их ночная вылазка не стоит такого холода и нарушения правил, и он бы поспешил сказать об этом Чонсу, однако не успел. Ким взмахнул рукой, и весь мир озарился ярким, магическим светом диких светлячков. Дыхание перехватило. Джисок застыл. Перед ним раскинулся сад. Тут и там росли плодовые деревья, с длинных ветвей которых свисали налитые соком райские яблоки, вишни, абрикосы и сливы; по земле плелся плющ и цветущая трава-зведчатка, укрытая кремовыми крохотными цветками. Стволы деревьев и их листья переливались холодными оттенками голубого и белого света, лившегося с люминесцентных жучков, мирно сидящих вокруг и не обращающих внимания на странных гостей. Короткий вздох сорвался с побледневших от холода губ, когда юноша осознал: он никогда не видел в жизни места красивее, чем это. Недалеко впереди журчал ручеек, уходящий вниз по склону к реке. Земля, влажная от росы, щекотала голые ступни, а зведчатка ласкала холодную кожу, согревая. Чтец вдруг правда ощутил себя тепло, сделав шаг навстречу сказке, что стала настоящей. Сердце билось об дрожащие кости далеко не по одной причине, но главной среди них было именно восхищение. Он желал бы никогда не уходить отсюда. Никогда не задумываться о том, что это место может пропасть, как наваждение. Шаг. Квак осматривается вокруг, когда замечает, как на месте, где ручей неподалеку впадал в свой источник, росла великая плакучая ива, склонившаяся стволом над чистой водной гладью. Ее могущественность захватывала дух, ее красота оставалась в душе чувством прекрасного. Все вокруг выглядело так, как он мечтал, как рисовал в своей голове, стараясь запомнить, дабы однажды, может, воплотить в реальность. И он знал, что раньше этого сада на этом месте не было. Однако как же тогда он появился? — загадка. Джисок хотел знать ответ, хотел бы услышать его от Чонсу, который привел его сюда, однако сил хватило только на одно: — Это невероятно. Ким ловит ушами восторженный вздох, полный сбитых в клубок эмоций и густо краснеет. Он терял разум и чувствовал только сердцем каждый раз, когда видел Квака, теряющего холодную, трезвую рациональность. Такие моменты были драгоценнее золота, потонувшего на кораблях. Потому что в них Джисок становился настоящим. — Тебе нравится? — Ким решается спросить, даже когда вид младшего говорит сам за себя. — Спрашиваешь? — чтец вмиг рассмеялся, искренне, лучезарно, светясь, как один из тех светлячков. — Это... Боже да это самое красивое место, которое я видел в своей жизни, Чонсу. Это сказочно! И Ким, смотря в его ониксовые глаза, мог стать единственным свидетелем помимо луны, кому посчастливилось видеть, как в радужке, сливающейся со зрачком одним целым полотном, отражались абсолютно все до единого светлячки, разбросанные по земле, деревьям и кустам вокруг. И это было похоже на звезды. Те, которые были на небе. Которые Джисок любил каждой частичкой холодного неприступного сердце. Которым он был ладен посвятить свою жизнь. Чонсу тоже был ладен посвятить им свою жизнь, потому что Квак Джисок был одной из них. — Я рад, — юноша считал, что вполне мог потерять дар речи, потому что красота, увиденная им во мгновении в чтеце, была слишком ошеломительной, чтобы думать трезво, однако у него получилось. И он правда был рад. Квак хотел спросить, как Чонсу нашел это место, однако почему-то он не стал. Посчитав, что это должно остаться их секретом, младший не стал вдаваться в детали, позволяя им тоже стать ему в помине неизвестными. — Знаешь, оно правда стоит нарушения правил, — отметил юноша, разглядываясь вокруг и медленно ступая по траве, продвигаясь глубже в сад. Ким рассмеялся. Кажется, Квак Джисок сломался, признавая, что сбежать было идеей далеко не худшей, а вместо подозрений, душа до отказа заполнилась желанием застыть в этом моменте навсегда. В этом саду. Рядом с Чонсу. — Джисок, я могу спросить у тебя странный вопрос? — сглотнув, решился заговорить старший. Чтец задорно пожал плечами: — Не бывает странных вопросов. Наверное, это должно было успокоить ведьмака, однако все было не так. Нервное покалывание отзывалось в руках, когда он, наблюдая за чужим восхищением, глубоко вдыхал, стараясь более правильно сложить вопрос в своей голове, да тот мешался, теряя слова и перемешиваясь, подобно торнадо. — Я… — сощурился он, сглатывая. — Я прочитал одну из книг, что описывала иерархию Башни, и там был раздел о законах высшей магии. И… — юноша встречается с младшим глазами. Смелость исчезает напрочь. — Джисок, почему чтецам нельзя влюбляться? Квак не ожидал. Нет, он правда ожидал чего угодно, но услышанное заставило его голову опустеть. Юноша быстро заморгал, выгнув бровь в секундном рассуждении. Он ощутил себя таким глупым и странным, потому что в какой-то момент, глядя четко на лицо зарумяненного Чонсу, понял, что не знал ответа. — Кажется, ты нашел вопрос, ответить на который мне не удасться, — сам смутился. Отведя взгляд, чтец задумался о том, что сам об этом знал мало, и вскоре пришел к выводу, что никогда не пытался выяснить истинную причину такого строгого, нерушимого правила, за нарушение которого предполагалось тяжелое наказание. — Ну… — вдруг решил он подумать в голос. — В большинстве сказаний говорится о том, что чтецы немного… другие. Накапливая в себе огромное количество информации, чтецы способны мыслить иначе, а иногда это может оказаться опасным. Законы писаны кровью, как и правило о том, что чтецам запрещено к кому-либо чувствовать романтическое влечение, потому что однажды это привело к страшным последствиям, после которых было принято помнить: чтецы опаснее, когда они эмоционально привязаны к одному человеку. — Но ведь не все люди одинаковые, — разумно возразил старший, нахмурившись. Квак замолчал, поджав губы. Да, наверное, Чонсу прав. Опыт одного человека нельзя приравнивать к каждому, попадающему под раздачу, однако он сам никогда не задумывался о том, почему все так боялись чтецов, сердце которых принадлежало другим. — Да, — нелегко согласился. — Однако правило строго написано в головах каждого верховного чтеца: тому, кто полюбит, стирают память. Ким свел брови, на его лице отразилась глубокая тень. Наказание за любовь показалось ему адским страданием, которого не заслуживал никто. Потеря воспоминаний — потеря чувств, так или иначе способное разрушить любую душу как влюбленного, так и полюбленного изнутри, а это перечеркивало все хорошее представление ведьмака о Башне. — Но раз так… — младший старается не отчаиваться: это был первый раз, когда Чонсу заметил, что в любой ситуации, как бы грустно не было, чтец старался находить повод для улыбки. Старший даже не подозревал, что поводом на этот раз стал именно он. — У меня к тебе тоже есть странный вопрос. Ким ласково улыбнулся, настойчиво прогоняя все темное наваждение, не способное убить в нем радость, возникающую где-то глубоко при виде Квака. — Давай. Джисок, заметив под одной из пышных яблонь лужайку разноцветных нежных и пестрых цветков, присел рядом, возвращаясь к заданной теме: — Расскажи, как ты оказался в Башне. Ким удивился, подняв брови. На его лице не было эмоций, по крайней мере, тех, которые чтец сумел бы считать. Тот оставался спокойным, однако, по-своему грустным, отрешенным. Квак, может, быстро пожалел о своем интересе, когда чужие карие глаза взглянули на него с тоской, вдруг интимно открывшейся ему впервые. Он не понимал, почему Чонсу доверяет ему, но парень делал это, не думая. — Мне было пять, кажется, когда я стал учеником, — юноша взялся за короткий рассказ и присел рядом, обняв колени. — Я, честно говоря, смутно помню то время, но хорошо помню, что было до этого. Дело в том, что я... Я родился таким, — глаза ведьмака залились небесной голубизной, а пальцы, нежно выгнувшись, вдруг вырастили из земли совершенно новый цветок, такой же, какой младший внимательно разглядывал. — Меня никто этому не учил, мне никто этого не прививал. Где-то до четырех я думал, что так умеют все и не скрывал способности даже перед детьми из деревни, когда мы играли вместе. Я баловался с водой, много чего создавал, никогда не вредил, потому что не знал, что магией можно сделать больно. Но потом родители строго запретили мне показывать это на людях; сказали, что я другой, и что многие могут этого не понять. И я перестал. Спрятал все глубоко в себе и сделал вид, что такой же, как все, подумав, что это выход и все будет хорошо, но потом к нам в дом пришел мужчина в плаще. Он забрал меня. И все, — ведьмак пожал плечами и, не моргая, уставился в землю, покрытую густой травой. Джисок не прерывал его мыслей, но Ким чувствовал его, зная, то он все еще слушает. — Спустя время я понял, что родители... боялись меня? Да, наверное, они боялись меня. Я считал себя монстром даже несмотря на то, что в Башне все были такими, как я, а запрета колдовать на нас никто не накладывал. Но все же... Договаривать не пришлось. Все было слишком ясно. Слишком прозрачно, чтобы строить догадки вместо того, чтобы видеть неприкрытую правду. — Ты не монстр, — шепот сорвался с губ чтеца и Чонсу поднял на него взгляд, полный разбитых воспоминаний. — Ты особенный. Ким улыбнулся. Башня учила избегать этого слова, игнорировать его существование, помня, что они такие же люди, как и все другие, но он знал, что Джисок имел в виду не это. Не совсем. Будь старший человеком, он бы по-прежнему называл его особенным, потому что они договорились быть искренними. Теплый взгляд чтеца вернулся к лепесткам, четко отражающим цвет его пунцовых щек. Он часто краснел, когда речь заходила о том, что пряталось внутри, прикрытое сотнями баррикад и неприступных скал. Однако все они расколами расходились перед ним, потому что Чонсу, не задумываясь, открывался младшему без страха быть непонятым. Однажды из-за этого он пострадает, наткнется на того, кто не будет похож на чтеца и отвергнет, посмеявшись. Но Ким будет готов, потому что это будет не Джисок. Джисок никогда так не поступит. Старший следует за ним по пятам, когда Квак, поднявшись, отошел на несколько шагов в сторону, принявшись с неудержимым детским интересом разглядывать каждого светлячка, сидящего на тонких листьях. Чонсу молчал. Младший тоже. И в этой тишине каждый слышал, как где-то далеко свой зов выкрикивает ворон, как на пруду прыгают маленькие водные жабы и как сердца их громко отбивают свой сложный, неповторимый ничем в мире ритм. Правда, последнее оба решили вежливо проигнорировать. Внимание можно было переключить на что-то другое, на что-то более близкое: на жучков, на неповторимые узоры листьев, на свисающие с айвы яблока. Но все путалось. И когда ворон улетел, забирая с собой свою песню, когда жабы прыгнули в воду и уснули, и когда ветер спрятался в траве, ничего больше не мешало расслышать колотящийся шум в груди. Он закладывал уши. Он лишал рассудка. Сердце, точно птица, мечтало вырваться из своей клетки, но тогда Чонсу умрет, оставив Джисока одного, да эта перспектива ведьмака не слишком-то и пугала. Потому что Квак всегда его спасет. Перед ведьмаками не стоял запрет на любовь, и, кажется, именно она случилась с ним. Именно она связала его и мальчика с самой умной головой во всем мире. И Чонсу обязательно пожалеет. Да, ведь любовь это тяжело, это сложно, а он в чем-то более запутанном, чем три слова и легкая тренировка плох, а значит, безоговорочно провалится. Он не сдаст этот экзамен и подведет всех, включая чтеца, а это жалило в груди роем из сотен злых шершней. Но это было не страшно, пока существовал на свете тот, кто залечит любую его по глупости полученную рану. Да, Чонсу обязательно пожалеет. Разумеется, однажды он подумает, что зря все это затеял. Но это будет не сегодня. И когда он быстро, как молния, вдыхал воздух через нос, наклоняясь над чтецом, и в мимолетном мгновении касался губами его горячей от смущения щеки, он ни о чем не жалел. Место, поцелованное старшим вспыхнуло таким жаром, что юноша готовился сгореть. Легкие сжались, обросли корой вечных деревьев. Глаза в панике застыли, глядя в одну точку, нерушимо, напугано. От шеи до самых кончиков пальцев ужалили мурашки, холодом облив все его тело. А щеку все еще жгло. И Джисок боялся этого. Боялся так сильно, что норовил упасть в обморок и напугать Кима до полусмерти, но Квак тут же вспоминал, что бы сам ведьмак сделал на его месте. Правильно, он бы пошел страху наперекор. Может быть, когда-нибудь потом чтец задумается о том, что совершил ошибку. Но не сейчас, когда он, собрав всю смелость, сумевшую уместиться в маленьком теле, встал на носочки и вернул смазанный поцелуй, припав теплыми сухими устами к чужой скуле. Оказалось, испуг в миг, когда Чонсу упал с дерева, был не таким уж и сильным. Теперь Джисок в этом уверен. Его сердце билось так быстро, что мешало дышать, и он задыхался, глотая воздух совсем по чуть-чуть, пересушивая горло. По лицу ударил жар, а по телу, наоборот, холод. Контраст заставил Квака поежиться, вздрогнуть и закрыть глаза в моменте, боясь, что старший это заметил. Нет, — четко пронеслось в мыслях. Пугающим было совсем не то, что он действительно поцеловал Чонсу. Пугающим было то, что он хотел это сделать. И ему было слишком страшно, чтобы осознавать хоть что-то, происходящее вокруг. Потому что чтецам нельзя любить. А он чтец. И он полюбил. — Уже очень поздно, — Джисок быстро прочищает горло и хрипло произносит: — нужно возвращаться, нашу пропажу заметят. И тут же ступает прочь, шагая дрожащими ногами по сырой земле. Он держится изо всех сил, чтобы остаться в сознании, а не провалиться в темноту беспамятства, иначе тогда все будет еще хуже, чем есть на самом деле. Юноша даже не замечает за гулом собственного сердца, как Чонсу остается позади, а не следует за ним, чтобы вернутся. Джисок банально этого не осознает, просто двигаясь все дальше и дальше, даже не думая о том, что он без понятия, куда ему идти и в какой стороне Башня. Да, конечно, он бы понял, подняв разок глаза к небу, на звезды, однако разум слишком затуманен, чтобы хотя бы немного генерировать хорошие идеи. А Ким, застывая в чувстве неодолимой эйфории, толком не понял, как Квак исчез. Глаза крепко зажмуриваются, парень выдыхает резко через нос и победно сжимает кулаки, но как только раскрывает веки, осознает, что Джисока нет. Грудь заполняет паника, прогоняя чувство радостного тепла исполнившейся мечты. Ким ищет его вокруг, оглядывается за каждое дерево в попытках отыскать, пока все же ему не получается: он видит младшего там, откуда они пришли, мгновенно срываясь на бег за ним. — Джисок, постой! — окликает, не думая. Прошлая смущенность, сковывающая кости, отступает, пропуская под кожу все ту же влажную прохладу ночи. Ведьмак отшатывается, когда такой же холод, перемешанный в гремучем сочетании с испугом, встречает в чужом взгляде, стоит ему обогнать чтеца и встать перед ним. — Тут далеко идти, особенно по ночи, — Чонсу успокаивает, мягко шепча. Его ладони касаются чужих и больно было смотреть, как Джисок отворачивается, кивая, но не собираясь вновь смотреть в его глаза. Он хотел вырвать руки из хватки, а Ким, держа его пальцы, это ощущал. И это было больно. Холод вокруг заполняет тепло джисоковой комнаты. Масло в оставленной лампе догорает, делая ее свет тусклым, почти прозрачным. Ким мнется, хочет что-то сказать. Чувствует, что должен. Поцеловать и уйти молча — поступок не достойный. Квак такого не заслужил. Не заслужил быть использованным и брошенным ради красочных эмоций, что потеряют свой смысл как только Чонсу уйдет. Чтец не хотел, чтобы он уходил, как бы холодно и строго не смотрел в его грудь, напрочь отказываясь поднимать голову; он хотел, чтобы ведьмак остался. Хотя бы на несколько минут. Чтобы просто постоял рядом, не касаясь ни рук, ни щек, ни губ. Джисок сгорал, мечтая о том, как он касается его губ своими в медленном, оберегающем движении. Так же, как он двигался, когда колдовал. Юноша хотел быть любимым им так же, как Ким любил магию. Но он молчал. А Чонсу не умел читать мысли. Тем более его мысли. — Спокойно ночи, Джисок, — дурманит голову чужой тихий голос. — Спокойной, — отвечает сухо, безрадостно. И старший мгновенно понимает: он должен уйти. Так оно и происходит, когда дверь на металлических петлях почти бесшумно закрывается за его спиной. Голова раскалывается от мыслей, за секунду накинувшихся на юношу без предупреждения. Ведьмак сжимает переносицу, закрывает глаза, пока под веками не начинают плясать искры и тихо, совершенно незаметно, чтобы Джисок не услышал, ложится спиной на его дверь. Он хотел, чтобы чтец открыл ее, чтобы затащил обратно и, не отпуская воротник рубашки, поцеловал. Чтобы сказал, что это было не зря и что Ким не должен ни о чем жалеть, пока душа бы неостановимо заполнялась надеждой на что-то хорошее. Но дверь не открылась. Джисок ступил шаг вперед, оставляя за собой звенящую тишину. Маленькая ладонь опустилась на деревянную поверхность досок, ногти неслышно царапнули. Почему Чонсу ушел? Почему не остался? Почему не спросил его, почему он молчит? Их ночь, разделенная стеной скорее внутренней, нежели наружной, из камня, осталась одинокой в молчании. Никто из них не осмелился нарушить ее дважды. Где-то за окном ветер мягко зашагал по небу.

***

— Ким Чонсу, раздупли ты свои моргалы! — оглушающий вскрик раздался над ухом, за шкуру вырывая из беспокойного сна и прогоняя по всему телу мурашки, ощущающиеся стадом слонов. — Что?! — ведьмак подорвался на кровати, как на динамите, и поплывшим взглядом опухших от недосыпа глаз уставился на строго смотревшего на него Ода. Этот мелкий — сумасшедший. — Вставай, говорю, — вторит тише. — Я уже двадцать минут тебя бужу, а ты как мертвый дрыхнешь. Чонсу болезненно кряхтит, зажмуривая глаза в попытке снова их открыть. Подушка тянет сильнее магнита, а веки почти сшиты друг с другом, не собираясь открываться. Ему срочно нужно ведро холодной воды в лицо. В горле неприятно сушит, парень сглатывает густую слюну, пытаясь хоть как-то смягчить дискомфорт, да все тщетно. Из улицы на пол падают длинные белые лучи, а это напрямую значит, что он проспал. Пересушенные ладони накрывают лицо, разминая. Наверное, он весь отекший, распухший и убитый на вид, будто вместо сна его било десять динозавров. Как же парень надеется, что как Од, так и все остальные этого не заметят и скинут все на аллергию на цветение некоторых полевых трав. Ким валится назад в кровать, подминает под себя одеяло и прячет в нем лицо, будто так мир не станет докапываться и возвращать его в реальность. Потому что он не хотел просыпаться. Воспоминания по кусочкам сложились в голове после крайне некрасивого пробуждения, которое разбило его в панике. Он, Джисок, сад. Он поцеловал его щеку. Ведьмак был готов завыть, подобно волку, что завидел среди неба лунное лико. Джисок поцеловал его. Да, это было настоящим. Его губы, касание, горячий вздох, ошпаривший лицо. И холод, с которым он пожелал ему спокойной ночи. Нет, Чонсу не выдержит. Он заплакал, когда вернулся в комнату, в которой по-прежнему храпел младший. И он возненавидел себя за то, что все испортил. Младший был так счастлив быть в саду, был рад касаться каждого его элемента, ему было приятно говорить с ним, а он взял и грубо перешагнул мысленную черту, разрушая все, что бережно построил сам Квак. Зачем он только сделал это? Зачем позволил любви, так неожиданно зародившейся в груди, проникнуть в каждую его вену и взять вверх? Но ведь Джисок поцеловал его в ответ. Правда ведь поцеловал. Да сердцу, что только-только разрывалось в любви, а после бросилось в истерику, приказывать Ким не умел, оттого и засыпал, хлюпая носом и следя за тем, что бы Од случайно не проснулся. Кожу стягивает чувство минувших слез. Верить в то, что новый день принесет ему новый шанс хотелось больше, чем вырваться из Башни и, найдя Джисока где бы то ни было, обнять его даже если он станет сопротивляться. — Вставай, ленивая задница, — пнул его в бок младший и Чонсу, шмыгнув, поспешил прийти в себя. Для уныния времени пока что не было. Ему стоило поспешить приготовиться к утренней тренировке. Утро выдалось жарким. Даже неожиданно жарким, вспоминая, как холодно было ночью. Парень шагает полусонно за Одом, который зевает, спускаясь на улицу по внешним глиняным ступенькам. Солнце бьет по глазам и ощущается больно после полутьмы долгого коридора. Поляна шумит десятками ведьмаков и ведьм, что готовились к разминке и веселились, выглядя явно бодрее их двоих. Как бы младший не будил спящего друга, он и сам зевал шире некуда. Од, застав на крыльце, загляделся на небо, зажмуривая глаза и глядя через мелкие щелочки: то было безоблачным и чистим, предвещая такую же ясную ночь и последние недели хорошей погоды. Спускаться дальше желания не было: гул подростков бил по голове и заставлял ее трещать по швам. Тепло грело голову, пробуждало. Оно было совсем не похожим на прохладу пережитой ночи. Нет, Чонсу не мог перестать вспоминать ее. Просто не мог. Закрывая глаза, он видел серых светлячков, чувствовал рядом присутствие фантома и касание к своей щеке, которое на деле пережил лишь единожды, после погружаясь в тоску ощутимого снова и снова. Он хотел еще раз почувствовал его губы. Его кожу. Его руки. Парень встряхивает головой. Тренировка вот-вот начнется, осталось совсем немного и ему удастся отвлечься от запутанных мыслей, что заставляли цепляться глазами за что бы то ни было. Вот он и смотрел на древний орех во дворе, на далекий горизонт, а после, не задумываясь, на речку, на берегу которой Ким вдруг обнаружил большой круг из ребят. Мгновение уходит на попытку понять, кем они были: он узнал многие лица, и все они были чтецами, сидевшими в кольце, в середине которого вяло расхаживал мастер, читая лекцию о чем-то привычно очень умном. И Чонсу теряет всякую рациональность, его мозг отключается, а все, ради чего бьется сердце, оказывается идея найти среди этих лиц Джисока. Ким, не сдаваясь, отчаянно бегал от глазам к глазам, пока не сумел разглядеть нужные: Квак сидел к нему полубоком, медленно моргая в желании еще разом прилечь хотя бы на траву, если не на кровать. Ведьмак сглатывает. Он силой держит ноги на месте, заставляя себя стоять, даже когда сердце тянется вперед, к младшему, голова которого, следуя за блуждающим мастером, повернулась в его сторону, а глаза ненароком скользнули по чужому силуэту прямиком на Чонсу. Тот вытянул лицо и, даже не осознавая себя, улыбнулся с чувством глубокой надежды, помахав младшему скромно в знак приветствия. Однако что-то было не так. Джисоково лицо не напоминало ему лицо того, кто со светлячками в зрачках смотрел на него минувшей полуночью. Теперь же чужой взгляд был полон боли от потери, которую Ким понять не мог. Квак мгновенно отвернулся. Через силу. Через желание встать на ноги и, сорвавшись на бег, обнять старшего со всей силы, выбивая теплый воздух из его легких. Да вместо этого чтец только сжимал край рукава пальцами, пытаясь удержать то, от чего сам, сквозь скорбь и жажду, отдалялся. — Дружище, что с тобой? — вдруг окликнул его Од, а Чонсу даже не среагировал. — Ты выглядишь так, будто сейчас заплачешь. Он не видел, как Ким смотрел на Джисока. Не видел, как он ломался изнутри, подобно тонкому фарфору. Ведьмак не мог понять до конца: он уже перешел непозволенную черту, за которой возврата нет, или младший нуждался в нем рядом прямо сейчас сквозь все запреты и страхи? Несколько метров, разделяющих их, казались вечностью.

***

Все попытки ведьмака подойти к Кваку и поговорить оказались неудачными. С каждым разом все больше и больше он начинал думать о том, что сама природа была против этого и против их самих: то Джисока куда-то увели мастера в тот самый миг, когда он выгодно был один, то Од не отпустил Чонсу, когда тот попытался уйти, то пробили комендантский час как раз в тот миг, когда Ким собирался сбежать из комнаты. Да, ему ничего не мешало снова вылезти в окно и заявиться к чтецу без приглашения, но все пошло под откос: младший ведьмак никак не засыпал, постоянно говоря ему что-то, а Ким, дабы не заснуть, лениво отвечал. Казалось, потерпеть оставалось совсем немного, а его друг вскоре успокоиться, однако все вышло из под контроля, а Чонсу уснул, так того и не заметив. Сон, как бы сильно засыпать юноша не не хотел, пошел ему на пользу. Грусть, точащая душу, как вода — камень, медленно испарилась. И нет, на ее место пришло вовсе не смирение, все было не так. Ее заменило одно: решительность. Ведь Чонсу перестанет быть Чонсу, если он оставит все на самотек. Ким проснулся раньше Ода и все утро, от рассвета до пробуждения многих в Башне провел в размышлениях. Как бы много мыслей не цеплялось за него, вывод оказался все равно один: Джисок поцеловал его и теперь, наверное, жалеет. А ведьмак не мог оставить этого на произвол судьбы, не мог оставить младшего в момент его самого страшного смятения. Чонсу кусал губы и нервно тер подбородок, пытаясь сложить план. Быть может, сидя тут, в помятой постели, он упускал течение времени, внутри которого Джисок чувствовал себя в каменной клетке. Их двоих разделяла холодная стена из костей и льда — запрет, выстроенный чьей-то несчастливой волей. Ким, сколько бы не думал, не смог его понять. Он хотел сорваться к Кваку, упасть в его кровать и крепко, тепло обнять, обещая, что никто не коснется воспоминаний, которые они по чистой, невероятно счастливой случайности разделили на двоих. Мимо воли ведьмак снова и снова мысленно переживал тот самый миг, по кусочкам вспоминая, как он поглядывал на него из-под ресниц, как дрожали джисоковы плечи. Может, они дрожали совсем не от холода. Может, дрожали от страха, что все, что стало смыслом жить каждый новый день, будет разрушено, а его воспоминания, в которых Ким Чонсу на самом деле любит его — стерты. Были ли чертой, через которую Ким скорее перепрыгнул с разбега, нежели переступил, губы младшего, о которых он грезил. Мягкие, красивые, по своему странные и широкие, точно в вечной улыбки, которую на деле чтец никому кроме него не показывал. Или чертой были его руки, которых старший, даже не спросив разрешения, касался? Пальцы которых нежно перебирал, отвлекая Джисока разговорами, дабы он не заметил. Дабы не придал никакого значения... Ветер игриво шелестел в липе напротив окна. Ветвь, которую Чонсу вырастил прямиком в их спальню, Од вернул на место незамысловатым заклинанием. Тихое пение птиц было единственным шумом помимо того, который эхом расходился изнутри. Сердце глухо билось где-то меж тех костей, покрывшихся льдом от холода, который сотрясал каждую клеточку тела в сером одиночестве среди золотого утра. И вмиг Ким понял. Сейчас или никогда. Босые ноги приземлились на прохладный пол, тут же унося его прочь из комнаты в сторону каменной лестницы, ведущей на этаж выше, где тут и там обитали чтецы и пахло книгами, свитками. Он не ощущал: он хотел чувствовать только запах Джисока, его волос и одежды. Нервная дрожь крадется вверх от солнечного сплетения до самого горла, связывает крылья всем бабочкам в его животе. И голова, стоит ногам остановиться напротив двери комнаты чтеца, отключается. Сердце берет вверх над всем его естеством, вынуждая тихо, почти незаметно постучать. Где-то в глубине души Ким боялся разбудить Квака, однако эта мысль быстро улетучилась, когда петли тихо скрипнули, а чужой взгляд с заметным смятением поднялся на него. Чонсу никогда не думал, что просто быть рядом сможет вылечить ноющее сердце. Джисок давится вздохом, замирает, быстро пряча глаза, будто его переполнял страх, что старший сумеет увидеть в нем то, чего ему показывать было нельзя. Но ведьмак смотрит на него в разы дольше: растерянно, жаждуще, тревожно. Кожа электризуется. Тянется к чужой, как два противоположных, ничем, кроме магии, несвязанных полюса. Между ними шаг. Один, а казалось — тысяча. — Чонсу, прошу тебя, уходи... — слова даются юноше так тяжело, что голос с каждой секундой хрипнет, становясь неслышным, утомленным. — Я уйду, обещаю, — шепчет ему в ответ пылко и так искренне. — Клянусь, уйду и никогда не приближусь к тебе, не потревожу, но позволь мне сказать тебе кое-что. Янтарная радужка заполняется океаном: магия просыпается в его груди не ощутимо, сопровождает боль, страсть, желание поцеловать, дабы остаться навсегда. Чонсу боится, что младший оборвет его, не дав произнести заветного признания, а оно, словами, высеченными на камне, останется с ним до самого конца прожитых дней. Да Джисок молчал. Черный взор нерешительно, боязливо, почти опасливо поднялся на старшего, сталкиваясь с непостижимой тоской, прячущейся за внешней настойчивостью. — Джисок, прости мне, если я ранил тебя, — голос неминуемо превращается в тихий хрип. — Признаюсь: я не подумал, прежде чем делать. Подумать надо было, это так, но мало того, что я глуп по жизни, рядом с тобой теряю голову безвозвратно. Не обладая магией, тебе так легко удалось очаровать меня, что я на миг задумался, не суждено ли было тебе стать ведьмаком… — горький смех сорвался с губ, когда Ким уловил ту тень скромной улыбки, что промелькнула на мягко зарумянившемся лице младшего. — Я пойму, если ты меня прогонишь. И ты в праве. Накричи на меня, оскорби, оттолкни меня, назови жалким, потому что это правда: я слаб перед тобой и ничего не сможет этого исправить или изменить, я хочу, чтобы ты знал это. Может быть, это пройдет, — юноша на мгновение замолкает, наблюдая: в чужих глаза взрываются Вселенные, а он не в силах оторваться. Нет, это никогда не пройдет. — А может, и не пройдет… У ведьмаков не должно быть страхов. Их путь — тьма, с которой они, как уникальные воины, которыми им положено стать, обязаны совладать. И Чонсу правда не боялся: ни высоты, ни темноты, ни боя, ни глубины — ничего. Кроме, разве что, одного. Того, что Джисок попросит его уйти. Резкий рывок за рукав заставил Кима ахнуть и влететь в комнату младшего. Совсем не успев ничего осознать, парню пришлось только и наблюдать за тем, как Квак, осматриваясь по сторонам с целью удостовериться в отсутствии подглядывающих, захлопывает дверь, ложась на нее спиной. С его губ срывается тяжелый вздох, а бессилие, тяжелым камнем лежащее на плечах, заставляя юношу сдаться и, точно песочный замок, рухнуть перед старшим, сползая по деревянной поверхности на пол. — Я думал, ты скажешь им, — признание вырывается из души резко, без раздумий. Джисок впервые за два года чувствует, что не боится быть с кем-то искренним. Чонсу скривил губы: — Кому скажу? И... скажу что? Квак дернул щекой, отвернулся. Старший садится на пол перед ним, старается заглянуть в глаза, но тот снова убегает, робко произнося: — Мастерам, — пауза. Чтец собирает ответ по частичкам, как ребус, ответ которого был ответом ко всем загадкам мира. — Скажешь им, что я поцеловал тебя. Кима как молния ударила. Он резко выпрямился, встряхнул головой, будто подумал, что ему послышалось. Да, он хотел быть в этом уверенным, однако Квак сказал это взаправду, вгоняя в чувство оправданной обиды. — Такого ты мнения обо мне, что ли? — прерывисто шепчет, будто духи могут их услышать. — Думаешь, я бы побежал сдавать тебя старейшинам, после того, как поцеловал тебя? Как... поцеловал тебя первым, — он отчетливо выделяет последнее слово, ставя на нем жирную точку в их разговоре, дабы Джисок даже не подумал продолжать. И тот, кинув которым взгляд на Кима, отказался от затеи сказать что-то еще. Чонсу смотрел на него настойчиво, уверенно. В его голубых глазах, бурлящих силой, был океан, который бы услышал любой его зов. Да, безусловно, чтец однажды в нем утонет. И это не пугало. Он хотел в нем утонуть. — Прости, — на выдохе. Старший смотрит на него с грустью, мотая головой в ответ: — Тебе не за что извиняться. — Все равно прости, — а младший стоит на своем. — Хотя бы за то, что я был таким... отстраненным прошлой ночью. Младший наконец поднимает глаза. Прямо в чужие. Строго в эту бездонную глубь, что манила своей прекрасной неизвестностью. Вдруг Ким ему улыбнулся: самими уголками губ, как мать улыбается ребенку, едва родившемуся на свет. Чтецам нельзя влюбляться — каждого, кто нарушит правило неотвратимо ждет вечность в адском пламени. И Джисок знал, что лучше попадет в ад за любовь, нежели за ненависть. Рука ведьмака совсем незаметно скользнула по его колену, находя в складках мантии холодную от нервов ладонь. Чтец затаил дыхание, когда их пальцы переплелись. Вдохнул, когда Чонсу взглянул на него. Выдохнул, когда он совсем шепотом молвил, наклонившись: — Скажи — и я уйду; скажи — и я останусь. Я сделаю все, что ты только захочешь. В золотом часу на рассвете в какой-то очередной день, который, еще с утра казалось, ничем не станет отличаться от других, Джисок понял то, что изменило его жизнь навсегда. «Навсегда» — вечность. Он хотел, чтобы Ким остался хоть бы на немного больше, чем «навсегда». Но с губ сорвалось только: — Чонсу, — он чувствует, как старший ненароком сжимает его руку сильнее. — Почитаешь мне сегодня перед сном? Останешься на ночь? Ответ мог никогда не быть озвученным. Мог остаться между ними тишиной. Она без конца, снова и снова, будет повторять им «да».