Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

Три недели спустя. Вьетнам.

Поляна, усеянная тысячелистниками и приятно пахнущими ромашками, пряталась от солнца под кроной могущего дуба, старшего за сам свет. Темно-зеленая трава, блестящая, точно изумрудная вода, щекотала щиколотки, прятала в себе книги, разложенные на краю брошенного на землю одеяла, незаметно украденного из комнаты Ода и Чонсу. Вокруг плясали кузнечики и охотились птицы, гоняясь за мелкими насекомыми, что выбрались на такую же охоту ближе к вечеру. — Я так больше не могу, — плаксиво признался Джисок, резко взмахивая руками и хныча. — Меньше, чем через неделю жатва, а через две — церемония посвящения. Через год — твоя, и через два — моя, и я вообще не знаю, что мне делать! — юноша обессилено падает на Чонсу, сидящего за его спиной. Квак раннее умостился между его ног, позволяя робко обнять себя за талию. Это было странно, но чтецу, несмотря на нередкие издевки в детстве за свою низкий рост, нравилось ощущать себя маленьким в руках Кима. И даже сейчас, устало лежа спиной на его груди, и положив ладони поверх чужих, сцепленных в замок на его животе, ему было приятно чувствовать себя в безопасности и любви. — Мне кажется, ты слишком рано начинаешь нервничать, — старший смеется тому на ухо и тепло целует в макушку. Он любил целовать Джисока и с каждым днем это все дальше становилось зависимостью. — У тебя есть целых два года, чтобы выбрать, кем ты хочешь стать. Квак откинул голову на крепкое плечо и засмотрелся в небо: оно пряталось за пестрой густой листвой. — А если я хочу быть и лекарем, и звездочетом, и хранителем знаний, и всем-всем, что только можно? — грусть все больше заполняет его грудь, распирая чувством застывшего в горле кома. — Почему я должен выбирать? Чонсу пальцами забирается в густые волосы, массирует кожу головы, а Джисок сладко прикрывает глаза, чувствуя, как до чертиков нежное касание вгоняет в сон. Он бы хотел, чтобы Ким засыпал в его кровати. Каждую ночь. Снова и снова. Чтобы обнимал его так каждый вечер и утро, и чтобы сонно целовал лицо, просыпаясь. Но чтецы не живут с ведьмаками, а такое частое взаимодействие между ними могло вызвать вопросы не только у Ода, который часто подшучивал над старшим ведьмаком, а и у кого-то другого. Например, у мастеров. А этого произойти не должно. «Никто не узнает» — обещание, сказанное шепотом на ухо, и закрепленное аккуратным, несколько нервным поцелуем куда-то в линию челюсти, связало их этим непривычным чувством в сердце. Так проходил каждый день: от пробуждения до комендантского часа они жили одним общим секретом, который видел только этот лес и комната чтеца, в уголке, дабы никто не смог увидеть даже через окна. Младший старался забывать о том, что отныне они в опасности, а одно неверное решение может повлечь за собой страшные последствия. Идя за руки по неизведанному пути, они остерегались солнца, что могло их обнаружить. Тень оказалась лучшим другом, а ночь, прячущая под мантией — спасителем. — Чонсу, — обращается тихо, поглаживая его пальцы, лежащие на своем солнечном сплетении. — А кем ты хочешь быть? Ким тепло улыбнулся, засмотревшись куда-то вперед, в чащу леса, где их никто не найдет. — С учетом того, что ни к какой науке я не близок достаточно, чтобы заниматься этим всю жизнь, а учить кого-то какому-то мастерству я не умею и не научусь в помине, наверное, мне стоит быть стражем, — сосредоточено и уверенно качнул он головой, опуская взгляд. Джисок кинул взгляд в бок, в красивое лико ведьмака. Он секунду молчит: любуется. Не может поверить, что этот Чонсу — его Чонсу. — Будешь отлавливать таких, как мы? — хитро лыбится, а Ким ошарашенно поднимает брови. — Нет, — отрезает. — Не буду. Чтец, рассмеявшись от чистой души, действительно об этом задумался. Стражи были хранителями Башни: они обеспечивали всему внутри, начиная с учеников и заканчивая древними летописями, безопасность. От глаз стражей, точно от глаз зрячих, не сможет спрятаться ни одна темная сила, желающая проникнуть в чертоги святынь Башни. Следящие за порядком, правилами; те, кто ведут на суд зрячих. Стражи — воины, способные противостоять всему на свете, с чем бы им не пришлось столкнуться. Бесстрашные, незаметные, абсолютно неуловимые тени, языком которых было молчание в обете защиты магии, что питалась светом. Да, Чонсу бы стал непревзойденным стражем. — Когда я спросил ведьму Манахан, как мне выбрать свое дело, она сказала представить, как я вижу себя через десять лет, — чтец зевнул, устраиваясь в объятьях старшего поудобнее, точно тот был огромной мягкой подушкой. — Но это так сложно. Вот, например, где ты себя видишь через десять лет? — С тобой, — проговаривает тихо, с заметной в голосе широкой улыбкой, но Джисока, почему-то, этот ответ совсем не устраивает. — Эй, — поднимает он на миг голову. — Это не то! — А как по мне, именно то: не важно, где и кем я буду — ничего не будет иметь смысла, если где-то рядом не будет тебя. Меня устроит даже жизнь, в которой каждую ночь я сплю на улице на ступеньках твоего дома в саду. — Ты дурак, Ким Чонсу, — чтец от безнадеги мотает головой и слушает, как воздух наполняется чужим смехом. Это самый прекрасный звук, который Джисок когда-либо слышал в своей жизни. — Твой дурак, — игриво тянет. А младший, закрыв глаза и всем телом ощутив тепло чужого тела, только и прошептал: — Мой дурак.

***

Хенджун не знал, сможет ли однажды стать хорошим судьей. Его разум неотвратимо раскалывался на две части: та, что молчала, и та, что стремилась следовать правилам, которых юноша не понимал. Существуют законы, которые рано или поздно падут — это касалось любого из них, устного либо в той или иной форме коснувшегося бумаги. Он был зрячим — тем, кто эти правила закрепляет и следит, чтобы этих правил следовали. Все без исключения. Судья, делающий исключения — плохой судья. И да, наверное, Хенджуну никогда не было суждено стать хорошим судьей. Хан не специально становился молчаливым свидетелем того, что происходило между его лучшим другом и мальчиком-чтецом, который, по идее, должен был недолюбливать этого самого друга. И зрячий более чем был уверен в том, что так все и сложится, а сердце Чонсу останется разбито горькой правдой. Хенджун готовился стать тем, чье плечо будет намочено горькими слезами неразделенной юношеской симпатии, и он бы не при каких условиях не стал бы винить Кима за проявление эмоций — самый младший неизменно считал, что искренность ведьмака делает его в чем-то особенным. Однако абсолютно ничего из его ожиданий не оправдалось: улыбка намертво пришилась ко рту Чонсу, не спадая даже во сне, хенджуново плечо оставалось сухим, а уши так ни разу и не слышали разбитого плача. Он не хотел подглядывать, не хотел лезть туда, где места ему не было с самого начала, но он не мог контролировать силу, что лилась через его глаза, все так же покрытые светло-серой повязкой. Юноша стискивал зубы, заставлял себя плотно зажмуриваться, прятаться, отходить так далеко, чтобы радиус действия его магии не дотягивался до них двоих. До Чонсу и Джисока. И зрячий все равно чувствовал себя ужасно. И прекрасно. И паршиво. И счастливо тоже. Все возможные эмоции, подкрепленные перемешавшимися мыслями, слились в самую темную, самую неприятную на запах жижу где-то под его сердцем, что тихо билось сбитым ритмом. Сердце Кима Чонсу тоже сбивалось, каждый раз, как он пересекался взглядами с Квак Джисоком. И Хенджун знал: в этом нет ничего страшного. Конечно, он был в этом уверен ровно до момента, пока ненароком не увидел, как сердце самого Джисока тоже начинает сиять ярче, как только Ким оказывается рядом. С того момента все принципы Хана были к черту снесены цунами, которое он нашел на берегу мирной крохотной реки. И это действительно ощущалось паршиво. Самым ужасным во всем юноша считал тот факт, что видеть это мог только он. Только он. Родившись самым сильным зрячим, которого видел за свою историю мир, Хенджун, ни разу того не хотя, по случайности становился наблюдателем, следящим: он видел буквально все, что происходило вокруг. Он был заложником своей силы, что плескалась в теле и убивала в нем желание просыпаться по утрам. Ни один из верховных судей — каждый из которых был зрячим — не смогли бы заглянуть так глубоко в чужие чувства, как мог Хан. Из этого и выплывало: только он мог видеть связь, ту нить, золотом блестящую под палящим августовским солнцем, что связала его лучшего друга и чтеца, которому запрещено влюбляться. Выбор, ставший перед ним, был невозможным: он мог сохранить их секрет, а мог в любой момент стать тем, кто все разрушит. Впервые, когда юноша задумался о том, что может произойти, расскажи он кому-то из мастеров про то, что Квак Джисок испытывает к Чонсу далеко не дружеские чувства, его плечи крупно вздрогнули. Одна только мысль о подобном, лишь мгновение представления, что он правда это сделает, заставили желудок скрутиться, а тошноте гадко подкрасться к горлу. Нет. Если Хан Хенджун когда-либо их сдаст, то это будет темная сила, облаченная в его кожу. Зрячий, кажется, с самого первого дня своей жизни был убежден в одном: мир падет — падут законы, но никак не наоборот. Поколения будет сменять поколения, времена буду меняться и преобразовываться, а система, подогнанная под рамки прошлого — однажды треснет. За ней треснут старые указы. И, немного злоупотребляя своей силой и возможностями, Хенджун мог уверенно сказать, что их поколение изменит мир, а Чонсу и Джисок станут его первым шагом. — Эй, — Хан покачнулся, когда знакомый отпечаток магии коснулся его плеча вместе с широкой ладошкой. Да, Хенджун давно выучил его. — Куда ты там так пристально смотришь? Младший наспех отвернулся, однако Од был слишком внимательным: острые орлиные глаза бросились вниз по поляне, без особого труда найдя объект наблюдение зрячего. А там эти двое: Квак и Чонсу. С каждым днем он все больше и больше думал о том, что ему их дружба совсем не нравится. — Тебе не кажется, что они подозрительные? — выгибает губы дугой и падает на скамейку за столом рядом. Хан незаметно сжал кулаки, коротко вдыхая. — Нет, — просторечиво отвечает. — Обычные. Почему спрашиваешь? Од задерживает взгляд на чужой повязке, там, где прятались чужие глаза. В голове ветром промелькнула мысль о том, что ведьмак больше всего хотел прямо сейчас заглянуть в эти бездонные всевидящие очи. — Они странные, — заставляет себя вернуться к теме. — Будто… — Юноша тормозит, задумывается. Попытки уйти от такого навязчивого слова, крутящегося на кончике языка, заканчиваются очень быстро и неудачно, силой заставляя выдавить: — Ты сам понимаешь. — Будто влюбленные? — поднимая брови, договаривает за него младший и откидывает с плеча каштановые длинные пряди. Тот поджал губы, подтверждая взглядом и тихим молчанием. Хенджун убедительно смеется: — Ну ты и напридумывал. Они друзья, Од, дай им побыть собой, ты же знаешь, как Чонсу всегда стремится заставить кого-то улыбаться. А Джисок, кажется… — зрячий на миг оборачивается на них в конце поляны и, сжав зубы, продолжает врать самому себе: — А Джисок, кажется, очень даже не против. Видишь же, как он на него смотрит — им хорошо вместе. — В том-то и дело, что я вижу, — спешит старший переубедить. — И друзья так друг на друга не смотрят. Хенджун прикусил язык. Зачем он только ляпнул что-то про взгляд, тут же и слепой поймет, что глубоко в глазах обоих прячется куда больше, чем испытывают сказать друзья. — Вот взгляни на них, — старший подвигается ближе: их бедра и плечи невесомо касаются, а ведьмак еще и нарочно берет чужие щеки в ладони и поворачивает голову в бок. Как же Хенджун его ненавидит. — Ты же зрячий, могущественный зрячий, что ты видишь? «Что ты идиот» — так и хотелось Хану выплюнуть, закатив глаза, да жаль старший этого не увидит. Юноша опасался, что любое неверное слово вызовет только больше подозрений, а это буквально последнее, чего он желал Чонсу и Джисоку, а значит, придется идти на поводу у всех, кто что-то подумает, дабы опровергать любую их мысль. И он, прочистив горло, послушно повернулся, сделав вид, что вглядывается глубоко в чужие души. На деле же юноша внимательно проследил за тем, чтобы внимание всех других на улице было сосредоточено на чем угодно, но не на парнях. — Ну, что там? — нетерпеливо подгонял, зависая у младшего прямо над ухом. — У Джисока болит рука: плохое кровообращение в локте, — на выходе произнес, дабы с силой обломать чужой интерес. — Такое чувство, что он силой долбился им об стену. Больше я ничего не вижу. Од уставился на него, как на дурачка, а Хенджун едва ли сдержался, чтобы коварно не показать ему язык. — То есть они не влюблены? — ведьмак искренне недоумевает. — Представь себе, — возмущенно фыркает. — Но ты же способен видеть любовь? Ты, вроде как, единственный здесь, кто может ее видеть, так же? И ты не видишь ее в них? — Нет! — повысил младший нетерпеливо голос, отрезая. — Единственный человек в радиусе двухсот метров, в котором я вижу любовь — это ты, когда ты смотришь на меня! — зрячий озлобленно и крайне обиженно тыкает пальцем прямо в одову грудь, сжимая губы в бледную полоску и хмуря брови. Хенджун был готов упиваться чужой реакцией: Од покраснел так сильно, будто в его лицо бросили жменю красной глины, и сжался прямо на его глазах. Хан мог поклясться, что видел, как его черно-белые волосы, ежиком торчащие во все стороны, встали дыбом, а один из глаз вдруг налился желтовато-рыжим свечением, разгоняя магию по жилам от нервов. — Я… — хрипло выдавил, чувствуя, как подрагивают пальцы. — Я могу… Это не то… — Да шучу я, — весело пожал плечами и заливисто рассмеялся, сглаживая все острые, искрящие углы. Сердце старшего, замерев на тот долгий, почти бесконечный миг, наконец смогло забиться снова. Тяжелый, незаметный вздох сорвался с побледневших губ. Все жизнь пролетела перед глазами. Он не знал, что Хенджун соврал ему. Младший всегда видел это чувство в груди старшего каждый раз, как тот смотрел на него. Он чувствовал себя подглядывающим. Не знал, как сказать об этом. Зрячий, улыбаясь коварно и довольно от того, как же сильно старший испугался, совсем забывая о том, что они начали с подозрений Чонсу и Джисока в тесной связи, мирно продолжил читать. Наверное, он ожидал, что ведьмак обидеться на него и уйдет себе прочь, Хан не слишком переживал по этому поводу, зная, что Од всегда его простит, даже если он не станет просить прощения. Стыдно было признаваться, но иногда младший этим пользовался. Однако что-то заставило старшего остаться, задуматься и, немного подождав, робко спросить: — Хенджун, а как выглядит любовь? Это что-то в сердце, не так ли? — Нет, — замотал он головой. — Это в твоей голове, — глаза, скрытые за тканью, поднялись во все такое же болезненно румяное лицо, ненадолго задерживаясь. — Несколько видов энергии соединяются, создают новую, и так тысячи раз, снова и снова. За любовь отвечает совсем не сердце, пусть все и привыкли, что любовь это то самое чувство где-то в груди. Нет. Так что не переживай, тебе это не грозит. И Чонсу тем более. У вас двоих от мозга нет ни капельки. — Спасибо, — притворно закатил глаза. — Ты настоящий друг. «Да, друг, — в мыслях младшего мимо воли проскользнуло. — Но друзья так на друзей не смотрят, как ты смотришь на меня, Од».

***

Чонсу прокручивает в руках бамбуковый бо, и отклоняется назад, уходя от удара. Бо соперника, в его случае, Ода, прошло прямо перед его лицом — мгновение, и он бы проиграл, а значит, и выбыл бы до следующего боя. Боевые искусства были чем-то слишком родным: ведьмак был способным к искусству боя, с каждым днем все больше и больше развиваясь в этом направлении. Сила, выносливость, далекоглядность и терпение — он не мог сказать, что смог достичь хотя бы половины нужного результата в столь важных аспектах, однако юноша старался. Каждый день снова и снова, тренировка за тренировкой, складывая себя из крохотных кирпичиков, способных построить крепость. То было утро пятницы, а значит, у старших ведьмаков, в ряд которых входили и Чонсу с младшим другом, был решающий бой недели — захватывающее зрелище, во время которого ведьмаки вольны выбрать себе соперника и испробовать на нем все выученное за неделю. Быть честным, парни уже потеряли свой счет, забывая, кто кого и сколько раз победили. Мысли о том, что за столько лет плечом к плечу они могли выучить друг друга, делая своц бой автоматически нечестным, опровергались из раза в раз. Кажется, Ким был слишком хаотичным, чтобы выработать свою тактику, и каждый раз действовать одинаково. Од иногда признавался Хенджуну, что неминуемо терялся от чужой резкости, неожиданных выпадов и ударов, которые неминуемо валили его на землю и делали проигравшим. Каждый раз в конце недели на бои ведьмаков приходили посмотреть многие. Почти все соглашались, что зрелище было интересным. Джисока, на деле, увидеть среди зрителей можно было редко. Все скидывали это на отсутствие интереса чтеца к таким занятиям, но на деле ему было банально неприятно наблюдать за тем, как девушки и парни просто бьют друг друга палками. Некомфортная обстановка. Однако что-то изменилось. Будто весь мир перевернулся с ног на голову три раза за эти три недели, точно волшебник то и дело снова и снова переворачивал песочные часы, заставляя Квака приходить каждый раз. Некоторые близкие к Киму Чонсу люди наверняка подумали, что дело было в том, что чтец подружился с его компанией, особенно с Хенджуном, ведь на бои они приходили только вместе. Никто не знал правды, в которой Джисок приходил посмотреть, насколько красив Чонсу в своей стихии, а Хан приходил проследить, чтобы никто не заметил, как тот смотрит на ведьмака. Зрячий не успел понять, когда стал так сильно переживать за чужой секрет, но что-то внутри него не позволяло ему просто отвернуться. — Давай, ну же! — кричал кто-то в знак поддержки в толпе. — Ты сможешь, вставай! — слышалось с другого конца. Джисок впитывал звуки, но пропускал их сквозь себя. Он не любил шум и толпы, не любил людей, но он любил водного ведьмака, который наслаждался каждый раз, когда видел среди небольшой толпы этих зевак те самые черные глаза. Одного его взгляда, эфемерно касающегося тела хватало, чтобы то полностью заполнилось силой и уверенностью. Таким образом он стал для мастеров по неизвестной причине сильнее, сосредоточеннее и собранее, оттачивая способности и умения. Янтарные глаза пересекаются со взором чтеца: по спине бегут мурашки, когда тот будоражащим холодом пробирает его до костей. Это был совсем не тот холод, которого Ким боялся — он служил мотивацией собраться, взять себя в руки и проявиться, будто каждый шанс был последним. И Чонсу собирался, брал себя руки и не отпускал, думая лишь о том, как за любую победу всегда положена награда. Его бесценным призом был поцелуй в каждый сантиметр лица от мальчика с обсидиановыми глазами, к которому он по ночам забирался через окошко. Ведьмак старался тешить себя мыслью, что однажды Джисок поцелует его в губы. Он теряет бдительность. Мысли путаются, и парень быстро отводит взгляд, пропуская то, как младший мысленно вырисовывал его черты, силуэт, как огибал его глазами, цепляясь за каждый элемент внешности, мимики на лице; наблюдал, как испарина проступала на висках от прилагаемых усилий, как прилипали тонкие темные пряди к высокому лбу, как развивалась его свободная темно-синяя одежда в прыжках и при резких поворотах; как босые ноги тонули в нефритовой траве, и какими сильным они были, позволяя Киму подпрыгивать чуть ли не во весь свой рост. Джисок обязательно скажет ему, насколько он прекрасен. Ведьмак с усилием возвращается в течение их боя, над которым Од старательно брал контроль, однако Чонсу не позволяет: перехватывает его бо своим и тянет вниз обеими руками, норовя опрокинуть на землю, однако ему не удается. В последний миг младший, упав на колени, совершает оборот, тут же выравнивая ноги и хватая друга за шею в тиски, блокируя его движения правой ведущей рукой. — Что между вами с ним, Чонсу? — усталый жаркий шепот льется в уши Кима и он хмурится: Од, что ли, совсем сошел с ума, чтобы поднимать такую тему сейчас? — Расскажи мне. Ким не сразу ощущает, как медленно злость проникает в его холодный разум, липкостью ощущаясь при каждом шаге, но она дает о себе знать силой, с которой старший успевает вырваться из смертельных объятий, прежде чем Од смог бы победить его. Старший отдаляется, сгибает колени, идет с тем по кругу, следя за его движениями. — Что на тебя нашло? — вопрос сам собой вырывается изо рта Кима. Он осекается, ругает себя, потому что не хочет знать, не хочет, чтобы эта тема поднималась между ними. Од смеется, нападая. Кажется, он потерял смысл этого боя, забыл, для чего он был начат, будто это совершенно не важно. Однако его техника и сосредоточенность поражала: смеясь от глупости, он оставался острым и внимательным. — Просто расскажи мне, мы же друзья, — он говорит не громко, так, чтобы за боем бо остальных ведьмаков и ведьм никто кроме Чонсу его слов не услышал. Это замкнуло их в клетке, из которой старший очень сильно хотел выбраться. И когда он снова неоправданно теряется, Од успевает взмахнуть бо, сбивая его с ног на колени. Одно движение: Чонсу отбивает удар, вырывается вперед, заставляя младшего упасть на землю и выронить свое оружие из рук. Он в выигрышной позиции. — Ты все время только с ним, — продолжает шептать, а Ким только и молит мысленно, чтобы он замолчал. — Вы целуетесь? Куда он целует тебя, дружище? Что же... — химерическая усмешка растягивает его губы в выражении победы. Да, Чонсу мог выиграть на деле, но между ними этот бой остался за Одом. — Держу пари он уже думает, что был бы не против расставить перед тобой ноги. Чонсу знал, что моменты, когда что-то щелкает в голове — ненастоящие. Нет где-то в чертогах разума того самого тумблера, который переключается, делая из человека кого-то неузнаваемо другого, однако он мог поклясться, что слышал, как что-то в нем клацнуло. И, возможно, стоило бы предположить, что это всего лишь были его зубы, сжавшиеся до скрипа в миг, когда злость, только-только появившаяся в крохотном зародыше, разрасталась до аномальных размеров за считанные доли секунды. И больше Ким не отдавал себе отчет о том, что делает. Он не переспросил Ода, что тот сказал, когда его собственные глаза загорелись морским пламенем. Он не заставил младшего извиниться за сказанную глупость, когда, выкинув бо в сторону, со всей силы сжал кулак и опустил его на чужую скулу. Он не остановился, когда увидел на чужом лице кровь. И он не подумал о том, что Од его друг. Как и Од не подумал о том, что Чонсу и его друг тоже, когда сознательно смеялся над тем, кого тот любит. — Что он творит? — Хенджун от испуга схватился за Джисоково плечо, вмиг сумев ощутить, как то напряглось. Они переглянулись: зрячий увидел в глазах старшего такое же глубокого непонимание и шок. Никто из них даже и близко не мог представить, что произошло между ними, и что Од сказал Чонсу. Безусловно, Хан знал, что младший ведьмак был острым на язык, да за словом в карман не лез, но еще больше он знал, что Ким вспыльчив и не умеет разбираться в конфликте словами. Однако что же такого могло произойти за ту одну единственную минуту, чтобы старший набросился на своего лучшего друга с кулаками без вопросов и разбирательств? И, осознав, что мастер от них далеко — аж в другом конце колонны, наблюдая за ребятами немного младше — зрячий и чтец бросились разнимать драку, которая явно не собиралась заканчиваться. — Чонсу, успокойся! — Хенджун дергает ведьмака за плечи, а тот будто и не ощущает. — Стой же ты! Од, отбивая удары, чудом попадают по чужому лицу, прямо в глаз, да если бы это могло хоть как-то повлиять: Ким, казалось, даже не ощутил. — Чонсу, остановись, — Джисок шепчет, не думая о том, что старший его не услышит, когда с усердием перехватывает его кулак и не позволяет тому вновь приземлиться младшему куда-то на челюсть. — Пожалуйста, Чонсу… Холодная ладонь кажется на фоне чужой руки, покрывшейся вздувшимися венами, крохотной, незначимой и слабой. И, наверное, Джисок уже успел подумать о том, что Ким его не услышит, когда уши заложило неумолимой волной злости, которую никто, кроме Ода, понять не мог. И Квак, пытаясь оттащить юношу от друга, начинал бы задумывать о том, что бессилен, если бы вдруг что-то не произошло. Только что? Он не мог дать на это ответа. Чонсу парализовало. Просто так, без весомой причины, заставляя его крупно задрожать в пугающих конвульсиях и за миг, закатив глаза, отключиться. — Чонсу! — чтец отчетливо ощущал, как его сердце, жарко разбивающие душу на осколки, остановилось в тот миг, когда ведьмак упал на землю. — Что здесь происходит? — Хенджун поймал глазами мастера, прибежавшего на крики учеников: драка. Все, что тот обнаружил, не получалось связать между собой: Од с избитым лицом, Чонсу, лежащий без сознания на земле и Квак Джисок, с ужасом в глазах сидящий около него на коленях. — Отойди, — старший тянет чтеца за руку и отталкивает, освобождая место себе. — Что с ним? — руки юноши заметно подрагивают; голос надломлен. Он бросает испуганный взгляд на Хана, неожиданно оказавшегося позади и взявшего за локоть, дабы Квак не бросился обратно к ведьмаку. — Почему он не дышит? — миг, и он бы сдался, кидаясь в слезы, если бы мастер не бросил из-за плеча на него острый голубой взгляд. По спине пробежался холодок. Ничего хорошего в этом взгляде Джисок не видел. — Это ты, — оскалился мужчина. — Твои черные глаза… Чтец отшатнулся, спиной натыкаясь на худое тело Хенджуна. Горечь от обиды и стыда скрутилась в клубок в животе, неприятно заныв, а он сам, сглотнув, быстро опустил голову. Он хотел верить, что тень его спрячет, что не даст никому заглянуть в его черные глаза. Зрячий нервно сжал его руку через ткань бардовой мантии. Сквозь повязку он отчетливо видел: сердце ведьмака размеренно билось в груди, а его жизни ничего не угрожало.

***

Джисок глубоко вдыхает через рот, стоя посреди комнаты. Лучи преломлялись, падали на пол неровными полосами. Каменные стыки стены казались шифром, давним сказанием, запечатанным в эту несокрушимую гору, ставшую для чтеца клеткой с самого первого дня, как он попал в Башню. Его тут не существовало — для каждого вокруг существовали только его глаза. Черные, как всепоглощающая неозаримая тьма, глаза. И юноша не знал, почему все винили его в этом. На шестнадцатом году жизни ему так и не удалось понять, почему вина за то, чего контролировать он не мог, ложилась на его хрупкие плечи. Он родился с двумя проклятьями: страшными глазами и их возможность видеть духов. Третьим проклятием Квак неизменно считал свое невезение на ведьмаков, но… Он очень сильно хотел ошибаться в этом. Очень хотел, чтобы с Чонсу ему правда повезло. Чтец, шмыгая носом, натягивает на ладонь рукав мантии и вытирает щеки и ресницы, дабы те не выглядели такими сбитыми и влажными. Выдох. Снова вдох. Однажды все станет лучше. Джисок заставлял себя думать об этом каждый раз, когда любые слова, брошенные грубо в его спину, ранили достаточно глубоко, чтобы остаться занозой в сердце на дольше, чем несколько минут. Он боялся, они никогда не исчезнут из его головы, а лишь будут преследовать, пока его глаза не закроются навсегда. Некоторыми бессонными ночами он желал, чтобы они закрылись как можно скорее. В дверь тихо постучали. Легко, едва касаясь. Так же, как постучал Чонсу в тот день, три недели назад и чтец затаил дыхание. Может быть, это он? Юноша быстрым шагом преодолевает расстояние и тянет кольцевидную ручку на себя, сияя, точно далекое северное сияние, однако тут же гаснет. На его пороге оказался Хенджун, который удивленно поник, стоило ему заметить, как свет старшего затух, подобно спичке под порывом ветра. Короткий выдох остался на губах холодом, когда зрячий так сильно вдруг захотел сказать ему о том, что все в порядке, а он ни в чем не виноват, да Хан знал, что тогда определенно раскроет себя. — Чонсу проснулся, — тихий голос ошпарил уши кипятком, и лицо Джисока побледнело от сказанного. — За ним наблюдает мастер Янмей, к нему никого кроме меня не пускают, но мне кажется, если попросить, тебя пропустят тоже. И Квак едва ли не бросился на младшего с объятьями и жарким шепотом благодарности. Чувства, горящие внутри, норовили раздробить его грудную клетку, позволяя сердцу выбраться на волю и взлететь, подобно юркой птице. — Почему ты… — юноша заставляет себя через силу мысль рационально. — Почему помогаешь мне? Почему ходишь со мной смотреть на их бои, почему говоришь со мной, почему пришел сказать, что он очнулся? «Потому что ты любишь его» — завертелось быстрым танцем на кончике языка, но Хан только улыбнулся: — Потому что, мне кажется, он твой друг. И ты о нем беспокоишься. Иначе ты бы не бросился разнимать этих двух дураков первым. А друзья Чонсу — мои друзья. Если тебе не хочется со мной разговаривать, скажи, я пойму. И смотреть на то, как Квак смущался, было приятнее, чем смотреть на то, как Од получает по заслугам за сказанные дурости, как бы сильно он не нравился Хенджуну. — Пойдем, — кивает он с улыбкой в сторону коридора, влеча чтеца за собой. И тот, помявшись лишь секунду, шагает вслед. Пытаясь понять, что же произошло во время их драки, Кима отнесли ведьме Манахан — их лекарке. Изначально многие было подумали, что это дело рук Ода, и что примененная им магия вылезла старшему боком, однако и ведущий мастер, присутствующий на бое, и лекарка заверила: младший ведьмак тут не при чем. Причиной оказалось резкий паралич магии — редкий случай, когда кто-то или что-то заставляет магию атрофироваться так резко, что сознание, не понимая неожиданных изменений, отключается. Кем-то, кто заставил Чонсу провалиться в царство Морфея, оказался Квак Джисок; впрочем, он пока что об этом не знал. Обогнув лестницу и спустившись вниз, парни довольно быстро оказались в чертогах исцеление: это было маленькое личное царство Манахан, в котором она правила уже несколько лет. Иногда она заглядывала в глаза Джисока с надеждой, что он будет править тут после того, как она уйдет. Вход в коморку больных, как и сказал Хан, сторожил Гун Янмей. Он не был стражем, даже близко на них не походил, однако он был верным наставником как Чонсу, так и других юных ведьмаков, которым вскоре предстояло пройти церемонию. Наверное, Кваку очень везло в том, что в единицы тех, кто относился к нему с неподдельным добром, был именно он: этот трудолюбивый мастер с земляной стихией, который обожал детей и желал им найти свой путь. — Джисок? — Янмей приподнимает брови, удивляясь чтецу здесь, однако тут же коротко кланяется в знак приветствия, бросая взгляд и на зрячего. — Здравствуйте, мастер, — юноша низко поклонился в ответ, и, нервно сглатывая, обратился к тому с просьбой: — Я знаю, что, возможно, мне нет здесь места, однако я хочу попросить у вас разрешить мне увидеться с Чонсу. Зеленые глаза мастера смягчились, да не потеряли своей естественной твердости во взгляде: — Я понимаю твое рвение проведать друга, Джисок, — склоняет он голову к плечу. — Я и не думал, что вы правда сумеете подружиться, но я очень рад, что вы сумели найти друг в друге отдушину. Однако я думаю, ты понимаешь, что сейчас Чонсу нужно восстановить силы и свою магию после этого инцидента… — Гун внимательно следит за тем, как тени и блики на лице юноши переливаются оттенками серого и желтого, сменяя друг друга не так из-за света, как из-за эмоций, бурлящих внутри. И его сердце вмиг сжалось, больно обливаясь кровью. Вспоминая себя в их возрасте, Янмей с грустью возвращался в дни, когда каждый из мастеров не опускал возможности сказать, что ему — мягкосердечному, слишком доброму и искреннему ведьмаку с ребяческой улыбкой, — великим мастером не стать. Однажды он пообещал себе никогда не стать как они. — Однако, как мне кажется, ничего не поднимет настрой и подтолкнет к исцелению лучше, чем хороший друг рядом. И глядя, как темные глаза напротив загорались светом, Гун знал, что не совершал ошибки. — Спасибо вам, мастер Янмей, спасибо, — сбивчасто повторял, быстро кланяясь со сложенными на груди руками. — Только недолго, — рассмеялся тот. — Быстренько, давай, пока никого рядом нет. И Квак, рассмеявшись по-детски искренне, юркнул за дверь, оставляя мастера и Хенджуна позади. Теплый свет заходящего солнца отпечатался на стенах из ровного обтесанного камня, который впитал в себя сотни историй, рассказанных тут перед сном. — Джисок? — робко послышалось из угла: Чонсу нравилось спать у стены, как бы холодно там всегда не было. Чтец засиял, быстро подходя к койке, а старший мгновенно присел, и, свесив ноги с кровати, крепко обнял распахнувшего руки Квака. Тепло. Уютно. Он был волен провести в его объятьях вечность. — Я испугался, — чутко шепчет чтец, поглаживая пушистые короткие волосы, запутавшиеся на затылке, а Ким лишь смеется в его грудь, слушая сбитый ритм любимого сердца. — Все в порядке, — спешит ведьмак улыбнуться и поднять глаза в чужое лицо. И вдруг что-то на нем показалось Чонсу странным, каким-то непривычным, другим. Первые секунды, удивив младшего своей хмуростью, юноша совсем не понимал, что не так, пока не остановился на глубоких глазах, веки которых покраснели и припухли. Осознание ужалило холодом: — Ты плакал? — голос в вопросе мелко дрожал. Джисок рассмеялся убедительно: — Я? Нет, что ты, вовсе нет. Его бессмертная улыбка будет жить для Чонсу дольше, чем будут существовать звезды, однако ему было больно, что за нежностью и отчаянной радостью пряталось то, чего он не мог исцелить. Склоненная к плечу голова, усталый взгляд из-под ресниц, теплое касание к порозовевшей щеке — все мгновенно дало Джисоку понять, что его лжи не верят. — Я не лгу, — приподнимает кончики губ и краснеет пуще. Теперь его щеки полностью сливались с цветом опухших век. Чонсу все еще ему не верил. — Моя голова, конечно, пустеет каждый раз, когда ты рядом, но я все еще не настолько идиот, чтобы игнорировать то, что тебе грустно. И я найду того, кто тебя обидел и покажу этому человеку, где раки зимуют. Чужой смех оказывается самым действенным лекарством, которое когда-либо существовало на земле. Спокойный, тихий, мягкий — Ким пьянеет и сладко прикрывает глаза, на полные легкие вдыхая запах его одежды. Джисок не воспринимал его всерьез прямо сейчас, когда ведьмак обещал уничтожить то, что заставило младшего заплакать, однако Чонсу не обижался. Он просто мысленно готовился мстить за него, что бы не ждало на пути. — Как ты? — прохладные пальцы массируют кожу головы, когда Джисок наклоняется ближе, оставляя долгие поцелуй на макушке. Однако он быстро отпрянул, когда подумал, что в таком положении их могли застукать: объятья оправдать реально, поцелуй — не совсем. — Все в порядке, — голос старшего сбит. — Я зол на него. Не дай бог он попадется сегодня мне на глаза еще раз, я размажу его по стенке. Понять о ком шла речь труда не составило: чтец прикусил губу и засмотрелся в стену. Он подумал об Оде и о том, что же случилось в тот самый роковой момент. — Что между вами произошло? — спрашивает, хмурясь. — Хенджун говорил, что вы последние дни часто как на иголках, но почему? Вы же так давно дружите. Чонсу не хотел говорить. Отмахивался, словно кот потираясь о джисоково плечо. Его сердце тихо билось где-то в груди, по всему телу разгоняя спокойствие хотя бы потому, что младший тут, ему ничего не угрожает, никто не бросает в его спину заточенные злобой обвинения и фразы. Возможно, уже в тот миг Ким точно знал, что будет защищать его от каждой беды, чему бы это ему не стоило. — Это не важно, — мямлит и крепче сжимает чужую талию в руках. — Расскажи мне. Расскажешь — станет легче. Оно почти всегда так работает. Ведьмак верил ему на слово. Тихое доверие, наивность, вера в каждую сказанную вещь — Чонсу было плевать на свою глупость, которая позволяла другим с легкостью его обманывать, но юноша наверняка знал, что Джисок не станет. Но говорить было страшно. Страшно, что это сделает младшему больнее. — Он сказал плохую вещь… — произносит на вздохе. Каждый слог дается тяжело. — Про тебя. Я не смог просто так с этим смириться. Джисок отпрянул. Черные глаза с хмурым прищуром взглянули на старшего сверху вниз, а тот, заметив удивление в темной радужке, стыдливо покраснел. — Да, я разбил ему лицо за то, что он говорил о тебе глупости, и мне ни капли не жаль, так что не смотри на меня так! — дергает плечами, складывая руки на коленях. Младший садится рядом на койку и несколько долгих секунд молчит. Бесконечный поток мыслей льется сквозь его разум, и чтец совершенно не понимает, к чему склониться. Все мнения и убеждения перепутались в голове, и за какую нить не потяни — выйдет только клубок пострашнее. Разбираться в этой ахинее смысла не было ровно так же, как и говорить что-то старшему. Ни о каких нравоучениях и речи идти не могло; никаких лекций Джисок читать ему не собирался — Чонсу не послушает. Он был слишком вольным и слишком безрассудным, чтобы выслушивать морали и быть покладистым. Он был просто свободным. Как птица. Словно сокол. Когда-то давно у Джисока был сокол. Его тотемная птица, которую он назвал Терией. Пять лет назад группка старших чтецов поймали ее и на его глазах сломали соколихе шею. Они считали, с помощью нее он общается с темной стороной необъятной силы. За содеянное каждому отрезали правую руку и навсегда прогнали блуждать по пустынным полям. Заживить рану на сердце Джисока это не помогло ровно никак. Терию это вернуть не смогло бы. И иногда, глядя на Чонсу, юноша думал о том, что они с ней были очень похожи. — Я не привык, что кто-то защищает меня, — юноша на мгновение отвернулся. Думать о том, что Ким бросился в драку с лучшим другом ради него, было странно, почти удивительно. Наверное, еще недели две назад он бы вовсе в это не поверил, однако сейчас, сидя тут и лицезря физиономию старшего с проявившимся ярко-голубым фингалом вокруг глаза, Джисок, почему-то, чувствовал себя приятно. Нет, не в том смысле, что он рад, что ведьмаку наколотили лицо, а он наколотил в ответ, пусть было наоборот, но в груди что-то приятно грело от мысли, что есть на свете человек, готовый превратить каждого его обидчика в лягушку. — Завтра меня ждет за это наказание, — протянул Чонсу слова и с грустью выдохнул. — Я знал, что драка мне с рук просто так не сойдет, но наказание на этот раз это что-то прям уникальное: просидеть с Одом весь день от рассвета до заката в одной комнате с одной ложкой, тярелкой и кроватью. Джисок рассмеялся: — Ну да, теперь вы однозначно или окончательно помиритесь или добьете друг друга. — Я даже не знаю, к чему склоняюсь больше, — свел тот в раздумьях брови. — С одной стороны, он мой друг и я не хочу ему зла, а с другой... А с другой стороны мы такие друзья, что я даже не представлял, что он способен сказать такое. — Что он сказал? — Квак вновь загорелся интересом. — Расскажи, мне уже самому хочется услышать, что нового про меня могут сказать. — Нет, — резко отрезал. — Ни за что. Я лучше заткну тебе уши ватой, дабы ты ничего от всех этих дураков больше не слышал. Младший хитро заулыбался. Чонсу более чем не мог представить, что прячется за этой ухмылкой. — Но тогда я не смогу слышать тебя, — яркие звезды блистают в этих бездонных зрачках. — Уровень серотонина в моей крови понизится до опасного минимума, если я не буду слышать твой голос. — Серо... чего? — Ким скорчил рожицу и уставился на Джисока, когда тот залился заразительным смехом. — Гормон счастья! — договорил. — Когда ты рядом и говоришь о чем только можно, я чувствую себя счастливее. Старший сложил брови домиком: он был готов завыть в голос только от того, что младший мимо дела сказал. Абсолютно серьезно Ким оценивал важность сказанного, приходя к выводу, что он неминуемо расплавится, как льдинка на солнце, если сохранит с Джисоком зрительный контакт еще хотя бы на секунду. Он влюблен. Он так сильно влюблен, что совершенно не знает, как мыслить здраво. — Ты только что сказал, что счастлив со мной? — Джисок почти испугался того, как ярко засверкали падающими метеорами глаза ведьмака. — Ну... — юноша краснее, протягивая слог. — Это зависит аспектов, включая важность нашего общения, взаимопонимания, схожести взглядов и чувства удовлетворения при провождении времени вместе. Кроме того... — он произнес еще невыносимо много умных слов, половину из которых Чонсу банально не понял. Возможно, из-за этого он и перестал слушать на половине. А может, и от того, что не смог сконцентрироваться от одного понимания: как же ему хорошо, когда Квак рядом. И перебивать не хорошо. Перебивать чтеца — страшно. Перебивать Квак Джисока — почти опасно. Но понятие опасности Киму было знакомо очень отдаленно. Несколько часов назад он разбил своему лучшему другу лицо, прекрасно понимая, что это было опасно: он мог потерять контроль над магией, его неминуемо ждало наказание, и вся ситуация могла обернуться трагедией. Но он сделал этот. Может, потому что сумасшедший. И перебил он Джисока долгим поцелуем в линию челюсти тоже потому, что был сумасшедшим. — Эй, — шикнул наигранно на него младший. — Нельзя. Мы не одни. Ким лишь скромно улыбнулся, укладывая голову на чужое плечо. Джисок был худым, костлявым и неудобным. Но Чонсу никогда не чувствовал себя комфортнее, чем здесь и сейчас. — Меня, кстати, тоже ждет наказание. А если точно, то исправительная работа. Ведьмак подавился вздохом, быстро подняв взгляд в беззаботное лицо. Квак только сощурил нос: — Это, кажется, из-за меня все произошло. Из-за меня твоя сила сошла на нет, — янтарные глаза пялятся на него с недоумением, по коже прогоняя дрожь. — Я не хотел, Чонсу, правда, я даже не знал, что способен на такое, я не понимаю… — Тише, тише, все в порядке, — Ким хватает чужие лицо ладонями и боится: Джисок выглядит так, будто вот-вот снова заплачет. — Ты ни в чем не виноват. Какие еще исправительные работы? Ты ведь не специально, как они могут тебя за такое наказать? Чтец робко пожал плечами, погружаясь в глубокую мысленную тишину. Тяжелый вздох срывается с губ и остается на чужих пальцах, мягко поглаживающих скулы. — Нечего уже не поделать. Так что завтра мы с тобой по полной наказаны. — Какое наказание хоть? — Работа на кухне весь день в деревянных башмаках без еды. Теплые цвета, пропитывающие кожу, сошли с лица Чонсу так болезненно, будто их сорвали ножом. Пророненные на воздух слова ударили по ушам молотком. На мгновение разум посетила мысль о том, почему они вдвоем до сих пор не сбежали, а остаются тут в секрете своих чувств, которые зажаты в тесную клетку из шипов и иголок. Легкие грубо сжимаются, стоит парню попытаться вдохнуть, и горло режет, а он все равно уверенно бросают: — Я поговорю с ними. — Нет, Чонсу! — глаза Квака ошарашенно распахиваются, когда он быстро сжимает чужую рубашку за рукава и тянет обратно, стоит Киму встать. — Нельзя, у них могут появиться вопросы. — Пусть задают, — отрезает резко. — Я отвечу, как и они ответят за то, что придумали это. Это жестоко, Джисок. Ты не виноват. Почему они винят… тебя? Ответ блеском проглядывается в чужих глазах, и старший с дрожью осознает, что блеском в этот раз были отнюдь не звезды. После ухода Бан Чана у чтеца не было никого, кто бы его защитил. Сердце горько сжалось, пуская по венам Чонсу раскаленный метал. Обжигающий, кислый, противный. Он обещает себе, что однажды заберет его отсюда и подарит мир, которого Джисок правда заслужил.

***

«Ты отличаешься от других, Джисок» — наверное, эта фраза навсегда остается мигающим огнем на той стороне разума, всплывая давно умершим телом из вод Ганга. Возможно, мастер Янмей, говоря это, имел в виду намного больше хорошего, чем сумел понять сам Квак, но его уши четко услышали очередной приговор, остающейся на его коже проклятием. Он не понимал, почему это всегда был именно он. Юноша не видел, как Гун закусывал губу, тяжело выдыхая, когда на следующее утро Джисок вместо удобных кожаных чунь надевал на босые ноги вырезанные из темного дубового дерева непрактичные, неудобные и болезненные в ношении башмаки. Мастер понятия не имел, кому хватило ума придумать это наказание, но он сжимал кулаки в сопротивлении, чтобы не пойти, не узнать и не утопить этого человека в бочке с кипятком. Янмей чувствовал, как провалился. Дорога треснула прямо под его ногами на пути к цели стать лучше, чем другие мастера. Потому что ему не удалось сделать ничего для того, кто спас всех в надежде найти спасителя для самого себя. И когда он рассказал Джисоку причину, по которой его считают виновным во временной потерей способностей Чонсу, его сердце неотвратимо разбилось. Потому что в чужих глазах было больше боли, чем чтец сумел бы вынести. У некоторых чтецов, у тех, у кого было особое рвение к знаниям, и нестандартное умение учится быстрее и лучше, граничащее с талантом, могла развиваться не совсем понятная наукам о магии способность: подавлять силу в других. По чистой случайности, по неаккуратному совпадению звезд где-то ближе к морскому горизонту, Квак Джисок оказался тем, кому было под силу ослаблять магию тех, кого он касался. И он не мог это контролировать. Кухня шумела привычной работой: скоро завтрак, а приготовить нужно много, а дальше — еще больше. На обед, на ужин, да сегодня третий четверг месяца, а значит, в Башне все начинают надевать маску добродушных ангелов. Ведь в третий четверг месяца по велению Верховного Жреца ученикам давалось задание присоединиться к приготовлению еды для тех, у кого не было дома, жизни и надежды; для тех, кто без цели обитал в прибережном городе неподалеку. Не многие разделяли эту идею; еще меньше человек соглашались на такое по доброй воле, считая подобный акт милосердия бессмысленным. Джисок, если ему и удавалось вспомнить редкие кадры из детства, что медленно, но верно безвозвратно исчезали из его памяти, припоминал, как всегда ждал заветный четверг. Потому что у него тоже не было дома. Не было надежды на хорошее, и детства. У него не было ничего. Юноша переходит с миской с одного стола на другой, ближе к ножам и неловко натыкается спиной на кого-то высокого. Хоть бы не очередная проблема: голова трещит по швам, и сердце сжимается в обиде на весь окружающий мир. Спасительной оказывается лишь мысль о том, что день не бесконечен, а с наступлением ночи ему удастся хоть мельком увидеться с Чонсу. — Прости… — роняет юноша тому, на кого ненароком налетел и поднимает голову с виной во взгляде. Однако вдруг вместо кого-то очередного и незнакомого, на него в ответ глядит белая повязка и теплая дружеская улыбка, обрамленная длинными каштановыми волосами. — Хенджун? — Ты тоже здесь? — зрячий спрашивает с приятным удивлением, и ставит казанок на огонь греться. — Да, — кивает разок медленно. — Не думал, что ты будешь тут среди этого… хаоса. Ты вроде не любишь шум. Хан оборачивается на него с удивлением: — Не думал, что ты так хорошо меня знаешь. Но, все же, мне иногда хочется помочь тем, с кем судьба обошлась жестоко. Оттого и прихожу сюда раз в пару месяцев. А ты?.. — взгляд младшего вдруг падает на пол, где натыкается на чужие ноги, а под шароварами… деревянная обувь. — Это у тебя наказание такое? Серьезно? — Да, — ведет бровью с чувством внутреннего поражения. — А еще я принеси-подай. — То есть заставляют тебя без конца ходить, — слова звучат даже не вопросом, а чистым утверждением, с которым Джисок не мог не согласиться. — Чонсу узнает — не успокоится. — Он знает, — Квак смеется, возвращаясь к работе и перемешивая тесто деревянной толкучкой. — Дай угадаю, уже сорвал потолок и отгрыз кусок стены от ярости? Чтец искренне заливается смехом. Сердце неспешно заполняется чувством чего-то родного, успокаивающего: Хенджун в самые неожиданные моменты становился ему холодной повязкой на раны. Юноша признавался самому себе, что не думал, что зрячий окажется настолько хорошим. Иногда Джисок задумывался о том, что не заслужил ни его, ни Чонсу. — Да, — признается, кидая короткий взгляд на Хана. Страх признавать кому-то отпускал, когда дело касалось младшего, ведь почему-то чтецу неизменно казалось, что если кто-то вокруг и сможет понять их чувства, то это будет именно зрячий. Он никогда раньше не был настолько прав.

***

— Встретимся на закате, — на выдохе произнес Янмей, впуская Чонсу в совсем небольшую комнатку, окошко которой выходило на реку. Внутри, как он и знал, находилась одна твердая кровать, стол, а на нем только и деревянная миска с палочками из бамбука. А еще Од, сидящий на полу недалеко от окна с локтями, упертыми в колени, и настойчиво отказывающийся поднимать голову. Шестнадцать часов тут с ним. Под замком. Нет, Чонсу не выдержит. Ким бросает неуверенный взгляд на мастера и к своему удивлению замечает в его глазах ровно столько же сомнения. Что же, теперь ведьмак мог быть уверенным в том, что если он выбросит Ода из окна, у него будет как минимум два человека, которые покроют его задницу. Мастер Янмей и Джисок. Оставалось лишь надеется, что причин на такое не будет, а их многочасовая посиделка превратиться в милый бедный пикник, но совсем не в момент, когда их дружба окончательно погребет себя под тоннами невысказанных обид и недосказанных слов, ожиданий, несдержанных обещаний... Чонсу сглатывает, когда дверь за ним с тихим скрипом старых петель закрывается. Теперь он в клетке. Только с кем: с лучшим другом или с таким же зверем, каким был он? Что же, предстоит узнать. Од не поднял головы. Ни когда дверь закрылась, ни минутой позже. Старший ловил себя на мысли, что ему страшно двигаться, будто его мозг неотвратимо доказывал самому себе, что вокруг расставлены сотни ловушек, которых он не видит, а любой шаг в любую сторону приведет его только ближе к гибели. Паршиво. И когда парень задавался вопросом, как ему стоит себя вести, он, как и всегда, приходил только к одному ответу: он будет вести себя так, как ведет всегда. И, возможно, это было его лучшим решением за последние несколько дней. Ведьмак, расслабляя каждую мышцу в теле и стараясь всем видом показать, что ему искрящееся в воздухе напряжение не по чем, медленно оказывается у койки, на которую тут же падает всей тушкой. Он страшно хотел спать, и, будучи честным, какой бы твердой эта кровать не была, на ней было бы спать комфортнее, чем стоя. Густая тишина, способная пойти рябью от неверного движения, вгоняла как в чувство абсолютного недоверия, так и в сон, и, кажется, Чонсу даже подумал о том, что готов уснуть здесь. Он не был готов и банально не хотел начинать разговор первым, потому что так было бы не честно: Од виноват. И только Оду начинать этот разговор, если ему так угодно. Он волен молчать дальше — Ким наверняка не обидится сильнее, чем обижен в текущий момент, потому как хуже быть не может и младший очень хорошо это знал. То, чего он точно не знал, так это одно: почему же старший настолько разозлился? И вот так они оказались запертыми на шестнадцать часов и несколько минут то ли вперед, то ли назад в тишине, которая отравит их легкие. Они умрут в ней. Но они умрут вместе. Потому что они все всегда делают вместе. Од старался дышать как можно тише. Юноша знал: у Чонсу на редкость чуткий слух, и он способен услышать даже мотылька, порхающего над потолком, а это автоматически означало, что любой шорох, им произведенный, будет засечен старшим в тот же миг. Он проводит языком по пересохшим губам и с прискорбием осознает, что двигать челюстью ему больно. Дело дерьмо. И он в этом виноват. И парень знал, что должен был извиниться первым. «— У тебя красивые глаза, — мальчишка в великоватой на его размер мантии бросил фразу ему в лицо, опущенное к костру. Од поднял взгляд и неловко застыл. Тот оказался незнакомым. Мальчик знал почти всех в Башне, кто был его возраста, но почему-то этого кроху с большими щеками и светящимися лазуритом глазами он видел впервые. — Спасибо, — Од кивает ему в знак искренней благодарности, потому что редко слышал, чтобы кому-то его глаза приходились по душе. Пока глаза других колдующих окрашивались в цвет, схожий с их стихией, у Ода менялся только один из них. Второй будто жил своей жизнью. Жизнью бунтаря, которому плевать на правила и какие-либо важности. Прямо как Чонсу. Мальчиком, подошедши к нему в тот день был именно он. И тогда Од мог наперед сказать, что без мальчишки с лазурными глазами ему будет непомерно одиноко». — Прости меня, — слова из сжатой в приступе ностальгии груди вырываются по своей воле. Юноша их не контролирует. — Пожалуйста. Чонсу замирает, слушая. Проходит миг, другой. Ветер шумит за окном, плескается в речке, а они тут: заперты скорее не в комнате, а в клетке из собственной гордости. — Я подумал, это будет смешно, — Од знает, что должен быть искренним; быть может, тогда его вина окажется искупимой. — Да уж, обхохочешься, — младший мысленно ликует, когда слышит чужой ответ, направленный безразлично в стену. Он знает, что Ким от прощения был так же далеко, как и земля от неба, но попытаться... он должен попытаться. — В последнее время я… творю много глупостей по отношению к вам с Хенджуном и не только, — Од морщится от боли на лице в каждой из заживающих ссадин, но он знал, что заслужил. — Мне очень стыдно за то, что я сказал, клянусь. Мне правда жаль, Чонсу, я не имел в виду того, что сказал, это просто должно было быть шуткой. Я просто хотел пошутить. — Не получилось у тебя пошутить, — долгая минута прерывается тихим вздохом Кима, принявшегося обводить каждый изгиб камня на стене подушечкой пальца. На его костяшках синяки, тут и там содранные раны, каждая из них, и синяя, и фиолетовая, и темно-красная — отпечаток боли, которую они с младшим разделили только потому, что оба были идиотами, не умеющими понимать и говорить. — Я не думал, что это заденет тебя так сильно, — Од приподнял брови, однако тут же об этом пожалел: все лицо защемило от одного лишь движения. Кажется, он долго за это будет отдуваться. Чонсу должного внимания на него не обращает, все равно пялится в стену, будто она была собеседником куда приятнее ведьмака, сидящего на полу. Где-то в груди, между просветами сильных ребер, что-то болезненно сжалось от одного лишь представление, что будет, если старший его не простит. И да, Од тщательно, аккуратно, почти ювелирно подбирал каждое слово, которое собирался произнести, и он побитой головой понимал, что за следующее ему может прилететь снова. Но губы так или иначе разомкнулись: — Ты что-то чувствуешь к нему? К Джисоку? Чонсу замер. Ноготки слабо царапнули гранитовую кладку, глаза прикрылись в коротком мгновении: что младший хочет от него услышать? И Ким очень жалел, что не умел читать мысли, потому что сейчас ему очень это нужно. Парень всегда знал, что не был особо способным в предугадывании, но прямо сейчас он осознавал, что ему крайне необходимо наперед понять, что ему ответить. Волна страха пролилась по кругу от сердца, по венам и обратно, замыкаясь в кольцо и оседая где-то в голове, шепча на ухо древним демоном: одна ошибка — и он никогда не сможет оправиться. Хуже было лишь то, что Джисок оправиться не сможет еще больше. Киму нельзя было никому, абсолютно никому, включая лучшего друга, рассказывать хоть немного о том, что связало его и умного мальчика чтеца, которого опасливо обходили в коридорах. А душа так тянулась светлыми руками внутреннего ребенка к тому, чтобы поделиться, чтобы быть выслушанным. Он хорошо помнил каждый момент, разделенный с Одом. Рассказ о любом жизненном событии, приносившим то счастье, то горе, был всегда выслушан младшим вне зависимости от обстоятельств. Потому что они были связаны. Дружбой, скрепленными в бою руками, магией, судьбой, чувствами и преданностью — чем угодно, но были связаны. Чонсу безвозвратно разбивался в дребезги, когда думал, что эта связь может оказаться не вечной, а виной ее разрыва однажды станет именно он. Покрывало на кровати тихо зашелестело под ногами, привлекая внимание, когда Чонсу переместился в сидячее положение, одну ноги подложив под бедро, а другую свесив с края. Сонные глаза, один из которых был украшен фингалом, совсем отдаленно напоминающим космос, уставились на младшего. Тот взгляд кидал лишь раз в несколько мгновений. Однако когда ему удавалось поймать взгляд старшего, ведьмак метался в догадках: была ли в его очах та искра принятия, или он жалко ее себе придумал? — Не сиди на полу, — старший неловко почесывает затылок и шмыгает носом. Он хлопает по месту рядом с собой и отодвигается чуть дальше по койке, освобождая пространство, да Од, по виду, не сильно ему доверял. Оба века младшего были распухшими от нанесенных ударов. На подбородке темной линией оставалась рана, щеки — в синяках, ссадинах и гематомах. Висок разукрашен следом темно-красного злого поцелуя. И переносица едва выжила. — Прости меня, — без доли сомнений говорит другу водный ведьмак и наконец зрительный контакт между ними продолжается дольше неощутимой секунды. — За все: за то, что побил, за то, что стал меньше проводить с тобой времени, за то, что постоянно мухлевал в боях и за то, что стащил твою подушку и запачкал ее соплями, когда плакал полгода назад. Смех. Од рассмеялся от абсурдности и глубины чужого извинения, ставшего последним кусочком его бесконечного пазла, который закатился под кровать и отказывался находиться все последние годы детства. Потому что, взрослея, в памяти друг друга они, как и прежде, оставались детьми. Они останутся такими навсегда. — Ты тоже прости меня, — младший, кряхтя, встал на затекшие ноги и плюхнулся рядом, так грустно, но радостно и абсолютно по-дурацки улыбаясь в лицо друга. — За то, что сморозил ахинею, за то, что постоянно говорю что-то ужасно странное о Джисоке и совершенно его не уважаю, пускай он много для тебя значит. В чужих глазах мимолетно проскользнул голубой блеск, тут же померкнувший в общей древесной глубине. Парень стиснул зубы и отвел взгляд в пол, старательно продумывая ответ, который Од сказать ему не дал: — Можешь ничего не говорить. Это просто… заметно, — слыша чужой затрудненный вздох, юноша впервые за все это время убеждался в том, во что верить уперто отказывался: Чонсу просто влюблен. И, возможно, это не было так уж страшно. — И я сохраню эту тайну. Обещаю. Не проколюсь даже под пытками. Какой бы эта тайна не была. Мир, в котором им не посчастливилось родиться, Ким Чонсу сумел найти человека, краски которого смогли превратить его кровь в страстно-алый, насыщая ее тем, что все вокруг звали «любовью». И Од пообещал себе, что станет стражем этой любви, какой бы не была цена.

***

Пересушенные руки от постоянного мытья, нарезок и переноски продуктов, мисок и мешков, чувствовали прохладный воздух вокруг. Пальцы подрагивали от усталости, жадно захватившей все его существо, желающее от сегодняшнего дня только одного: сон. — Спокойно ночи, Хангун, — Джисок по привычке кланяется стражу, стоящему рядом с библиотекой. Да, это было важное место. Достаточно важное, чтобы всегда быть на чеку. Мужчина кланяется юноше в ответ, молча провожая его к лестнице. Деревянные черевики по каменным стенам ползут эхом, противным звуком, что будоражил уставшее сознание. Единственным, что отчетливо Квак продолжал чувствовать кроме пугающей усталости, была боль: его ноги и стопы жгло до постыдного желания заплакать. Чтец из последних сил подгибал пальцы, дабы избежать очередного трения нежной кожи о деревянные плавные углы. Задняя сторона стопы и место рядом с косточкой ощущалось влагой под твердой материей: Джисок знал, что стер ноги до крови и благодарил себя, что решил надеть штаны подлиннее и пошире. Последним, чего он хотел, так это чтобы хоть кто-то видел его таким. Задетым. Оскорбленным. Раненым. Желающим закричать в черное небо и, закрыв лицо ладонями, заплакать. Пролет, еще один. Нужный этаж, глиняные высокие ступеньки. Зажженные по обеим сторонам проходов факелы. Темные стены, каменные узоры, неровные стыки. Каждый день своей жизни чтец наблюдал за тем, как это место не меняется. Оно стало его клеткой из которой даже в теории выхода быть не могло. Все спят. Тишина. Только редкий треск огня. Полное умиротворение в его личном аду. Квак дергает ручку на себя, металл обжигает кожу. Ему болит все тело, но куда больше, наверное, болит душа. Все его планы были слиты в сток: даже после того, как приготовленную еду было погружено на повозки и отправлено в город, дню закончиться не судилось, а его с несколькими другими учениками оставили на кухне отчищать все едва ли не зубами. И, может быть, Джисок очень хотел их всех ненавидеть, но не мог — его силы иссякли. Из-за них он не сможет увидеться с Чонсу, ведь время улетучилось прочь, оставляя юношу самого посреди слепой ночи. Твердый каблук цокает по полу, Квак подходит к столу, зажигая лампу, позволяя ее теплому свету — единственному родному кусочку его личного мира — озарить комнату. Закрывающиеся от усталости глаза опускаются в землю, на проклятые башмаки. Он к черту выбросит их с окна. И в миг, когда Джисок правда чувствовал, как комок слез ползет вверх по его горлу, тень дрогнула в углу. И тень эта явно была не его. Настороженный взгляд скользнул по стене, прямо к окну, заметив в бледном свете знакомое лицо. Джисок не стал скрывать, не стал притворяться: он отшатнулся от испуга и едва ли не потерял равновесие, грозясь грохнуться назад и отбить себе копчик. Да только Чонсу не дал: большая рука обхватила запястье, а вторая, быстро дотянувшись до хрупкого тела, обвила в районе талии, не давая упасть. Ким никогда не позволит Джисоку упасть, потому что он был звездой. Звездой, упавшей с неба прямиком в его ладони. Губы младшего бестолково приоткрылись, слова закружились на языке и тут же исчезли, как солнечный мираж. Голова опустела. Черные глаза пустышками просто смотрели на ведьмака, пока тот, на самом деле, тоже не спешил говорить. Кажется, оба знали, что слова были бы лишними. Старший убеждался в этом, когда чужие губы задрожали, а ослабевшее за день тело прижалось к нему в желании надежных объятий. Ким был буквально никем, чтобы сопротивляться. — Все хорошо, я здесь, — едва различимый шепот за трелью сверчков послышался над ухом, и Джисок доверчиво вжался лицом в его плечо. — Я думал сегодня нам уже не увидеться, — тихо шмыгает носом и пальчиками слабо сжимает чужую спину через слои одежды. Ким в ответ мягко поглаживает его лопатки, плечи, голову — все, что угодно, убаюкивая и тепля. — Я ждал тебя, — признание откликается громким ударом сердца в груди младшего. — И, Джисок... — Квак поднимает вопросительный взгляд, на что получает короткий кивок: — Твои ноги... Брови чтеца тут же свелись к переносице, проявляя на ней неглубокую складочку, что с возрастом неминуемо превратиться в неизгладимую морщину. — Забудь об этом, — Квак трет лицо и пытается отвлечь старшего, хотя он даже не представляет, насколько бессильный. — Ну уж нет, я скорее свое имя забуду. Просто... — старший провел по чужим напряженные плечам и просто выдохнул, оставляя слова на потом: — Сядь. И, бережно подталкивая младшего назад, Киму удалось без сопротивления усадить его поперек прохладной кровати. Джисок наблюдал за ним с непониманием: старший казался таким странным, таким нервным, но при этом собранным. Что только на него нашло? Только спустя минуту чтец заметил на своем стуле припрятанную маленькую сумку из красной ткани, наполнение которой вызывало в нем легкое недоверие, а после, когда Чонсу вытащил все, возмущение. — Ты что, — ошарашенно младший шепчет, — ограбил ведьму Манахан? Ведьмак, аккуратно держа в руках целую кучу баночек да скляночек, сверток ткани и мешочек со свежей листвой заживляющих трав, присел на колени прямо около его ног. Квак молчит, зная, что ответа не поступит, а все чужое действо напоминает только одно: — Чонсу, ты же не собираешься... — Джисок вздрагивает, не успевая договорить, когда прохладные мозолистые ладони закатывают штанины его шаровар до колен, после переключаясь к обуви. — Чонсу, пре... — Чш-ш, — обрывает его старший; не грубо, мягко и тихо. Рука в складках покрывала находит чужую, и он переплетает их пальцы. — Позволь мне просто позаботиться о тебе. Ты же можешь заботиться обо мне, значит, и я могу. Младший уже даже хотел возразить, сказав, что по его логике это так не работает, но, видимо, логика у них была разная. Да и говорить он больше не мог, когда потеплевшие, видимо, от нервов руки нежно обхватили его лодыжку и приподняли, дабы снять первый башмак. Джисок мимо воли несдержанно шипит и Чонсу с острахом замирает. — Прости, я... — мямлит сбито, но теряет нить. — Все хорошо. Ким знал, что не хорошо, видел, что болит. И вкладывая в каждое вольное и невольное движение нежность, из которой сам был соткан, ведьмак бережно его разувает, с горечью и болью, током ударяющей по телу видя раны, мозоли и натертости, оставленные на мягкой коже. Он ловит ушами каждый вздох: каждое изменение в чужом сердечном ритме, и продолжает с осторожностью. — Откуда у тебя все это? — обессиленный смех сорвался с губ младшего, когда он из-под прикрытых век наблюдал за чужими действиями. Чонсу стыдливо покраснел: — Я... Ну, я намеренно немного порезался, чтобы еще раз попасть к лекарке и пока она мною занималась, я запоминал, что и как делать, чтобы потом позаимствовать все это и помочь тебе. Джисок напрягается, однако на сей раз отнюдь не из-за боли. Порезался. Намеренно порезался. Беззаботно пророненные слова врезались в его голову, как стрела умелого лучника, и Квак принялся внимательно оглядывать старшего в поисках места, которое он нарочно травмировал ради него. И в момент, когда Ким потянулся за баночкой алкоголя, ему удалось поймать его. Чтец неожиданно ловко хватает любимого за запястье и ведьмак вытягивает удивленно лицо, пересекаясь с младшим взглядом, в котором читалось слишком много непонимания и боли. И, в конце концов, Чонсу понимает, что было причиной: рукав его мантии, накинутой поверх спальной одежды, задрался, обнажая предплечье, почти от самого запястья от локтя перемотанное чистым бинтом. — Это царапина, — кивает настойчиво. — Вот это? — Джисок выпучивает глаза. — Вот это, по-твоему, царапина? Ты себе что, руку отрезать пытался? — Нет же! — он нежно забирает руку из слабой хватки и кидает взгляд на чужое лицо из-под ресниц. — Клянусь, я совсем чуть-чуть, оно даже не мешает мне, Джисок. — Чонсу, — младший останавливает, проводя рукой по лицу. — Ты не должен вредить себе. Пожалуйста, пообещай, что никогда не сделаешь этого снова. Даже если ради меня. И старший, медленно моргая, как рыбка, не сразу согласно кивает: — Обещаю. Джисок, услышав в его голосе искренность, надеется, что Ким содержит слово. Потому что он не заслужил чувствовать боль. Еще больше не заслужил становиться жертвой ради других. И еще больше — ради такого, как чтец. Если бы только старший узнал, что он на самом деле так считал, серьезного разговора было бы не избежать. А они на такое не способны. Чонсу любяще смывает кровь влажной тканью, холодом щиплющей на ранах: капли темной крови смываются в миску прохладной воды. Квак не перестает удивляться: ведьмак знал всю последовательность обработки ран, сумев запомнить алгоритм, лишь наблюдая за лекаркой. Это было плохо, это было против правил, но они в своем существовании уже являлись нарушением одного из самых строгих законов, когда-либо известных. Кража баночек с лекарствами уже и не кажется такой тяжелой. Компресс из лечебных листьев, только этим днем собранных в теплице, ощущаются на свежих ранах, как надежда после тяжелой потери. Ким бережно прикрывает лекарство и постепенно оборачивает холодные стопы чистой тканью, в конце зацепляя тонкий край за сложившуюся складку. Миска с водой оказывается отодвинутой в сторону, деревянные черевики отправляются пинком под вторую кровать, и Джисок смеется. Его смех был спасением от любой боли, когда бы то ни было испытываемой старшим. — Спасибо… — юноша протягивает руку и Ким понимает его без слов, сжимая пальцы своими. Наверное, — думал ведьмак часто, — ему нравится это. Правда: младший больше всего на свете любил держать его за руку. Усталость подкатывается из-за спины. Чонсу звучно выдыхает, продолжая сидеть на полу и поглаживать тыльную сторону чужой ладони большим пальцем. Его дыхание чтец ощущает на своей коже, где-то чуть ниже колена, которое Ким вдруг, забываясь в моменте, робко целует. Джисок теряется в ощущениях: им нравилось дарить друг другу поцелую в совершенно новых местах, однако они никогда не заходили дальше лица и рук. Кожа на коленях грубая, почти не чувствительная, однако мурашки все равно крадутся вверх и вниз по ногам. Чонсу видит. Улыбается. Целует вновь. — Эй, щекотно! — Квак игриво питается в плечо. — Да и к тому же, а вдруг кто зайдет? Думаешь, только мы не спим в таком часу? — Скажем, что это был лечебный поцелуй, — закрывая глаза, бурчит старший и ложится щекой на чужие бедра. Квак все еще костлявый и все еще неудобный. Но Чонсу все еще его любит. — Ты такой маленький... Почти крохотный. — Это ты дрожжей переел, — фыркает ему в ответ чтец, но совсем не обижается: — Как там погода наверху, великан? Ветер дует? Не холодно? — Рядом с тобой всегда тепло. Ох, если Джисок снова улыбнется так широко, он уверен, его лицо треснет. Ким был глупым ребенком, которому никогда нельзя было взрослеть — в ином случае он никогда не останется прежним. Старший, укутываясь в мантию, поднимается и расслабленно садится рядом с Кваком. Ночь была поздней. — Спасибо тебе, — чужой шепот касается ушей и заставляет ведьмака покраснеть. — Не за что, — кивает и голову поворачивает к младшему. Их глаза неловко встречаются. Свет лампы мерцал и отбрасывал на стены кривые тени. Так же душа Чонсу выглядела, когда рядом оказывался Джисок: металась из угла в угол, летала туда-сюда, искривлялась в неконтролируемых кульбитах счастья. А полутьма была их другом: она скрывала, прятала, укрывала куполом, за которым никто другой не увидит. Приятная тишина охватывала сердце с тиски и заставляла затаивать дыхание. Ее не хотелось рушить даже боем собственного сердца. Но в чем-то им здесь повезло: их сердца одновременно остановились, когда юноши поняли, как близко друг к другу находились их лица. Не то что бы это было впервые, нет. Они часто сидели так близко, часто намеренно приближались, чтобы заглянуть в самые глаза и оставить короткий поцелуй где бы то ни было. Но они никогда не целовались в губы, как делали это взрослые. В губы, на которые Чонсу не специально опустил взгляд. Честно, он не хотел: это было до одури смущающим и неловким, но неизвестный и невероятно сильный магнит заставил его коротко взглянуть на чужие уста. И боги видят: он бы соврал, если бы сказал, что не хотел их в тот самый миг, когда от неуверенности густо покраснел, совсем не замечая, что и младший выглядел так, будто получил солнечный ожег. Голова Кима полностью была пуста. Окончательно она опустила, когда его приоткрытые губы в резком неожиданном порыве накрылись чужими. Изо всех точек невозврата, которые они прошли, эта была самой огромной. Джисок потерял запал смелости так же быстро, как и нашел где-то в себе, отстраняясь и неуверенно глядя в лицо ведьмака. Он не знал, что чувствовал по этому поводу: мокро, слюняво, запутанно и не ясно. Чтобы разобраться нужно обязательно попробовать еще раз. Да, логично. Логика была, без преувеличений, последним, на что опирался Джисок, когда закрывал глаза и сдавался, буквально падая на старшего и соединяя их уста воедино. Рука Чонсу мгновенно обвила пояс, вторая легла на щеку. Квак положил свои на его грудь в искреннем желании чувствовать чужое сердцебиение. Все правда было странно, но при этом непривычно приятно: чтец неуклюже обхватил нижнюю губу старшего, пока тот, соответственно, прикасался к его верхней. Никто из них не имел даже приблизительного представления о том, как должен выглядеть поцелуй, что нужно делать и как двигаться. Чонсу вмиг подумал о том, что ответственность за это ложится на него, как на старшего, и парень впал в панику, начиная действовать исключительно на почве чувств. Он медленно отстранился, снова припадая к сладким, невероятно сладким губам, однако движение вышло куда менее плавным, чем задумывалось, оттого и казалось, будто Джисока он не поцеловал, а клюнул, как птенец. Их зубы и тихим цокотом столкнулись, и смех вырвался у младшего из груди. — Прости, прости, прости, — затараторил, едва приоткрывая глаза, и Чонсу следом сдался в лапы смеху. — Я... просто не умею, и... Да, ты понял. — Я тоже, если честно, — признается сразу же и ловит на чужом лице удивление. — Да ладно? — Квак показушно выгибает бровь. — Ты-то, Ким Чонсу, красавчик, о котором мечтают все ведьмы и, я уверен, ведьмаки, еще не целован? В жизни не поверю. Чонсу прикрыл глаза, засмотрелся в по-смешному искривленное лицо и растаял в чужих руках. — Они ничего не стоят, — незаметный шепот обжег чужие губы, вдруг ему улыбнувшиеся. — Они все погасли, когда я увидел тебя. Долгая пауза ударяет по ушам звоном. Их носы соприкасаются, самими кончиками, мимолетно; жар дыхания обжигает губы. — Я хочу целовать только тебя. В тот момент Джисок впервые в жизни ощутил, насколько близок был к тому, чтобы взорваться. Его огонь эстафетой передается Чонсу, когда они целуются снова. Пальцы в волосах, оттягивают, путают, прижимают ближе. Долго, медленно, сквозь смех и неудачи первого поцелуя. Попытка за попыткой, пока из их стараний не выходит хоть что-то людское, робкое, нежное. И влюбленное. Влюбленное так сильно, что невозможно вымереть ничем: ни длиной, ни временем, ни скоростью, ни пространством. — Чонсу, — младший отрывается через силу. — Останешься на ночь? Поспишь... со мной? Рядом? Я разбужу на рассвете, и ты уйдешь, нас никто не увидит. Старший сдавленно улыбнулся. Его тепло ощущалось почти физически, и Джисок замерзал, точно река в преддверии зимы от мысли, что Киму скоро уходить. — Да, — выдыхает. — Конечно. Он останется. Не только на ночь. Скорее, навсегда. И, засыпая в одной кровати, Чонсу больше мог не мучиться в бессонницы, гадая, какого Джисоку там. Вместо бессмысленного счета цифр в голове теперь он мог вести счет за каждый его вздох.

***

Рассвет. Туман. Холод. Осень белыми облаками подкрадывалась к их спинам, шепча о том, что вскоре все будет белым, в инее, во льду, а им все равно будет тепло. Лишь бы вместе. Черные глаза, открывшиеся в темноте и наблюдающие за тем, как медленно наступал новый день, медленно исследовали чужое лицо. Каждую черту. Каждую тень и помятую складочку на теплой коже. Джисок тихо сглатывал и неслышно дышал: боялся разбудить раньше нужного. Он мимолетно закусывал свои сухие после сна губы и касался их подушечками пальцев. Чонсу целовал их, и это лучшее, что чтец когда-либо испытывал. Юноша глупо улыбался в спящее лицо Кима: надутые щеки, складочка у глаз, подрагивающие ресницы и выглядывающие из приоткрытых в сонной полуулыбке губ передние зубы. Запутавшиеся волосы у лица и совсем немного нахмуренные брови. Может быть, ему что-то снилось. Квак мог лишь надеяться, что что-то хорошее. — Чонсу, — зовет он тихо, зная: старшему нужно уйти. — Чонсу… Ким нахмурился, тихо промычал в ответ, вытягивая ноги и слабо толкаясь в грудь младшего. Глаза совсем не хотели открываться, однако мозг автоматически заработал: — Еще пять минут, — с хрипотцой проговорил, потянувшись за объятиями. И чтец рассмеялся беззвучно, даря их в ответ. Его руки скользнули вдоль предплечья, к плечу, остались на горячей шее; старший, погрузившись обратно в сон, крепко прижал его к себе за пояс: кремовая спальная рубашка Джисока задралась, и чужие пальцы скользнули по голой коже. Он вздрогнул, табуны непривычных, других по ощущению мурашек острыми лапками пробежались по позвоночнику. Это было странной реакцией тела, однако акция оказалась разовой: чувство приятности угасло единичным всплеском. И когда пришло время отпускать, он не хотел. — Доспишь у себя, — Квак, сидя на постели позади Чонсу, натягивающего мантию, влажно поцеловал изгиб шеи, ближе к плечу, ладонью обхватив поперек живота, на что тот шумно выдохнул, поворачивая голову. Их глаза встретились. Это стало самым жирным намеком на то, чего, не скрывая правды, хотели оба. Ким отклонился назад и, переплетя их пальцы, жадно припал к его губам. Бабочки в животе запорхали в чувстве прекрасной эйфории. Отрываться было равносильно потери возможности дышать. — Тебе пора. Я проведу. — Хорошо, — старший улыбнулся в его лицо и провел медленно по наружной стороне чужого бедра, совсем незаметно. Дверь отворилась тихо, сохраняя их секрет. Первые лучи солнца обрамляли их силуэты ангельской пыльцой, сыпавшейся со светлеющего неба. — До встречи, — шепчет старший и поглаживает чужие плечи в нежелании прощаться даже на несколько недолгих часов, что пройдут в бессонных мыслях о том, что он счастлив. Ким слишком хорошо знал, что не сможет больше уснуть, когда Джисока не будет рядом. — До встречи, — кивает с улыбкой и поднимается на носочки, робко целуя россыпь бледных веснушек на щеках. Он любил их. Он любил в Чонсу все. И вдруг тишина треснула под шумом чужих шагов. Квак почувствовал, как остановилось его сердце, когда он быстро отступил шаг, шоркая ногами в высохших бинтах по пыльному полу. Округленные глаза с такого же испуганного лица ведьмака падают на поворот, в котором неловко застыл Хенджун. Нет. — Ну, вы конечно гении делать это прямо в коридоре, — не скрывая иронии, выплевывает зрячий, но тут же понимает, что зря: глаза Чонсу за секунду полностью налились голубизной, и он уверенно шагнул вперед, поднимая руку в сторону Хана, ошарашенно поспешившего остановить: — Нет! Чонсу, не вздумай стирать мне память! Я прекрасно помню, как ты на мне тренировался, так что не смей! В этот раз можешь стереть что-то по важнее тарелки клубники на завтрак! — Да, — голос его опустился. — Я знаю, что мне стирать. — Да не надо лезть в мою голову! — Хенджун подходит ближе, шипя откровенно обозленно. — Ничего я вам не сделаю. — Откуда мне знать? — свет из кимовых глаз не меркнет ни на секунду, его настороженность искрится в воздухе. Джисок метается от одного к другому и чувствует, как немеет его язык и возможность что-либо говорить. — Дружище, включай голову, — младший шумно выдыхает и выпрямляет спину. — Я — зрячий. Я вижу людей насквозь настолько буквально, насколько это возможно, и, знаешь, если бы я хотел вас сдать, я бы сделал это еще недельки три назад, когда все вот это между вами началось. — Ты знал? — Хан почти пугается, когда по ушам ударяет молниеносное возмущение: Джисок закипел одномоментно и никто даже не заметил. — Серьезно?! — Да, серьезно, — хмурит тот брови. — И повторю еще раз: стучать на вас мастерам я не собираюсь, это не в моих интересах, поэтому давай-ка без этих твоих… — юноша помотылял в воздухе руками, смято выдыхая: — Чародейских маханий культяпками. Чонсу сжал кулаки и ни на миг не расслабился. Хенджун — его лучший друг, знал о том, что его и чтеца, которому нельзя чувствовать ни к кому романтическое влечение, связывает кое-что посильнее дружеских уз. И он не сказал ему об этом. А сказал ли кому-то другому? — Кто еще знает? — ведьмак насторожен, не сводит с него глаз. Хан устало закидывает голову назад. — Да никто, — фыркает. — Только я. Од, возможно, но за него ручаться я не стану. Он тяжелый случай, — юноша упирает руки в бока и горбится, без радости смотря сквозь повязку в чужое хмурое лицо. — Чонсу, умоляю, перестать корчить такую рожу. Мне нет выгоды вас выдавать. Что плохого случилось за эти три недели? — ничего. А хорошего? — да все, что угодно, начиная с того, что ты каждое утро запрыгиваешь в штаны и на крыльях счастья куда-то улетаешь, и заканчивая тем, что ты начал учиться. Побочные эффекты еще никогда не были такими позитивными. Ким закрыл глаза, густо краснея, а Джисок всеми силами попытался подавить улыбку. Он не задумывался о том, что узнать, что из-за него кто-то начал стремиться к знаниям окажется так приятно. — Поэтому, если вы согласны, мы просто разойдемся и сделаем вид, что ни меня, ни вас здесь не было, — предложение звучит дипломатично и правильно, и Квак кивком соглашается сразу. — И не лобзайтесь вы больше в коридорах, ей богу, сами напрашиваетесь! Чонсу еще больше задумался о том, что ненавидит его, провожая друга взглядом дальше по коридору. За четыре минуты этого разговора с него стекло десять слоев холодного пота. Голова вмиг закружилась, и глаза померкли, возвращаясь к цвету темной сосновой смолы, когда ведьмак осознал: будь это кто-то другой — все закончилось бы на этом моменте. Вздох облегчения обжигает губы холодом. Горло пересушило от нервов и Ким понимает, что теперь точно не уснет ни за что и никогда. Сегодняшний день был особенным: конец августа — сбор урожая, который в Башне считается большим праздником, отмечающимся едва ли не всю ночь. Это невероятное развлечение для молодежи: большой костер, игры, песни да танцы — ночь, в которой нет правил и окончания. Спрятанный от мастеров алкоголь и колдовство; свобода и возможность найти пару не только для игр, а и для чего посерьезнее. Среди старших часто ходили истории о том, как многие в Ночь Огней находили человека, с кем проводили всю оставшуюся жизнь. Было бы крайне ужасно попасться сегодня. — Джисок, — только когда его негромко позвал старший, чтец понял, что все это время, замерев, просто пялился в пол, пытаясь осознать произошедшее. — Пойдешь со мной на празднование Ночи Огней? Квак замялся. Последний раз он был там три года назад: Чан часто звал его с собой и заботился, чтобы Джисок социализовался и не боялся других, даже если они боятся его. С возрастом юноша все больше понимал, разбирая их дружбу по частичкам внутри себя, что Бан непозволительно часто лез из кожи вон, чтобы доказать всем вокруг, включая старейшин и мастеров, что мальчик с обсидиановыми глазами не был страшным. Попытки сошли на нет. Все они потеряли значение, когда старшего нет рядом, а без его стараний все откатилось назад. И чтец без кого-то, честно говоря, не хотел там появляться, не хотел портить другим веселье, оставаясь всю ночь у себя в комнате без сна, ибо на улице стоял невероятный гул голосов и счастливых смешков. Однако теперь с ним был Чонсу. Он избил лучшего друга за то, что тот сказал что-то в сторону Джисока и теперь Квак мог быть уверенным, что в безопасности. — Пойду, — призрачная улыбка касается его губ. И они расходятся, зная, что до вечера должны хорошо отдохнуть.

***

— Поднимай! — командует Янмей весело, вскидывая руку и призывая тянуть, а старшие ведьмаки, не жалея способностей и сил, поднимают почти гигантское чучело из старого сена. Сжечь его — отпустить прошедший год, и позволить новому урожаю кормить их народ следующие месяцы. Время приближалось к вечеру, а празднование начиналось с момента, как последний луч солнца зайдет за горизонт, оставляя за собой только лиловые и оранжевые вспышки на бескрайнем небе. До этого все пару часов, и Гун, осматриваясь вокруг, понимал, что они должны успеть. Он понятия не имел, почему в этом году организацию Ночи поручили ему: все-таки, старшие мастера не особо-то его и любили, по-прежнему скидываясь на бессмертное мнению о том, что Янмей был слишком добрым и нежным для мастера, что обязывался воспитать в своих учениках стержень и силу. Но ничего, он привык. Он будет слишком несчастен, если будет слушать ворчащих дедов. — Ох, Чонсу, здравствуй, — улыбается ведьмак и тут же кланяется. Ким глубоко поклонился и, расслабившись в компании старшего, поинтересовался: — Здесь нужна моя помощь? Или я уже поздно для такого? Гун смеется: — Никогда не бывает поздно, — мастер вдыхает на полную грудь и осматривается, замечая, что солнце почти село: — Вскоре нужно будет набрать смолу на факелы, чтобы свежей была и горела хорошо? Поможешь с этим? — С удовольствием, — руками всплескивает тот. — Чудесно, — кивнул удовлетворенно. — А пока… присядь, ну же. Гун присел на большие валуны, отделяющие поле от полянки, за которой начиналась Башня, и поманил Кима рукой, дабы тот тоже присел. Работа вокруг неспешная, успокаивающая, и оба наблюдают за ней с мирным спокойствием. Чучело было готово, выставлено и подперто высокими балками, от которых огонь и будет ползти вверх, озаряя светом яркого кострища все вокруг. — Тебя что-то тревожит, — нахмурился вдруг мастер, скорее ставя перед фактом, нежели спрашивая, и Чонсу незаметно сглотнул. Казалось, Янмей читал его как открытую книгу. Вот бы он вообще читать не умел. И, возможно, в мире, который не поймет его, и от которого Ким старательно прятался, Гун Янмей был единственным взрослым, кто понимал его детскую душу, и был единственным взрослым, который никогда не врал. — Да, — именно поэтому признание тихо вырывается из горла. — Я много думаю. — О чем? — Янмей всегда был веселым. Пускай кого-то это злило, Чонсу находил в нем кого-то сильного похожего на старшего брата, которого никогда не имел. — Можешь поделиться, если тебе станет легче. Заразительная улыбка коснулась и кимовых губ. Невероятно, как старший помогал цветам, прячущимся от холода внутри, расцвети и показать всем вокруг, что они не боялись ужасов, ждущих за углом. — Я… — растянул слово, стараясь собраться с мыслями. Янтарные глаза устремляются в горизонт, ловя почти зашедшее солнце. — Последние дни не могу понять, что чувствую и правильно ли поступаю. Я просто полюбил одного… человека. — Так разве это не прекрасно? — бессмертная улыбка согрела сердце холодающим вечером, когда Янмей рассмеялся. — Она ведьма? Или зрячая? И Чонсу смутился, немного помедлив. Ладони нервно вспотели, а в голове перемешалось столько мыслей, что юноша уже пожалел о том, что начал этот разговор. — В том-то и дело, — брови его заломились. — Это не девушка. Однако ни одно слово, сказанное в порыве отчаянной искренности, наставника не смутило, как того ожидал ученик. Тот лишь недоуменно пожал плечами, да спросил негромко: — Тебя это смущает? Чонсу, дернув уголком губ, подумал о том, что вопрос был очень удачным, заставляющим его заглянуть внутрь себя, куда так любил заглядывать Джисок. Ни в один момент, проведенный с младшим, Ким не задумывался о том, что это было неправильно. Да, возможно, немного странно: они оба юноши, пока остальные парни их возраста ухлестывают за симпатичными девочками, да таскают им с поляны цветы лишь бы получить хоть каплю одобрения со стороны этой обычной любви, но, кажется, Чонсу изначально, еще с самого детства, знал, что в чем-то отличался. И в этот раз речь шла не о магии. — Нет, — ответ нашелся сам. — Просто… Что подумают другие? — Чтобы подумать что-то плохое, им сначала нужно научится думать в априори, — заумно протянул и цокнул языком, вызывая у ведьмака заливистый смех. — Никогда не позволяй кому-либо говорить, кого тебе стоит любить, Чонсу. Ни у кого на целом свете нет права указывать тебе, что делать и к кому тянуться. На любой вопрос, который возникнет в твоей голове, ты всегда найдешь ответ, — чужая мозолистая ладонь опустилась на середину широкой напряженной груди, — вот тут. Если и существовал в мире человек, с которого Ким стал бы брать пример, слепо следуя за ним в желании быть похожим, то это был только Гун Янмей. Солнце блеснуло в глазах, и тут же на землю опустилась тень. Вечер обнял их за плечи, холодно поцеловал в лицо. Светлые глаза мастера взглянули в неоглядный горизонт и сверкнули магическим зеленым пигментом. — Ночь начинается, — счастливо заулюлюкал, зовя Чонсу набрать на факелы смолу.

***

В прохладе августовских ночей эта была теплой. Воздух пах дымом, травами и сеном, щекотал ноздри и возвращал в детство, в котором Чонсу мечтал попасть на празднование, но которое маленьких детей не пускали. Глаза бегают по другим ребятам, одногруппникам, внимательно осматривающимся вокруг, дабы какой мастер их не заподозрил, однако они находились только в поле зрения Янмея. А Янмей делал вид, что небо такое красочное, что глаз не оторвать. Они не боялись его, как побаивались других старших: Гун был больше другом, старательно учившим их всему в жизни, недели строгим учителем, в руке сжимающим лозу для ударов. С ним даже хотелось поделиться украденным или купленным в городе алкоголем. Ким выдыхает сквозь улыбку, вслушиваясь во всеобщий шум, переливающийся оттенками девчачьих смехов, звона колокольчиков и игры лютни с флейтой. Пламя, разожженное на сухих дровах, ползло вверх к ночному небу и светом обрамляло фигуры танцующих под музыку учеников. Чучело смотрело в ответ на юношу с незаметной улыбкой: ему, кажется, совсем и не было обидно, что его, набитого сеном с безликим лицом, палят. Оно, пусть было простым, ощущалось полным магии, как и вся проходящая ночь. — У тебя взгляд такой, будто ты собираешься туда прыгнуть, — задорный смех послышался сбоку и Чонсу ярко, подобному тому кострищу, засветился: Джисок все-таки пришел. Ради него. — А что, если так и есть? — принимает он негласные правила их игры, улыбаясь в лицо чтецу и ступая шаг вбок — ближе, чтобы их локти незаметно для других прикасались. — Что же, — поразмыслил, пожав плечами и так по-простому закончил: — Тогда мне придется прыгнуть за тобой. Если слова не были обещанием — они были констатацией чего-то неотвратимого, будто если бы Чонсу правда бросился в огонь, что, с его характером, было не так и маловероятно, Джисок бы побежал за ним. Тихую атмосферу, залегшую только между ними, мелко разрушали бегающие друг за другом парни, явно перекинувшие далеко не одну рюмку чего-то крепкого. Киму не особо-то было интересно: какой бы бунтарской не была его душа, к алкоголю он не тянулся с помина. Его больше нужного пьянил самый умный мальчик на свете. Он был тяжелой, неизлечимой зависимостью, с которой ведьмак не хотел бороться. Младшие напевали песни да баллады, поднимали кубки со свежим березовым соком, который подозрительно пах чем-то спиртовым и смеялись так громко, что на утро голоса неминуемо окажутся сорванными. Влюбленные прятались от огня в темноте, крали поцелуи и спешили их вернуть, пока чучело пожиралось горячим пламенем, вызывая у толпы восторженные вскрики: так каждый из них мог выкинуть в жаркий воздух все, что накопилось под сердцем за год. Ночь, в которой нет запретов. Ночь, в которой можно все. — Ты никогда не приходил сюда раньше, — Ким вдруг заговорил и уголки его губ задумчив опустились. — Почему остался сегодня? Ему правда было интересно: они с Кваком знакомы, все же, мало, но ведьмак настаивал на том, что узнал его достаточно хорошо, чтобы сказать, что чтец предпочтет остаться в темноте, нежели правда прийти сюда и веселиться с другими. И, возможно, ответ решил бы их судьбу, если бы только у них была право решать за нее. — Потому что ты — тот, ради которого хочется остаться. Черные глаза в долгом мгновении пересеклись с чужими янтарными. Во вспышках огня они казались прозрачными, открывая ему прямой путь в царство чужой души. В груди Кима в тот миг кольнуло. Не больно. Но слишком ощутимо, чтобы проигнорировать. Холодная маска Квак Джисока расплавилась в огне. Огнем было не кострище — огнем была любовь, пылающая в старшем. Это было признание, которое уже нельзя будет вернуть. И Джисок это знал. — Как вы тут, ребята? — ведьмак разочарованно прикрыл глаза, но улыбнулся: он жалел, что Од, запрыгнувший на его спину прервал их, но радовался, что они с Хенджуном, остановившимся с улыбкой возле Джисока, пришли. — Я рад, что вы помирились, — кивает чтец юношам и ведет бровью, отворачиваясь к огню. Чонсу автоматически держал младшего под коленями, когда он удобно держался за его шею, сидя на спине, и ему было не совсем интересно, если старшему вдруг неудобно. Он думал только о том, что счастлив быть с ним тут. — Давайте танцевать, — Од мгновенно спрыгивает и вызывает у Квака с Ханом сомнения. — Не думаю, что это хорошая идея, — едва ли успевает проронить зрячий, когда младший ведьмак уже тянет его ближе к огню за руку. — Нет, это очень плохая идея. Од не слушал. Он редко слушал кого-то кроме Хенджуна, но сегодня можно все. И не слушать его в том числе. Парень просто знал, что когда кружил его в пьянеющем бреду, младший не жалел, что не стал сопротивляться. И когда он смеялся, понимал, что не хотел, чтобы ночь заканчивалась. Джисок с улыбкой наблюдал за танцующей парой. Никто не обращал на них особого внимания: танцуют себе два парня, да и что с того? Многие друзья, как девушки, так и юноши танцевали вместе, потому что пару иногда искать было либо сложно, либо лень: все оставались в круг своего самого большого комфорта. И Чонсу тоже, когда обходил младшего и галантно подавал ему руку: — Согласитесь ли вы на танец, прекрасный юноша? Его вздернутая брови, опущенная в поклоне голова и глаза, полные смущения заставили чтеца ярко рассмеяться от абсурдности. Он знал, что никто их толком и не заметит, всем было слишком не до них, ведь алкоголь и радостные улюлюканья были в разы занимательнее. Юноша впервые понимал, что в такой толпе сверстников чувствовал себя хорошо и совсем не страшно. Никто не оборачивался, никто не отходил, а тот, кому удалось не одним боем завоевать его сердце, галантно протягивал руку для танца в свете сверкающих огненных звезд, что смешивались и взрывались кометами в его глазах. Разумеется, кто-то скажет, что все это было неправильно. Но когда он брал руку Чонсу в свою, Джисок не особо думал об этом. — Спасибо, что пришел, — шепчет Ким, когда они медленно кружатся в наигранной дружеской атмосфере. — Без тебя это была бы очередная бессонная ночь. Ведьмак держал себя за шаг от того, чтобы не прижать младшего ближе, опуская руки на худую талию; чтобы не зарыться в его мягкие короткие волосы, притягивая для поцелуя; чтобы не касаться тех участков, которым друзьям касаться было не позволено: груди, шеи, щек. Он старался не смотреть на чтеца так, как смотрит всегда, но не мог, не получалось: зрачки расширялись, все плыло от жара и желания обнять. Чонсу нельзя было смотреть на него так на людях. Ведь тогда все становилось слишком очевидно. Слишком понятно. Янмей, забравшись на самый верх валунов, расслабленно посиживал в тени, где не каждый из учеников мог его заметить. Каким бы хорошим он не выдался, следить за порядком все еще было его обязанностью, вот мастер и бросал зеленый взгляд на каждую сторону света, внимательно наблюдая, дабы никто не выпил слишком много, не бросил кого в огонь ненароком, не начал драку и не портил веселье ни другим, ни ему. Однако, к счастью Гуна, все было тихо и мирно: все веселились, толпа шумела, смеялась — сердце согревалось от мысли, что когда-то он был таким же счастливым и молодым как они. Не то что бы парень ощущал себя старым, ему даже до тридцати далеко, однако статус мастера прибавлял возраста сильно, пусть больше морально. Ведь далеко не все, кто во время церемонии выбирает себе путь наставника, в конце концов, правда им становится. Даже после совершеннолетия остается много, чего нужно выучить, дабы стремится учить других. Янмей был единственным из своей старой компании друзей, кто правда дошел до конца этого пути. Иногда это разбивало его сердце. Магические глаза прикрылись. Атмосфера была совсем не грустной, оттого и мысли быстро вернулись в нужный ракурс: вот он уже заметил Ода и Хенджуна, которые, искренне смеясь с неловкости своих движений, танцевали под бой бубнов и рожков. Они были молодыми и забавными. Костер очерчивал их силуэты и слепил, и Янмей, корчась, отвел взгляд в сторону, в более одинокое место, немного дальше от кострища, а там, что удивило сильно, обнаружились Чонсу и Джисок. Конечно, Гун уже успел услышать сплетни о том, что у пугающего чтеца с черными глазами появился друг, с которым теперь они не расстаются. Мастер тогда порадовался, да чего там — он радовался даже сейчас, однако кое-что в его груди задребезжало при виде парней. Мимо воли ведьмак осознал, что стало причиной неприятного интуитивного чувства: глаза. Глаза Кима Чонсу. Янмей протер лицо, сосредоточился, наклонившись вперед над спуском с камней, и так его фигура полностью оказалась в тени. С такого ракурса парень сумел разглядеть лицо ученика настолько детально, чтобы затаить дыхание в странном чувстве, граничащим с ужасом и непониманием. «В то-то и дело. Это не девушка» — Гун слышит, как сказанные несколькими часами раннее слова Чонсу эхом ударяются о его голову изнутри, посылая вниз по спине мурашки. Дыхание учащается, сбивается и в какой-то момент мастер просто забывает дышать. Пазл сложился. Руки задрожали. Живот скрутило от страха и противный уж пролез прямо в его горло, заклубившись комом. Мастер словил взгляд Джисока, каким тот смотрел на Чонсу, шагая вокруг огня. И он был именно таким, каким был взгляд Кима. Янмей не боялся того, что один из самых строгих законов нарушен. Он боялся за то, что сделают с ними, если кто-то узнает. — Чонсу, — Джисок шепчет и закусывает кончик губы, поднимая глаза в огонь, когда они остановились устало. Од и Хенджун давно сидели прямо на траве напротив огня и любовались искрами. — Да? — кинул тот на него взгляд. — Давай уйдем? — чтец видит, как быстро меняются оттенки в чужих глазах и ловит себя на мысли, что восхищен. Чонсу соглашается коротким кивком. — Я пойду первым. Никто не удивится, если я вернусь в Башню, но от тебя этого не ждут, так что помедли, не иди сразу за мной. Подожди несколько минут, поговори с кем-то, отвлеки их. Встретимся у меня. Теплые пальцы нежно провели по ладони, частично спрятанной за широким длинным рукавом рубашки, и Ким улыбнулся, густо заливаясь краской. Нервы защекотало чувство тайны и адреналина. Он напоследок незаметно коснулся чужой руки и ушел в сторону, к компании ребят, что сидели в круге и во что-то играли. Джисок, постояв несколько мгновений и осмотревшись по сторонам, беззаботно выдохнул и, помахав на прощание Хану с Одом, ушел, создавая иллюзию усталости от шума и празднования. Хенджун взглянул на старшего: голова ведьмака была закинута к небу, всматриваясь в звезды, что прятались за светом огня. Красиво. Зрячий молчал, совсем не хотя прерывать его идиллию в этой эфемерной тишине, что тряслась от смехов из вне. — А где Чонсу? — слова вырвались из горла удивленно, когда Хан словил себя на мысли, что даже не заметил, как энергетический след Кима пропал из его поля зрения, а сам парень будто растворился в воздухе. — Есть у меня одно предположение, но я, пожалуй, промолчу, — Од хрипло рассмеялся и провел ладонью по мягкой траве. На той скопилась роса. — Хенджун, ты тоже думаешь, что между ними что-то есть? Хан помедлил, хитро щурясь: — Между… Чонсу и Джисоком? — он надеялся, старший откажет. — Да, — увы, тот продолжил: — Они будто… Черт, ты сам понимаешь. Ты сам видишь, как они друг на друга смотрят, когда прячутся в каждом углу, но я не понимаю, почему Чонсу не расскажет мне? Хенджун закусил губу, задумчиво отводя взгляд и вспоминая, что произошло между ним этим утром. Вдруг зрячий задумался о том, что, может быть, Чонсу говорил Оду. Просто это воспоминание таинственным образом исчезло из его памяти, однако никакого подтверждение этому Хан не находил. — А если я завидую им? — всплескивает он эмоционально руками и нервно смеется, старательно избегая зрительного контакта, когда младший поворачивается к нему лицом. — Завидовать плохо, — закатывает тот глаза, пытаясь разрядить обстановку, но получается паскудно. — Или ты тоже хотел охмурить умняшку Квак Джисока? Од крайне однозначно скривился, вызывая у Хенджуна неконтролируемый смех. Что же, хоть как-то ему получилось отвлечь стершего. Зрячий уже было подумал, что тема закрыта, когда ведьмак перевел взгляд на костер и затих. что-то в нем было не так. Младший не мог понять что. — Что, если я тоже хочу все, что есть у них? — Хенджун совершенно не понял, что имел в виду старший, однако слова заставили напрячься. Од помотал головой и, плотно сжав ткань легких брюк, медленно повернулся к младшему, опирающему на руки. — Что, если хочу всю любовь, которая есть у них? И вдруг зрячего как осенило. Впервые в своей жизни он ощутил себя настолько слепым, прозревшим только спустя столько времени. Наверное, он обязательно ударится головой об стену, когда ночь закончится, потому что осознание нахлынуло волной. Од так часто ему об этом намекал, что Хенджуну вдруг стало непозволительно стыдно. Румянец ужалил все лицо вплоть до ушей, скрытых под взлохмаченными волосами. Жарко стало совсем не из-за огня. Он не мог видеть его глаза, потому что видел мир только в очертаниях, линиях, в отдаленно похожих на людей силуэтах, но отчетливо мог наблюдать за тем, как быстро забилось одово сердце. Его вдруг зашлось биться так же. — Ты соврал мне, правда? — расстояние между их лицами медленно сокращается. Ведьмак теряется в чувствах. — Когда сказал, что пошутил насчет того, что видел во мне. Хенджуна никогда не ловили на лжи так быстро, и ему никогда не было настолько стыдно. — Да, — хрипло шепчет и вдруг, совсем неожиданно для Ода, подносит ладонь к своему виску и стаскивает повязку на глазах вниз. Старший пугается, зная, что это может быть опасно: — Постой, нет, что ты делаешь? Младший зажмуривается, когда световые блики и разнообразие цветов ударяет по нему с уже забытой силой, однако он заставляет себя открыть веки и робко взглянуть на друга. Его глаза были такими же красивыми, как и в момент, когда он видел их месяц назад. — Хочу видеть тебя, — признание дается легко: вся ложь, недосказанные фразы и обида от неразделенных чувств сгорают в огне. Боль, которую причиняла ему его способность проходит, когда Од касается его шеи кончиками пальцев. Свет меркнет, оставляя только его, обрамленного ангельским свечением, когда Хенджун закрывает глаза и подается навстречу. Весь его мир растворяется в красках из голубого и зеленого — такой была аура Ода и он никогда не забудет, насколько красивой она была в момент, когда они поцеловались.

***

Чонсу быстро осматривается по сторонам: во всех пролетах пусто. Он несется вверх по наружной лестнице, пригибаясь, чтобы никто с улицы его не засек. К счастью, кажется, никому до Башни нет дела, когда рассвет с каждым часом подкрадывался только ближе. Коридор горит факелами, делая его полу светлым и душным. Кровь закипает от нервного ожидания. Лишь бы не попасться и не встретить на пути стражей. И только когда нужная дверь оказывается перед его глазами, ведьмак позволяет себя расслабленно выдохнуть. Петли привычно скрипят. Внутри по холодным стенам ползет контрастно теплый свет — маяк в его темноте. Карие глаза прищуриваются, когда он улыбается, находя Квака взглядом: он устало лежал на боку на постели и улыбался, искривляя губы в обратную сторону. Это улыбка казалась Чонсу такой неповторимо особенной. Юноша крепко закрывает дверь, шоркая его по полу, дабы, если кто и откроет ее, он услышит это раньше, чем кто-то успеет их увидеть, и шагает навстречу кровати, ложась напротив. Та была узкой, не рассчитанной на двоих человек, оттого и расстояние между ними оказывалось минимальным. Джисок прижимается к стене, и Ким устраивается на краю, лицом к чтецу. — Я соскучился, — чтец сам удивляется своей трепетной искренности. — Мы не виделись десять минут, — старший смеется, но глубокого в душе знает, о чем на самом деле говорил тот: они оба соскучились по тишине одиночества, в котором никто не мог их увидеть. В темноте они могли быть собой. Теплые губы сливаются воедино, и Чонсу подается вперед. Нежно, мимолетно — они растягивают этот момент, дабы запомнить каждый миг. Ведьмак переплетает их пальцы, сжимает, когда чтец слабо прикусывает его верхнюю губу. Сиплый стон подавляется в груди, оставаясь в нем отголоском тихого наслаждения. Когда Джисок отстраняется, Ким слабо дрожит от холода, но улыбается в пустоту, стоит младшему, придвинувшись ближе спрятаться в его плече и любяще обнять. Тепло. Безопасно. Лишь бы это никогда не заканчивалось. Чтец, беря всю ситуацию под контроль, удобно укладывает руку старшего на свою талию, а сам приобнимает его за плечи. Так было удобнее всего, и он знал это за двоих. Так они могли чувствовать жар друг друга и жадно задыхаться любимым запахом. Чонсу, делая все, что только младший захочет и, позволяя ему руководить сколько захочется, проводит ладонью по боку, останавливается на краю хлопковой рубашки. Неизвестная сила оттягивает его и юноша возвращается к ребрам, что прощупываются невысокими холмами под одеждой. Он кожей ощущал его дыхание, как шелест ветра в древних соснах, хранящих мудрость, когда его грудь вздымалась во вздохе. Юноша закрывает глаза, ориентируется только на осязание и крадется дальше, точно маг, исследующий источник самой прекрасной магии, которая встречалась ему в жизни. Пальцы, щекотя, крадутся по лопатке, очерчивая основания его могучих крыльев, и, почти не прикасаясь, опускаются вдоль позвоночника, ощущая каждый из них от шеи до самой поясницы. Джисок незаметно дрожит, дышит часто, но тихо. Его глаза неотрывно и так внимательно смотрят на чужое сонное лицо, а Ким расслаблен, будто правда спит и даже не осознает своих действий. В них не было ни доли подтекста, совершенно ничего грубого или пошлого, однако младший так хотел, чтобы было. Хоть капля. Пусть скрытая. Он так хотел знать, что Чонсу хочет его не только в привычном смысле долгих разговоров и тягучих поцелуев в темноте после полуночи в его комнате, сидя на полу у окна. И когда его рука вновь опускается к талии, невольно задирая кончиком мизинца легкую ткань рубашки, чтец не шевелится, как и старший, застывший на этот короткий момент, который поставил их обоих перед выбором: прыгнуть на самую глубину или остаться на берегу. Даже если бы Джисок не умел плавать, он бы с разбегу бросился с пирса в том самом месте, где дно срывалось в обрыве на пути к темной западине, потому что он был тем, кто видел на дне свет. И он позволил себе сделать это, перехватывая руку ведьмака за запястье и направляя ее выше под мешающую одежду прямо по нагой чувствительной коже. Это ощущалось так заоблачно правильно. Глаза Кима открылись с удивлением, когда он подумал, что зашел слишком далеко, а Квак ринулся его остановить, но когда младший навис над ним, все еще направляя чужие движения и тут же склонился, грубо впиваясь поцелуем, ведьмак понял, что ошибся. И, возможно, в какой-то вселенной он остановил его, но явно не в этой. Потому что в ночь, когда огни танцевали на себе в паре со звездами, можно было все. Чонсу перенимает инициативу, переворачивая их и мельком бросая взгляд на дверь, однако та закрыта достаточно плотно, чтобы забыть о ней, потому что все, что он знал, был Джисок, лежащий под ним с густым болезненным румянцем и растрепавшимися волосами. — Ты прекрасен, — шумный вздох слетает с губ ведьмака и глаза младшего сверкают. Он ослепнет от их красоты. Жаркий поцелуй в распухшие уста цвета августовских яблок оставил на них ожег, что тут же оказался продублирован на острой линии челюсти, а после — на шее. Чтец задрожал в его руках, понимая, что тонет в той пучине, в которую самовольно прыгнул. Возможно, самым ужасным было то, что ему нравилось. Но самым прекрасным было то, что в нем не было страха. Он знал много о правилах и воспитании Башни; он был тем, кто должен был в будущем стать проповедником этих законов, но Джисок хотел плюнуть в лицо тому, кто их составлял. Ментально это он и делал, когда нарушал второй закон подряд, что входил в список красных: как было запрещено влюбляться чтецам, так и кому-либо в Башне запрещалось иметь физическую близость не в целях деторождения. Плевать. Ему было так плевать, когда любимые руки мягко оглаживали его хрустальную кожу под рубашкой. Воротник развязан, светлая ткань сползает с плеча и Чонсу, теряя голову, кусает светлую кожу, вырывая из горла Квака несдержанное шипение. — Прости, прости, прости, я не хотел, — быстро тараторит шепотом, извиняясь искренне, даже если на самом деле хотел. — Все хорошо, — Джисок вторит фразу несколько раз, забываясь в каждом беспорядочном касании. Его кожа — черный космос, Чонсу — бог, каждым поцелуем оставляющий сотни звезд. И он запомнит расположение каждой. Нанесет их на карту звездного неба. Неба, на которое младший вознесся, когда их тела соприкоснулась. Ким никогда не думал, что это может оказаться настолько приятным. В глаза потемнело, он ловко ловил чужие вздохи своими губами, чувствуя, как джисоково сердце рвется навстречу его собственному. Квак выгибает спину, льнет ближе, и он подхватывает его талию, позволяя обнять за шею и тут же опуститься ниже к лопаткам, напряженно сведенным друг к другу. Рубашка безвольно свисает с его тела, ткань впитывает испарину с пустынно-горячей кожи, и младший оставляет на его плечах белые царапины, что обязательно окрасятся в красный. На его ребрах полумесяцы коротких ногтей, его рука на чужом бедре, ползет по мягкой ткани широких брюк — они не снимали одежды: не было времени. Джисок обвивает ногой его поясницу, прижимает ближе, сильнее, резче — ему нужно это прямо сейчас, даже если он знает, что будет гореть в аду. Они сгорят вместе.

***

Хенджун откидывается на землю и смотрит в солнечное небо. Глаза сильно болели после его вчерашней авантюры, после которой Од долго ворчал сквозь улыбку, однако младший не обижался. Хан знал, что оно того стоило. — Давай сбежим, — вдруг роняет с уст ведьмак и щурит нос. Зрячий кидает взгляд с приподнятыми бровями. Он мимолетно думает о том, что ему нравится эта идея, однако все же смеется: — Обязательно, но когда-нибудь потом. Воздух содрогнулся от вскрика со двора, откуда-то со стороны восточной Башни: какая-то девушка закричала, заставляя всех вокруг подпрыгнуть и обернуться. Од прищурил глаза, один мгновенно блеснул оранжевой пыльцой. Он ищет причину испуга, и когда находит, понимает: его сердце близко к тому, чтобы остановиться. Прямо там, по каменной тропе, что вела к отдельной башне, служащей темницами для тех, кто нарушил законы, волокли Чонсу, весящего на плечах стражей без сознания. Рот Хенджуна приоткрылся в рваном вздохе, он быстро пересекся со старшим взглядами и, понимая все быстрее остальных, бросился бегом прямо туда. Голова изнутри трещала от пугающей мысли: их поймали.

***

Получасом ранее, восточная Башня, корпус чтецов.

Джисок закрывает лицо, ярко смеясь от шутки, которую проронил Ким. Чтец забыл, когда в последний раз смеялся так искренне, не скрывая удовольствия, однако рядом со старшим все, чего ему хотелось, это улыбаться. Юноша сидит под окном и расслабленно опирается на стену, их руки переплетены: тепло ползет по венам прямиком к сердцу. Сегодня было немного неловко смотреть друг другу в глаза после того, что произошло прошедшей ночью, однако если бы кто-то вздумал спросить, жалели ли они, оба бы принялись отрицать. Разделенное тепло на двоих, ток, ударяющий по каждому нервному окончанию и покалывание в исцелованных губах. Сердце замирает, и бедра крупно дрожат. Царапины на спине Чонсу жгутся, шея Джисока покрыта влажными поцелуями. Улица шумит голосами, а в голове протяжный писк, когда его голова закидывается назад об удовольствия. Квак ударился затылком о стену, когда напряжение достигло невыносимого уровня, и он отдался в чужие руки, которые творили с ним невероятно грешные, но такие прекрасные вещи. — Встретимся вечером? — младший вмиг серьезнеет, поднимая глаза в любимое лицо. — Опять будешь лазить через окна, главный нарушитель правил. Ким широко улыбается, а легкий румянец касается его скул: — И что же мы будем делать? — хитрует, наклоняясь над юношей и касаясь своим носом его, но не целует, только вслушивается в спокойное дыхание. — Будешь читать мне в голос двадцать страниц, раз ты такой извращенец, — опасно широко открывает тот глаза и пялится с заметным смешным возмущением. — Я усну, как только закончу! — На это и расчет, — голос опускается до шепота, что остается жарким касанием на чужих губах, и Чонсу снова целует его. Медленно, почти целомудренно, и его ладонь нежно поглаживает отрастающие волосы, заправляя выбившуюся прядку цвета холодной сажи. Зал пустует. Ни одной тренировки за последние дни. Тишина и только призрачное эхо их смеха, звучащее скорее внутри, нежели правда в этой комнате. Квак глубоко вдыхает через нос, склоняет голову к плечу, углубляет поцелуй трепетным касанием языка к ряду чужих ровных зубов. Их след остался на его плечах. О нет, ему совсем нельзя думать об этом сейчас, или вечером им правда придется не только читать очередную главу из рассказов об астрономии. Тяжелый шаг отбивается от глиняных стен, что обязательно должны были его поглотить, но этого не произошло. Чонсу затаивает дыхание и быстро отрывается от любимого, когда его глаза наполняются ужасом. Страж. Прямо у входа напротив них. Дверь открыта. Их видели. — Чтец, — звучит констатация из-под низко опущенного капюшона черного плаща, и тогда каждый из троих в комнате понимает: конец, каким бы не был, настал сейчас. Ничего не длится вечно. Джисок знал это куда лучше остальных и, разумеется, куда лучше Чонсу, но он старался жить надеждой, что их вечность будет длиться немного дольше трех недель беспрерывного счастья с осознанием того, что любовь, случайно найденная на берегу реки, никогда его не отпустит. Он старался убеждать себя, что каким-то образом их это не коснется; их тайна будет тайной всегда, но разве не все тайное всегда становится правдой? Юноша знал, что нет. Надеялся, что они тоже не станут чем-то явным. Говоря себе, что даже если ему сотрут память, единственным, что он запомнит, будет Ким Чонсу, Джисок врал. Чтецам нельзя врать. Они пообещали быть искренними. Глаза Чонсу агрессивно сверкнули синим огнем, Квак никогда не видел их настолько яркими, почти светящимися, когда он атаковал стража силовой волной, однако не учел, что в стражу слабых не берут. Энергия отрикошетила в него, позволяя ощутить собственный удар, однако он устоял. Мгновение: страж оказывается напротив, хватает парня за воротник и, видя, что сопротивление в Киме больше, чем покладистости, одним четким ударом кулака, закованного в кожаные перчатки, выбрасывает из мира. Чтец очень хорошо запомнил момент, как Чонсу отключился, а он закричал, прося не ранить его. На шум сбежались мастера, наблюдающие за порядком внутри корпусов. Джисок словил старшего, когда он упал на землю, и поцелованные им самим губы блеснули алой кровью от удара. Квак панически быстро запоминал черты лица, лежащего на его коленях за считанные доли мгновения: круглое смуглое лицо, пыльно-темные волосы ежиком, красивые скулы и разрез глаз, высокая переносица и блестящие слабо приоткрытые губы, верхняя — в форме сердца. Его пальцы, дрожа, трепетно провели по щеке. Сквозь последнее касание Джисок попытался молча пообещать ему, что никогда не забудет его где-то там, на самом дне своей души. Он запомнил, как его схватили за плечи, как оттащили прочь, но он противился, корчась от боли, что была отнюдь не физической. Запомнил, как в последний раз схватился за его рукав и как впился ногтями в каменный пол, царапая и пачкая пальцы пылью. Запомнил, как кто-то из мастеров, ведьмаков, наверное, погрузил его в сон. А дальше темнота, развеявшаяся только яркой вспышкой света. — Подъем, — низкий голос, которого Джисок не узнал, прорычал ему команду, однако он не был тем, кто собирался следовать хоть каким-то приказам. Юноша лишь гадал, почему они до сих пор этого не поняли. Он лежал на земле. Вокруг каменные стены и окно, смотрящее вверх — к небу. За решеткой. Темница. В горле неприятно сушило, а голова, как на зло, кружилась, не позволяя встать, даже если бы он хотел. Сколько прошло времени с момента, как он отключился, чтец не знал, а попытка понять это по солнцу увенчалась неудачей: отсюда ничего не было видно. — Вставай, говорю, — ему показалось, но, кажется, голос стража немного смягчился, однако хватка за локоть, которой его силой поставили на ноги, не была такой уж и нежной. Размытым взглядом Джисок вдруг замечает на выходе из своей клетки высокую фигуру в широком красном плаще. Длинные темные волосы, собранные у лица и завязанные лентой на затылке; острые, непомерно грустные черты. Он не узнал мастера Янмея: его лицо будто перешили черными нитками. Ни намека на улыбку или радость в зеленых глазах. Кваку стало не по себе больше из-за старшего, нежели из-за того, в какой ситуации он находился. Почти ничего осознавать не удавалось. Гун бросил короткий взгляд на стража, что держал чтеца, в нем была непонятная юноше сила, какой-то важный приказ, которого тот ослушаться не мог. И вдруг сила, с которой Квака держали, приуменьшилась, его поддерживали на ватных ногах почти ласково. Голова мастера повернулась в сторону выхода, однако Джисок плохо ориентировался в пространстве, что было странным, когда его сознание успело проясниться. Он будто во сне: все понимает, чувствует, но видит размыто, будто кто-то бросил ему в глаза горсть песка. Дыхание сиплое. Страха в груди нет. Разве что только один. Что они сделают с Чонсу? — Джисок, — Квак почти вздрогнул, когда они неожиданно остановились перед большими светлыми дверьми, напоминающими ворота на божий суд, а Гун обернулся к нему с явным беспокойством в голосе. Нет, наверное, это было требование. Джисок ничего не понимает. — Сейчас я заведу тебя в зал суда, и тебе зададут один вопрос. Всего один. Ты должен будешь ответить на него честно. Янмей хотел увидеть в ученике того, чего Квак на самом деле не понимал. Он так вглядывался в его лицо, так быстро бегал от глаз к каждой расслабленной черте, что был готов убить себя, лишь бы спасти юношу от того, что его ждет. Гун знал, что тот часто врал; знал, что он был полон злости и ненависти к каждому, кто обитал в Башне, но его сердце разбилось, когда он услышал новость, громом разразившую его мир. Джисок потеряет единственного, кого он любил. И Чонсу тоже. И он снова будет ненавидеть. Потому что он ничего не вспомнит. Мастер сглотнул, пряча дрожь в руках под безразмерными рукавами. — Готов? Младший не ответил. Просто кивнул. Глаза ведьмака закрылись. Его последняя надежда умерла. В этот раз Джисок не соврет. Страж открыл перед ним дверь. Длинный зал, витражные окна, не делающие его светлее, круглое кольцо из семи тронов, один из которых был вырезан из дерева акации. На спинке высеченный символ зрячих — их герб. Трон Верховного Судьи, который смерил его взглядом, остановившись неуверенно на черных прикрытых глазах. Что-то в груди Джисока нехорошо екнуло. Шаг. Только вперед. Не опуская глаз и смотря только перед собой. По ушам ударил неожиданный шум, и чтец затаил дыхание, сдавшись: он обернулся, но не застыл. Чонсу, сдерживаемый двумя стражами, сорвался на ноги, пытаясь вырваться. Его янтарный взор наполнился блеском, однако сегодня не магическим. Одинокая слеза задрожала на нижних ресницах. Их никто не спасет. Страж подтолкнул его вперед, ближе к тронам, и Джисок даже не заметил, как оказался в середине кольца, окруженный семью взглядами, что смотрели совсем не него, а сквозь, будто он был стеклянной статуей, приволоченной сюда на выставку. Все, что он мог сделать, это дать каждому из них понять одно: он их не боялся. Судья тяжело вздыхает. Квак смотрит прямо на него, расслабляя лицо. Черные глаза темнеют еще пуще, даже если казалось, что в них и так не было ни капли света. Джисок не обладал магией просто потому, что никогда не пытался ей обучиться, но тогда он впервые ощутил бой чужого сердце, будто прислонился ухом к груди, даже если оставался на расстоянии. Он слушал, смотрел, не моргая, страшась пропустить то, что потешит эго в последний раз. Юноша чувствовал себя паршиво, проживая всю жизнь с осознанием того, что все его боятся. В тот день, чувствуя, что судьи боялись его так же сильно, он впервые ощутил в своих руках власть, а на языке — наслаждение. Он питался этим страхом и мечтал, чтобы из их них им захлебнулся. Может, в таком случае все они были правы, а в мальчике с обсидиановыми глазами не было ничего светлого. Может, он правда был темной стороной луны. — Квак Джисок, — с долей уважения обратился к нему Верховный судья и чтец, удивляя, глубоко поклонился ему в ответ, выдавая свое искреннее почтение. Он ждет. Чего — сам не знает, но продолжает ждать, потому что это хоть на мгновение оттянет момент, когда тьма в его сознании заберет каждый миг, в котором он был счастлив. — Я прошу вас быть честным и открытым пред судом своей душой. Любая ложь, произнесенная вами на суде, лишь усугубит ваше положение. На мгновение Джисоку захотелось рассмеяться. Он не знал, как можно усугубить то, что и так уничтожило в нем все хорошее. — По закону, писанному кровью, предками и духами, чтецы — хранители знаний, прошлого и будущего — лишены права делить свое сердце с кем-либо другим. Нарушение закона спокон веков влекло за собой наказание в виде полного очищения памяти и стирания воспоминаний. Были ли вы осведомлены об этом законе? — Да, — коротко. Джисок почти не дышит. — Испытывали ли вы или испытываете сейчас глубокие чувства не дружеского, братского или командного характера к Киму Чонсу, ученику старшего класса ведьмаков? Ваш положительный ответ будет означать, что вы сознательно шли на контакт, зная, что закон будет нарушен. Юноша вдруг захотел оказаться на берегу реки, почувствовать ее прохладное дыхание и увидеть, как солнце переливается лазурным и изумрудным в теплой воде. На берегу наверняка бегают дети, не думают о том, что в этом зале судьба какого-то чтеца решается окончательно. Квак знал, что все закончится так, оттого, наверное, и страха перед будущим не ощущал. Он забудет обо всем. Будет думать, что с ним этого никогда не случалось. Из его памяти исчезнет Чан и каждый миг, когда он заставлял юношу забывать о том, что все кроме старшего видели в нем плохое; забудет, как он ушел, оставив его позади. Джисок ловит себя на мысли: он простил. Злости больше нет. Обида рассеялась на ветру, как пепел в холодных руках на рассвете. Интересно, вспоминает ли Чан его временами? Потому что Джисок вспомнить его больше не сможет. Он забудет Ода и Хенджуном. Как они там, снаружи? Чтец очень надеялся, их не привлекут к ответственности. Может быть, они будут счастливы. Джисок знал, что будут. Он забудет ведьму Манахан и то, с каким добром она относилась к нему с самой первой их встречи. Ее мечты будут разбиты. Джисок никогда не сможет стать лекарем. И он забудет Гуна Янмея. Человека, который пытался их спасти. — Да, — тихий ответ обрушивается на весь зал, пронимая каждого током. Он ни о чем не жалел. — Нет! — чтец не обернулся, когда Чонсу закричал, вырываясь и борясь с хваткой стражей на своем теле. — Нет! Почему ты не соврал! Потому что любит. Наверное, будет любить всегда. Кто-то, кажется, бросил Янмею приказ забрать Джисока отсюда, да побыстрее. Никто не сомневался в том, что на самом деле Ким Чонсу был могущественнее, чем кто-либо когда-то ему говорил. Быть может, его они тоже боялись. — Почему ты не соврал?! Три недели назад, каким-то обычным августовским днем, который Джисок забудет, в мире грандиозной взрослой лжи, они пообещали друг другу быть искренними.

***

Процедура стирания должна была пройти на рассвете. Чтецу удалось посчитать время. До ночи оставалось четыре часа. До рассвета — двенадцать. Последние двенадцать часов, когда у него есть шанс закрыть глаза и представить, что все это сон, а в реальности он сидит в большом классе в уголке и слушает успокаивающий, но безмерно скучный голос мастера. Через пару часов лекции закончатся, а когда стемнеет и пробьют комендантский час — они с Чонсу сбегут в их сад. Может, они сбегут вовсе? Поменяют имена, уедут. Их никто никогда не найдет. Их утра станут проходить в домике на берегу моря, где-то далеко отсюда. Они оставят все позади и подарят друг другу шанс, в котором нуждались. У него, как у подсудимого, приговор которому уже вынесли, было право на последнее желание. Это может быть что угодно, и Джисок хотел бы пожелать последний раз увидеться с Кимом, если бы только это не было запрещено. Незадолго до ночи к нему снова войдет мастер, скорее всего, Янмей, как его наставник, в сопровождении стража, и спросит, что он хочет. Квак спросит, какое наказание ждет Чонсу. Он не знает, ответит ли ему Гун, но он выпытает это любой ценой. Его желанием будет просьбой отменить приговор старшего. Так их история закончится. И когда настала ночь, Джисок улыбнулся луне, зависшей над окошком в потолке. Он был ее детям. Был поцелован ею с самого рождения. Голоса в голове были тихими, будто даже они оставили его в одиночестве. Ну и пускай катятся к черту. Дверь его темницы отворилась с протяжным рокотом. Время пришло. Последний шаг перед тем, как он потеряет смысл, в котором так нуждался. Усталый взгляд бросился на мастера, руки которого были сложены на животе. Он ступил внутрь, страж остановился за его спиной, пряча лицо под капюшоном, как делали это все. Тишина. Ночная трель сверчков. Прямо как в их саду. — Я пришел выслушать твое последнее желание, — Янмей склонил голову и чтец на мгновение правда задумался о том, почему он был таким… грустным? — Можно сперва один вопрос? — голос его хриплый, ослабший. — Конечно. — Какое наказание ждет Чонсу? Гун затаил дыхание, его зеленые глаза прикрылись, спрятались за тенью. Ладони нервно вспотели. — Суд остановился на решении: двадцать ударов кнутом по спине. На лице ученика не отразилось ни эмоции, но все его внутренности перевернулись. Горло туго затянуло жгутом. — Они все с ума сошли. — Это… — Янмей нахмурился. — Вопрос? — Нет, это утверждение, — Квак отворачивается и закусывает губу. — Мое желание в том, чтобы это наказание отменили. Мантия мастера тихо шелестнула, когда он опустил руки. Пряди прямых волос спали на плечи, его светлое лицо, всегда улыбающееся несмотря на шторм, что убивал все дорогое сердцу, побледнело. — Мне жаль, Джисок, но ты не можешь желать что-либо связанное с Чонсу. Только что-то для себя. Чтец поджал губы и отклонился на стену. Грубый камень коснулся открытой шеи. Чонсу целовал его шею и согревал. Ему вмиг стало так невероятно холодно. Завтра он проснется и не вспомнит абсолютно ничего. Такая перспектива впервые за день действительно снизошла на Джисока осознанием, что ему страшно забыть все, что они пережили за такое короткое время. Август стал его маленькой жизнью. Юноше показалось, что не проснуться звучит лучше. Проще. Гуманнее. Эта идея ударила по вискам жаром. Перед глазами поплыло. Он глубоко вдохнул и прикрыл глаза, когда задумался о том, что Чонсу такое ему не простит. Никогда не простит. — Раз не могу пожелать ему спасение, — потопая в мыслях, молвил, — тогда я хочу аконитовый чай. До полуночи. В ответ ему послышалась только тишина. Долгая, темная, тягучая. В ней, точно в пустоте, пропадает все: от света до последней надежды. Янмей сжал челюсть. В центре груди что-то невыносимо больно защемило, будто прямо в сердце вонзили заточенный исключительно для него нож. — Прости, что? Квак поднял голову: на его лицо упал блик лунного света, очерчивая линию ресниц и темную радужку. Он твердо пояснил: — Я не играю по правилам Башни, так что, мастер Янмей, попросите, пожалуйста, лекарку заварить для меня настойку из цветов аконита. — Но в Башне нет аконита… это ведь яд. — Я в курсе, — коротко кивнул. — Тогда пошлите людей собрать его, они не далеко растут: на северо-запад от древнего дуба в лесу, его легко заметить, там есть холм, а за ним поляна, на ней — фиолетовые цветы. Уж вы-то, думаю, знаете, как он выглядит. Вы не можете отказать мне в этом, это мое последнее желание и оно для меня. Глаз Гуна дернулся, когда прошла минута в этой тишине. Гробовой тишине, потому что Джисок собирался превратить эту темницу в свой склеп. Янмею было семнадцать, когда среди юных чтецов появился странный мальчик, которого все боялись. К нему приставили образного «охранника» — Бан Чана, с которым они время от времени говорили. Тот был хорошим парнем. И каждый раз, ненароком пересекаясь с Квак Джисоком, готовящийся получить звание ведьмак понимал, что однажды он вырастит хорошим человеком. Гун ненавидел место, звавшееся Башней. Ненавидел все, что было связанно с днями, когда он был вынужден называть его своим домом. Желание стать мастером было рождено из мысли, что у него есть шанс сделать это место лучше для тех, кто ненавидел его так же сильно, как и он. Прошло девять лет. Наблюдая за тем, как Квак Джисок растет, Янмей смог понять: он не ошибся. Чтец вырос хорошим человеком. А у старшего был последний шанс исправить все. Резким разворотом он бросает в лицо стража темную пыльцу, что искриться на свету и тот, задыхаясь, путается в ногах. Джисок давится вздохом и вжимается в стену от ужаса. — Чш-ш, тише, тише, — мастер ловит чужое тело и, почти бесшумно усаживая на пол за дверью, сбрасывает капюшон с его головы. Заглянув в непонимающие испуганные глаза, он спешит четко прошептать: — На тебя напал неизвестный: оглушил ударом о затылок, ты потерял сознание и ничего не помнишь. Он забрал Джисока, но тебе кажется, ты это придумал. Я оказывал сопротивление, но был ранен в живот. Чужой зрачок сильно расширяется, а за мгновение становится обычным. Сознание мутнеет, а язык заплетается. Все, что может его мозг — запоминать сказанные слова, как прожитую реальность. — А теперь… спи, — Янмей хватает голову стража и с силой ударяет ее о каменную кладку, однако заботиться о том, чтобы тот остался жив. Ему просто нужна была разбитая голова — доказательство легенды, выдуманной часом раннее, когда Гун понял одно: он скорее отдаст свою жизнь, нежели позволит кому-то коснуться воспоминаний Квака. — Господи, что вы..? — Джисок ползет к стене, чувствует дрожь, когда старший падает перед ним на колени и, хватая за плечи, заставляет посмотреть на себя. — Ты пожелал умереть? — голос мастера дрожит. Юноша впервые видит его на грани настоящего срыва. — Скажи мне! — встряхивает в панике. — Да! — Квак громко настаивает. — Я не жду понимания, но лучше умереть, чем забыть и жить так, как раньше. Янмей сглатывает. Где-то в глотке стучит его разбившееся в этот день сердце. В миг, когда он понял, что слух о полюбившем чтеце был не сплетней, а правдой, что-то в нем безвозвратно умерло. Риск, на который он решился, мог стоить ему всего. И он не собирался останавливаться. — Вставай, давай же, — Гун, поддерживая, помогает Джисоку подняться. Его руки дрожат, и голос звучит надорвано. — Что вы делаете? — чтец не может противиться, безвольно поддается чужим махинациям и впервые за весь день чувствует это гадкое ощущение, что душит и болезненно выворачивает его сердце наизнанку. Страх. — Помогаю тебе сбежать, разве не очевидно? — раздражение переполняет его изнутри и Янмей почти кричит, когда смотрит на младшего, лицо которого скорчилось в недоумении. Джисок хотел сказать, что не верит, и что все это шутка, однако тот бы начал злится, говоря, что он не клоун. У них был один шанс, несколько минут, последняя надежда. Гора эмоций, что разрушала Янмея изнутри на протяжении всей жизни, превратилась в одно огромное понимание: в Башне не было ничего хорошего. Он не позволит им уничтожить единственный свет, что зародился внутри этой тьмы впервые за столько лет. — Задам один вопрос, — мастер выдыхает, пытаясь успокоить скорее себя, нежели Джисока и твердо, не давая ступить шаг назад, спрашивает низко: — если я помогу тебе сбежать отсюда и сохранить воспоминания, ты сбежишь? Вопрос был очень глупым. Он выбрал смерть выше жизни, и, разумеется, Гун знал что он ответит «да». — Да. Громкий вздох. Гун благодарил небеса за то, что они наделили его возможностью стать для кого-то спасением. — Я все продумал, — уверенный кивок и оба уже идут по коридору прочь, как можно быстрее отдаляясь от клетки, что почти стала Джисоку могилой. — Слушай меня очень внимательно: на берегу я пришвартовал лодку, в ней все необходимое: одежда, припасы на первое время. Тебе нужно выбраться в город: тебя вынесет по течению, просто следи за звездами. Не показывай никому лицо, я сложил тебе плащ. Тебя будут искать, поэтому никто не должен знать, как ты выглядишь. Как доберешься до города, иди по берегу, пока не увидишь дома, стоящие на воде. На одной из дверей будет герб ведьм, постучи в нее быстро три раза, а потом медленно еще два. Запомнил? — Плыть до города, идти по берегу до домиков на воде, постучать в дверь со знаком три раза быстро и медленно два, — Джисок быстро повторяет, опасливо оглядываясь. Его не отпускает чувство, будто за ними кто-то наблюдает, глазами ползая по его спине. — Да, — Янмей улыбается, но выходит вымученно. — Если дверь тебе откроет мужчина, уходи, убегай, что угодно, но сделай так, чтобы ты отдалился оттуда как можно дальше. Но если на пороге будет женщина, дай ей это, — мастер вдруг быстро развязывает на своей шее шнурок, на котором висел странный круглый амулет, вырезанный из черепашьей кости. Он бережно, заботясь о том, чтобы Квак не потерял, вешает тот на тонкую шею. — Кто она? — тихо переспрашивает. — Кто эта женщина? Гун замирает, смотрит на него долго, думая. Джисок так сильно напоминал ему Чана: нерешительный, но смелый до боли разбитых от прыжка в неизвестность коленок. — Моя мать, — по рукам ползет холод, когда он видит тяжесть осознания в глазах ученика. — Мне нельзя с ней видеться, но если ты покажешь ей это, — кивает он на амулет, — и скажешь, что я прошу ее защитить тебя, она поможет. Идем. Янмей кивает вперед и тянет его за похолодевшую от страха руку. Квак не понимает, почему они идут в эту сторону, когда выход совершенно в другом конце, а здесь они выйдут только к старой, закрытой Башне, что стояла в самом конце огромной постройки и никогда не светилась. В нее нельзя было заходить, про нее нельзя было спрашивать. Многие думали, это самое первое построенное здесь здание, которое за время просто стало небезопасным для использования. Другие гадали, что, быть может, это магический маяк, через который жрецы смогут передать сигнал бедствия в ситуации, над которой сами потеряют контроль. Однако прямо сейчас Джисок понимал, что ни одно из предположений правдой не было. Они останавливаются перед железными воротами, за которыми виднеется старая, почти разваленная винтовая лестница, ведущая только наверх — на сумасшедшую высоту. Из-под большого плаща мастер вдруг вытаскивает огромный моток плотной веревки, и чтец выгибает бровь. Как ему только удалось ее спрятать? Иногда он забывает, что стоит рядом с опытным ведьмаком. — У меня не будет возможности вытащить Чонсу, Джисок, — признается с досадой и медленно мотает головой. — Скорее всего, вам не удастся увидеться до его совершеннолетия, мне жаль. Но я дам ему знак, он будет знать, что ты цел и в безопасности. Только прошу тебя, не пытайся вернуться или встретиться с ним: они будут ждать этого и станут вести за ним слежку еще очень и очень долго. Тебя схватят. Второй раз вытащить тебя я не сумею. Я попытаюсь сделать что-то, чтобы смягчить его наказание, однако не могу ничего обещать. Мастер запинается, когда Квак вдруг обхватывает его грудь в объятьях. Сердце, разбитое на тысячи осколков, медленно собирается по кусочкам, и он может ощутить это всеми фибрами своей души. Холодные руки трепетно обхватывают чужие плечи, голова ложится на макушку младшего. — Спасибо вам, — тяжелый всхлип слетает с покрасневших губ. — Спасибо. — Я не мог по-другому, — шепчет на ухо и успокаивающе поглаживает по затылку. — Береги себя, Джисок. Юноша отстраняется, убеждающе кивая несколько раз. Он обещает. — Но что будет с вами? — беспокойство в душе сменяется удивлением, когда Гун хитро улыбается. — Несколько минут назад, когда я пришел исполнить твое последнее желание, на нас напал неизвестный человек, наделенный магическими способностями. Он оглушил стража ударом по затылку и, когда я пытался остановить его, ранил меня. А тебя похитил. По описанию незнакомец будет подозрительно сильно похожим на хранителя великих свидетелей — Бан Чана. Краска кривыми подтеками стекла с лица юноши. — Они будут искать тебя первое время, но когда поверят в то, что я скажу, остановятся. В их глазах Чан невероятный авторитет, потому что он был выбран хранителем — у них смелости не хватит идти ему наперекор. А я… — парень поджал губы, замолчав, тихо вытащил из-за спины короткий кинжал. — Сделаю все, чтобы они мне поверили. Шестеренки в голове Джисока крутится так быстро, что перегреваются. Он понимает: Янмей собирается ранить себя, чтобы стать доказательством и прикрыть побег дымкой, выставляя все в нужном свете. Квак Джисока похитили. Мастер передает ему в руку веревку и, тяжело вздохнув, напоследок серьезно говорит: — Единственный выход отсюда, где тебя на заметят — эта башня. Тебе нужно будет подняться на самый верх, пока ты не окажешься в «куполе». Этой веревки хватит, чтобы спустятся на землю. Тот участок никто не охраняет, никто не решается вообще туда заходить, но у нас нет выбора, — Гун выкидывает руку вперед и замок на решетке на железной перекладине трескается пополам. Теперь их и темноту ничего не разделяет. — И последнее, Джисок… ни за что, ни при каких условиях не слушай голос, который заговорит с тобой. Квак нервно рассмеялся: — Мастер Янмей, иногда я слышу их в таком количестве, что не могу даже посчитать. — Нет, — тот сжимает его плечо, хмурясь. — Этот будет громче. Он заглушит все остальные. И он будет не в твоей голове, Джисок. Она будет говорить с тобой из вне. — Она? — юноша удивленно переспросил. — Луна. Чтец отшатнулся. Невозможно. Он не верил. Это не могло быть правдой. Луна — дух девушки, однажды тысячи лет назад злостно убитый возлюбленным. Луна, имя которой никому не было известно, получила свое прозвище за счет своего вида: полностью белый призрак, глаза которого пусты. Самое опасное существо, когда либо существовавшее в мире. Будучи ведьмой, ее необъятная сила многократно возросла после жестокой смерти, что породила в ненашедшей покоя душе страшное желание мстить. Все, чем она жила было расплатой. Облитая кровью, Луна сквозь века несла разруху и смерть, из раза в раз вселялась в новые тела, в мужчин, обладающих знаниями либо магией, усиливая их способности, дабы иметь власть. По легендам, схватить ее удалось лишь сотню лет назад, пленя в месте, откуда выбраться она бы не смогла. Никто не знал, где она, ни у кого не было шанса выпустить ее. Все это время она жила бок о бок с мальчиком, которого считали темной стороной луны. На миг Джисоку показалось, что вся его жизнь была кем-то предугадана еще до его рождения, будто какой-то бог жестоко решил пошутить. — Ты особенный Джисок, — обе руки Янмея ложатся на его лицо. — И она почувствует это, как только ты окажешься наверху, где она спит в своем гробу. Она обладает даром предвидения, но я молю тебя: не слушай ничего, в чем бы она тебя не убеждала. Не верь ей. Она злейшее зло, когда-либо ходившее по земле. Нельзя позволить ей выбраться снова. Юноша прикусил язык и подумал, что наказание за все его грехи ждет его именно там: в куполе на вершине башни, о которой никто никогда не говорил. — Прощай, Джисок. Черные глаза взглянули на мастера. Его лицо вновь засветилось улыбкой. Квак хотел верить, что он останется таким же, каким был раньше. — Прощайте, мастер Янмей. И он убежал, крепко держа веревку в своих руках. Вверх по кругу, чувствуя, как под слабыми ногами сыпется пыль и песок. Ступеньки были поистине старыми, древними, готовящими обсыпаться в любой момент и навсегда перекрыть кому-либо путь в место, которое сторожила та, кого боялись даже самые древние колдуны. Минута, две — время проходит сквозь него, как сквозь ночь, ждущую рассвет, и когда чтец оказывается у цели, он понимает, почему это место Гун назвал «куполом». Огромная комната, вверх идущая шаром, тут и там заставленная книгами, потолок из чистых стеклянных панелей, окруженных грубой металлической рамкой. Темнота. Только утонченный серп луны, смотрящий на него с неба. Она всегда за ним наблюдала. Он был ее детям. Тишина. Парень делает каждый шаг через чувство неминуемой опасности. Глаза бегают из угла в угол, осматриваются, ищут то, что пряталось за стеллажами. Юноша цепляется взглядом по одну из книг, лежащих на полу, а на ней вырезанная по кожаной обложке надпись: «фантомы: темная сторона духов». Он глядит на другую: «тьма». Каждая из них была книгой, в которой описывалась черная магия. Джисок ощутил себя загнанным в змеиное гнездо. Они уже чувствуют, как от ужаса закипает его кровь. Парень бросается вперед. Ему нужно выбраться отсюда. Он не хочет здесь быть ни минуты больше. Бежать, бежать, бежать. Он толкает окно, выбивая из рамы, и то открывает перед ним пугающую высоту, а там, у земли — плеск темной воды. А немного правее лодка. Ему нужно туда. Все получится. — Джисок… Холод ужалил в грудь. Шепот, отчетливо слышимый за голосами в голове, ударяет по нему страшным осознанием: она знает, что он тут, однако ничего не может предпринять. Она не может коснуться, не может им управлять, пока не имеет тела, а лишь лежит в гробу, который юноша не заметил у противоположной стены. Но говорить ей это не мешает. — Джисок… Нет. Он молчит. Он не станет отвечать. Как вдруг что-то мелькнуло прямо перед лицом, темное, перистое и большое. Квак вскрикивает, падая на спину, и тень смотрит прямо на него. Ворон. Это был ворон. Всего лишь птица. По куполу разносится бархатный смех: — Такой… — тянет Луна сладко. — Светлый. Как же я давно не видела столь светлых душ. Почему же ты молчишь? Ворон взмахнул крыльями и улетел прочь. Ночное небо раскрылось перед ним миллионами звезд. Луной в них была та, кто никак не мог замолкнуть: — Ну же, поговори со мной, Джисок, со мной так долго никто не говорил. Не будь, как они. Ты ведь… другой. — Я не буду с тобой говорить, — цедит сквозь зубы и поникает, продолжая разматывать веревку. Чтец крепко завязывает один из концов на металлическом пруте, проверяя, выдержит ли тот его. — Но ты ведь ответил, — радостно завыла. — Я не смогу тебя удержать, но просто… просто побудь со мной на минутку больше. Квак сглатывает ком в горле. Он не будет слушать. Выкинув остаток веревки наружу, юноша напоследок проверяет, достаточно ли крепко привязан ее конец, и, выдохнув, смело хватается, дабы спрыгнуть. — Постой, нет, — ее голос ударяется о голову, как о колокол, заставляя его скривиться, схватившись за виски. — Они убьют его, Джисок. Убьют их всех. Янмей предупредил его. Ему нельзя слушать ее: обманывая красотой, Луна всегда получала то, чего хотела, однако чтец обещал себе, что не станет тем, кто выпустит ее в очередной раз. Ни за что. — Бьюсь об заклад, Гун Янмей сказал тебе про меня много плохого. Джисок фыркнул, отвечая чисто принципиально: — Про тебя достаточно легенд, чтобы знать, что ты такое на самом деле. Так что не пытайся. — У тебя есть право не слушать меня, однако я должна предупредить, — проницательный голос закрадывается в уши, льется прямиком в душу, не давая ни шанса ослушаться. Чтец замирает, стоя над обрывом, крепко держа веревку в руках. — Судьи соврали: Чонсу будет нанесено не двадцать ударом кожаным кнутом. Больше. Готова поклясться, что ты уверен, он выдержит, однако… Уж прости… — шепот ползет по стенам, подобно плесени. — Смерть заберет его мучительно, а потом встанет за спиной у его друзей. У Ода… У Хенджуна… Один из зрячих, маленький мальчик, недавно ставший учеником, скажет Верховному мастеру: они знали. И никому об этом не сказали. Сперва они захотят отрезать ведьмаку язык, а зрячему выколоть глаза. Один из них будет молчать веками, раз решил умолчать однажды, а второй лишится возможности смотреть за то, что увидел и о чем не сообщил. Однако… что-то выйдет из-под контроля. Их жизни оборвутся в один момент. Они умрут в любви, которую не смогли разделить. А после, спустя годы, когда ты вернешься сюда с армией своей мести, на твоих глазах они вскроют Янмею горло. И ты окажешься проигравшим. Все, кого ты любил… умрут. — Ты лжешь, — отказ звучит грубо, почти зло. Джисок бегает глазами по полу, ищет то, где спрятан ее дух и желании разбить на куски гроб голыми руками. — Думаешь, я поверю тебе? Он почти чувствует, как девушка пожала плечами в безвыходном согласии: — Нет, — просторечиво отрицает. — У меня нет ни одного аргумента для подтверждения своих слов, а у тебя есть много причин мне не верить… Что же, шансы не равны, соглашусь. Но когда ты вернешься сюда, после того, как найдешь Бан Чана, своего… друга, я встречу тебя и напомню этот разговор. — Откуда ты знаешь Чана? — скалится. — Милый… — Луна смеется громко и ярко, витая по потолку ветром, что лился из окна, на краю которого он стоял. — Его прадед заточил меня здесь, — голос ее опускается опасно низко. — Думаешь, я не буду знать каждого наследника колдуна, который обрек меня лежать тут в гробу сотню лет? Для тебя Чан — спасение, для них — изгой… Первый, родившийся без магии, что лилась бы из его глаз, — сиплое дыхание кажется Джисоку дыханием всей планеты. Он сквозь воздух чувствует ее могущество. — Но я могу помочь… Если бы ты только послушал, однако… Что же, благодарю за разговор, чтец… Горло сжимается от боли. Квак закрывает глаза и говорит себя сотню раз: он должен спрыгнуть, спуститься на землю и доплыть до города. И спустя время они увидятся с Чонсу, он найдет его. И все их планы станут реальны: они сбегут, они вырастят сад и найдут покой так далеко отсюда — их не найдет ни одна живая душа. Сердце пропускает удар, когда он задумывается о том, что будет, если Луна не соврала. Если Чонсу правда не переживет своего наказания? Все их шансы будут упущены. Одна жизнь ценой четырех — Джисок знал, что не стоил ни момента боли, которую могут пережить Ким, Од, Хенджун и Гун, жизнь которого в опасности уже в этот миг. Прыгай — кричал ему внутренний голос. Тот единственный настоящий, который принадлежал ему, а не душам, не нашедшим покоя ни в одном уголке земли. Его глаза были черными, глаза Луны — белыми, как лепестки ромашки. В нем был солнечный свет, в ней — темнота океанической пучины. Он умрет ради своей любви — она была своей любовью убита. Но у них было кое-что общее. Они оба были прокляты. — Поклянись, что поможешь мне, а не обманешь. Джисоку было шестнадцать. Он был юным и глупым. Молодым и бесконечно влюбленным. В тот миг он сделал это ради Чонсу. — Клянусь, — голос с каждым мигом становится все более и более локальным, звучащим не эхом, а зовом о помощи. — Я клянусь, что если ты дашь мне выбраться отсюда внутри твоего тела, никто из них не умрет, а когда я наберусь сил, я исполню любое твое желание, чего бы ты не захотел. Квак спрыгивает внутрь. Веревка болтается на ветру. Здесь холоднее, чем снаружи, и Джисок знает, почему. Однако не боится. Каждый его шаг, сделанный вперед, а не назад, был его выбором, к которому, на самом деле, он не был готов. Желание спасти затмило разум. Все, о чем он мог думать: быть достаточно сильным, чтобы они боялись его, не смея тронуть тех, кого он любит. — Я освобожу тебя, — низко хрипит. — И однажды ты вернешься сюда и сожжешь это место дотла, пока здесь не останется ничего, кроме руин. И ты никогда не позволишь им возвести Башню снова. — Может, я ошиблась… — протянула Луна задумчиво. — Сказав, что светлее тебя никого не встречала. Однако, все же… За что мне-то тебя винить? Джисок видит его. Гроб. Темно-серый, вырезанные из дерева, покрытый тенью, пылью, плесенью. Тонкая полоска света огибает символ, которого юноша прежде нигде не встречал. Должно быть, тот стал печатью, что держала Луну внутри последние сто лет, охраняя мир от ее зла. Может быть, он был рожден, чтобы выпустить ее и все это не имело смысла. Он не знал. Понимал, что знать не хочет. — Печать, — говорит тихо, намекая. — Тебе нужно повредить ее. Квак оглянулся вокруг: у него не было ничего, чем он бы мог ту порезать или разбить, однако на глаза попадается металлический подсвечник, ножка которого оказывается достаточно плоской, чтобы снять хотя бы верхний слой дерева. Мысли уходят на задний план, голову заполняет шум, а чтец только и может осознавать то, что делает это из собственного желания. Минута. Затаив дыхание, Джисок прикладывает силу и грубо проводит основанием подсвечника по печати, оставляя вдоль дерева глубокую царапину. Под крышкой вмиг вспыхивает ослепительный свет, что яркой молнией разлетается по куполу и в мгновении ока плазмой сгущается перед ним, в нескольких шагах. Юноша, прежде плотно зажмурившись, дабы спрятаться от света, медленно приоткрывает сначала один глаз, а после и второй. А перед ним — она. Белый облик, неприкрытое одеждой тело, окропленное светом, длинные кудрявые волосы, хаотично спадающие на невиданной красоты лицо, глаза на котором были белыми, пустыми, призрачными. Спокойная, забытая тут в заточении девушка, которую однажды предали. Может, у них была намного больше общего, чем просто проклятие. Джисок смущенно опускает взгляд, когда понимает, что, даже если она призрак, она все еще голая, однако Луна смеется. У нее красивый смех, но от этой мысли ему противно. В ее зле не было ни капли красоты. За каждым ее шагом тянется светящейся след, меркнущий только спустя мгновение. Она соткана из звезд и ослепляет, когда оказывается прямо напротив него. Аномально холодные пальцы касаются щеки, и юноша вздрагивает, не понимая, как девушка может касаться его, однако у него не было времени с этим разбираться. — Ты сильный. Я не смогу вселиться в тебя без твоего разрешения. Ты должен впустить меня, Джисок, — шепчет, с изучающим интересом рассматривая его покрасневшее лицо. — Должен поцеловать меня. — Я не целуюсь с другими, — отрезает. Пухлые губы Луны растягиваются в, на удивление, доброй улыбке, будто Джисок сказал что-то настолько важное и правильное, что она была бы вольна не занимать его тело. — Я дух, — напоминает. — И Чонсу не узнает. Она была холодной, однако согревать ее Кваку не хотелось. Безликая, размытая и ледяная. Ее лицо приблизилось к его и все, что чтец мог сделать, это затаить дыхание, чувствуя, как дрожат его руки. Мягкость призрачных губ не многигим напомнила ему о Чонсу: его поцелуи были теплее, мягче, влюбленнее. Он делает это ради него. Боль. Все, что ощутил Джисок было болью, когда Луна, теряя человеческий облик, вселилась яркой вспышкой в него сквозь рот, глаза и уши; проникла в его тело нескончаемым потоком холодной энергии. Колени подогнулись, роняя на пол. Голова болезненно соприкасается с досками, руки и ноги сводит невыносимой судорогой, а уста раскрываются в беззвучном крике, когда с них срывается ее первый вздох. Изо рта идет пар. Тело в последний раз содрогается в тяжелых конвульсиях, что, казалось, вот-вот принесут ему смерть, однако все заканчивается. Чернота глаз бледнеет, полностью утопая в снежной лавине внутри его души, а волосы, прежде напоминающие густую смоль, прядка за прядкой едва ли не от корней до самых кончиков окрашиваются в цвет морского жемчуга. Сдавленный стон вырывается из горла, когда Луна заполняет его душу изнутри, теснится рядом с его сознанием в голове и, наконец, берет контроль в свои руки. Она шатается на ватных ногах, пытаясь привыкнуть и мысленно говоря себе, что Джисок ужасно неудобный. Однако все, чего она хотела, он исполнил. Теперь все, чего будет хотеть он, она исполнит тоже.

***

Невысокая тень медленно проходит по коридору. Наблюдающий мастер, склонившись над книгой, поднял голову в удивлении: кому только вздумалось не спать в такой поздний час? Он щурит глаза, кожа его морщинистая и борода уже седая. — Кто тут? — возмущенно спрашивает у пустоты и всматривается за угол, где мерцал свет факелов. И вдруг из-за поворота выходил силуэт: невысокий, расслабленный, медленно шагающий ему навстречу. Мастер хмурится, плотно сжимая челюсть. — Квак Джисок, как ты только смог выбраться? Голова юноши поднимается. Легкие мужчины каменеют. Его глаза были белыми. — Боги… — это было последним, что он сказал. Луна, захватившая тело чтеца, криво улыбнулась недобрым оскалом и, за неощутимую секунду оказалась так близко, что мастер мог слышать ее дыхание. Холодная рука ложится на шею, вжимает все тело в стену и смотрит, пытаясь узнать. Увы, она не знала, кто это, однако это никак не мешало. Книга рухнула на пол. Факелы замерцали, часть из них потухла от ее холодного дыхания. — Вы же не думали, что я буду сидеть здесь вечно? — голосом Джисока шепчет тому на ухо, однако старший знает: это был не чтец. Луна сжимает ладонь, и чужая трахея ломается под ее пальцами. Она не думала, что что-то может быть прекраснее, чем ощущать, как жизнь покидает тело очередной ее жертвы. Глаза мужчины, выпучившись, даже после смерти смотрят на нее с ужасом. Да. Она любила его. Ужас.