Реминисценция. Реинкарнация. Часть I.

12 лет спустя, Вьетнам.

Железные бо столкнулись с ярким лязгом металла. Зеленые и синие глаза пересеклись в тихом мгновенном обещании того, что на сегодня этот бой будет последним. В них просматривалась улыбка: одном — светлая и бессмертная, а в другом — давно умершая где-то в завядших цветах вишневого сада, выращенного вниз по реке на холмах. Жар прожигает кожу, горячий июльский вечер обжигает щеки. Прыжок: старший удивляется исключительной ловкости бывшего ученика. Он знает, что однажды он победит своего мастера. Удар бо — эхо дыханий и тихая, отдаленная песня птиц. Уличный зал для тренировок был окружен множеством арочных выходов, откуда открывался вид на бесконечную поляну, усеянную легкими одуванчиками так густо, что вся земля казалась безграничным облаком. Блестящие морские очи ловят каждое движение противника и засекают любое изменение в чужом лице. Он был убежден, что во внимательности залог победы, но так ни разу и не победил. Выпад, попытка сбить с ног, а потом прыжок и секретный прием, который выдаст его за невинную овечку. Быстрый проворот бо в руках и одна лишь мысль: победа в его руках. Однако миг, проскользнувший через его тело ударом силовой волны, и удар оружия по ногам, прижавший к земле, как загнанная добыча. — Это было не честно, — мастер приставляет к его глотке плавный край бо, и заглядывает в глаза, намеренно превратившиеся в цвет просто янтаря. — А кто сказал, что я должен быть честным со своим врагом? — Я сказал, — отрезает и, быстро провернув бо, да приставив к телу, подает младшему руку. — На сегодня достаточно. — Нет, мастер Янмей, можно еще один бой, пожалуйста, — парень вскакивает на ноги так шустро, будто вовсе не устал, и становится по стойке смирно, дабы заслужить свой очередной шанс. — Чонсу, нет, — старший упирает руки в боки и строго поворачивается к тому лицом. — Тебе в ночную стражу, мне не надо, чтобы ты там уснул в обнимку со стеной. Ким пропустил смешок и расслабил напряженные после очередного продолжительного боя мышцы. Руки гудели, бедра жгло. Голый торс липкий от пота, шею щекочут отросшие влажные волосы, грудь вздымается от глубоких вдохов, медленно приводящих ритм сердца в норму, ключицы блестят от влаги, как и густо покрасневшее лицо. Он раздумывал о том, сможет ли он когда-то победить Янмея или он навсегда останется его учеником, глубоко закусив губу, стоял с руками за спиной. Его спина была жестоко исполосована шрамами, протягивающимися по диагонали от лопаток, вдоль позвоночника, поперек поясницы… Чонсу знал: это всего лишь боль. Боль всегда проходит. Впрочем, его боли не было суждено пройти хоть когда-то. И речь совсем не о боли от двадцати ударов кнутом из грубой змеиной кожи. Он старался не вспоминать об этом, но временами это давалось все сложнее и сложнее. Время должно было вылечить его, обязывалось сделать это спустя десяток лет, но оно, насмехаясь кривой улыбкой с острыми клыками, обошло его, и не излечив, и не забрав с собой. Безвыходно. Мантия укрывает голые плечи, прячет его лицо. Стражам его показывать было не желательно. Они видят не глазами. Стать стражем не было мечтой Кима. Это, скорее, нужная опция для его будущего, которое, на самом деле, он так надеялся провести не тут. Не с этими людьми. Однако с церемонии и его посвящения прошло почти ровно девять лет, а с момента становления вечным надзирателем уже пять. Двенадцать лет с момента, как его нет. Минуло двенадцать лет с момента, как солнце поднялось над горизонтом, приведя за руку день, в который, Чонсу знал, он все потеряет. Он мало что запомнил с того утра, а воспоминания складывались воедино разве что отрывками, какими-то вспышками света и фразами, отдаленно связанными между собой. Его приволокли на задний двор, где всегда приводили в исполнение все наказания, руки привязали цепями, усадили на колени, старейшина объявил: сорок восемь ударов. Чонсу не мог вспомнить, что подумал на этот счет. Может быть, он мысленно пожелал больше: так умереть от болевого шока, как однажды рассказывал ему Джисок, намного реальнее. В то мгновение смысла жить дальше не находилось, этот последний луч света поблек в его темноте под закрытыми веками, пока он отдаленно слышал, как мастер Янмей ввязался в драку, пытаясь сделать всевозможное, дабы достучаться до них и донести — Ким был невинным ребенком, каким был и Джисок. Возможно, только в тот момент Гун понял, что на самом деле он был плохим мастером. Ведь к хорошим мастерам прислушиваются даже жрецы. Его же не послушал никто. Однако сорока восьми ударам не судилось опуститься на спину ведьмака: по неизвестным причинам страж, выносивший приговор, скончался прежде, чем двадцать первый удар должен был приземлиться на чужие плечи. Никто из жрецов не озвучил официально, почему тот умер, но все знали это и без чужого слова. Мальчика, который однажды полюбил чтеца, на каждом его шагу отныне и пока светит солнце, охраняла Луна. Никто так и не узнал, что побег Квак Джисока из темницы не было похищением его самого великим хранителем тел свидетелей Бан Чаном. Никто не догадался, что все было подстроено, а ложь Гуна Янмея была настолько природной и правдоподобной, что не вызвала подозрений. Он едва выжил в тот вечер от нанесенной самому себе раны в живот, когда далеко за полночь всех мастеров, наставников и старейшин на непредвиденный сбор вызвал Верховных жрец. Тогда всем и стало известно: Луна на свободе. Янмей провалился. Вся его жизнь рухнула в тот самый момент, когда он, истекая кровью, осознал, что подвел Джисока. Теперь он не мог подвести Чонсу. Чонсу, который никогда не стал прежним после секретного сообщения от мастера о том, что настоящего Квака, скорее всего, больше нет. И никогда не будет. Ким выныривает из воды неглубокой купальни из темного базальта и вдыхает на полные легкие. Холодный воздух обжигает горло в прекрасном чувстве собственной боли, которую иногда ведьмаку нравилось испытывать из собственной прихоти. Так он мог несколько минут сидеть на дне купальни и притворяться, что его тут нет. Страж умел дышать под водой — водная стихия тому поспособствовала, но он этого не делал, и Янмей, ставший парню не так наставником, как другом, наблюдающим за его благополучием после потери, с которой он знал, Чонсу не стравится, видел в этом попытки утопиться. Нагретая на солнце ткань ощущается на замученном боями и синяками теле приятно. Комната в высокой Башне, отделенной от ученических корпусов, залита заходящим солнцем. Каждый день проходит быстро, что Чонсу неизменно казалось, будто кто-то очень злой намеренно прокручивал их планету с новой силой, дабы та поскорее забывала о солнце. Трудно было об этом судить, когда он потерял свое истинное солнце еще двенадцать лет назад, а почти все в этих стенах напоминало о нем, не позволяя старой ране наконец затянуться. Ведьмак много раз думал о том, чтобы уйти. Направится куда-то без маршрута по непротоптанным дорогам в неизвестность, которую познал Джисок, но он не мог себе позволить: там, вне этих стен, не найдется ни одного напоминания о нем. Поэтому Ким оставался здесь: в клетке, которую возвел для себя собственноручно. Темный коридор окрашивается в цвет красно-серого дыхания ночи, когда служащие зажигают факелы вдоль этих пролетов, а Чонсу, накинув пониже большой, почти бесконечный капюшон, выдвигался вниз — к библиотеке. Там сегодня место его стражи. Красивый купол и стеллажи, полные секретов, которые давно перестали быть тайной: ведьмак прочел почти все книги, которые были ему доступны. Которые были не доступны — тоже. Ему нравилось читать. В этом было что-то умиротворяющее, что-то спокойное. Возможно, именно в старых летописях да ученых свитках он нашел ту частичку себя, которую потерял безвозвратно с горькой надеждой однажды снова взглянуть в ее черные глаза. — Чонсу! — негромкий, скорее тихий приятно удивленный голос покачнул звенящую тишину огней и свеч. Страж обернулся, завидев того, с кем, на самом деле, не хотел встречаться. Не хотел говорить. В принципе никак не хотел взаимодействовать, однако иногда условия заставляли. Это был мастер: молодой мастер едва ли им ставший. Любил свое дело, любил учить и вдохновлял. Чонсу он когда-то в годы их молодости тоже вдохновлял, только времена меняются и их уже нельзя откатить назад. — Здравствуй, — но тот ребенок в его душе, который никогда не получит шанса снова стать собой, тянется к этому парню с не природно странными волосами, часть которых была черной, а вторая — перламутровой. Од тепло улыбнулся, кидая взгляд на глубокое кресло их мягкой ткани с соснового дерева рядом: — Присядь. Тебе до стражи еще несколько минут, я знаю это, — его хитрость останется с ним до конца. — Мы так давно не говорили. Чонсу молчал, подумал о том, что на самом деле рад, что они давно не говорили. Он задумался, что, может, никогда больше и не хочет разговаривать с Одом. Последние лет девять точно не хочет. Делает это через силу и благодарит небеса за то, что тот, став мастером, имел вдвое, если не втрое меньше времени на дружбу. Их дружбе не судилось стать чем-то вечным, как мечтал об этом Ким как-то давно. Слишком давно. Младший приподнял брови на чужое молчание. Он был нелепо смешным и слишком простым для того, кем стал. Башня стала его религией. Чонсу ненавидел его. Скинув капюшон на плечи, страж взглянул на свет мерцающей свечи и сдался. Несколько шагов и он тихо присаживается рядом со старым другом и, откинув голову на спинку, на мгновение закрывает глаза, чтобы представить, что им все еще по семнадцать: они спустились в библиотеку перед сном, где-то с ними Хенджун со своей серой повязкой на всевидящих глазах, там между дальними стеллажами кружит Джисок, выискивая книгу, которую прежде в руках не держал. Однако рано или поздно его глаза открывались. И все развеивалось. — Как ты? — вопрос из уст младшего почему-то звучит, как издевка. Он чудесно знает, как на самом деле чувствует себя Ким, однако не упускает шанса снова спросить это, залезая так глубоко в безвозвратно изуродованную душу, будто в ней еще осталось место для их «дружбы». — Чудесно, — Чонсу, пожав плечами, почти сразу отвечает, заглядывая в темные глаза напротив. Он часто ловил себя на мысли, что, повзрослев, стал частью этой глобальной сети взрослой лжи. Он нарушил обещание, данное самому себе: он перестал быть искренним. — У нас есть пять минут, — он с фальшивой улыбкой взял песочные часы на краю стола и перевернул из, позволяя песку высыпаться и оставлять крупинки от их времени вместе. — Ты хотел поговорить о чем-то конкретном, не так ли? Младший глухо рассмеялся. Ким ловил себя на мысли, что в нем не осталось ни капли от юного Ода, в котором когда-то он не чаял души. Это был совершенно другой человек: выросший на законах, которых сам Чонсу придерживаться не собирался; тот, кто вещал правила, которые однажды его разбили; тот, кто говорил, что Башня — святой дом магии. Ким надеялся, это все сгорит дотла. — Я всегда удивлялся тому, как хорошо ты меня чувствуешь, — приветливая улыбка заставляет старшего чувствовать себя неуютно. — Никогда не привыкну в этому, однако… Да, ты прав, — мастер на секунду уткнулся носом обратно в свиток, дабы собраться с мыслями, а страж не торопил. Ему было не особо интересно. — Чонсу, ты стал каким-то другим. Ким впервые за многое время действительно захотел рассмеяться. Совсем не оттого, что ему весело, а просто потому, что чужие слова звучали страшно абсурдно. — Ты давно такой, и, возможно, поздно начинать этот разговор, — Од протягивает слоги и избегает зрительного контакта, потому что на самом деле он знал, что старший не особо-то и хотел его видеть. — Но ты изменился. Очень сильно. В тебе не осталось ничего от того Чонсу, которого я знал. Я понимаю, что последние годы были довольно неприятными: взросление, попытки понять, где тебе нужно быть, поиск своего угла и мысли о том, что все должно быть не так, но я совершенно тебя не узнаю. Ты перестал быть собой, не светишься, не пытаешься поставить всех на уши очередными милыми глупостями, ты даже не улыбаешься. — Рассмеши меня — я улыбнусь, — разводит старший руками, задорно поднимая брови. Младший ведьмак склонил голову к плечу, недолго посмотрел на него, как на безнадежного дурачка. Он всегда на него так смотрел, потому что так и было: Чонсу всегда был безнадежным дурачком, но сейчас это сильно отличалось от того, что они чувствовали раньше. — Обычно это ты всех веселил, — радость постепенно бледнеет на его лице, пока не исчезает полностью. Они остаются только вдвоем в этих бесконечных огнях. — Я скучаю по тебе, Чонсу, мне не хватает тебя. Ким искренне признавался себе, что не был готов к такому признанию со стороны младшего. Оно оказалось слишком неожиданным даже для такого очевидного человека, как Од и ведьмак неуверенно отвернулся. Зачем младший только это ляпнул, столько проблем от одной лишь фразы. Лучше бы оставил при себе. — А ты даже не говоришь ни со мной, ни с Хенджуном… Чонсу ненароком вспомнил тот августовский день, когда он избил Ода из-за дурацкой фразы, сказанной им о Джисоке. Сейчас он чувствовал тоже самое. «Дружище, но ведь ты сам виноват, что влюбился» — младший сказал это одиннадцать лет назад, а Ким помнит, как звучал его голос, как смотрели на него его глаза так четко и ясно, будто все произошло этим днем. Он много раз повторял себе, что фактически Од прав, но сколько раз бы сотен Чонсу не повторил это себе, менее больно не становилось. Попытки восстановить общения и сделать так, чтобы все было «как раньше» показались ведьмаку жалким зрелищем. Много вещей разрушили то, что поддерживало их дружбу. Каркас прохудился, сгнил и рассыпался пылью. В какой-то момент оба устали каждый день находить новую причину для того, чтобы начать разговор. И в какой-то вечер они просто не встретились; в какое-то утро не заговорили, наткнувшись друг на друга в коридоре. В какой-то момент они просто разошлись. Было время: Чонсу сильнее всего на свете боялся, что причиной, по которой их связь — та мысленная золотая нить — перестанет существовать, будет он. В мире, где им не посчастливилось родиться, страхи становились реальностью. — Только прошу тебя, не говори, что причина в том, что ты все еще что-то чувствуешь к… — Од неловко запнулся и мысленно зарядил себе по лицу с ноги: он нелепый тупица. — Кажется, я забыл его имя… — Джисок, — голос Кима даже не дрогнул, как дрогнуло сердце младшего. Все вмиг стало так ясно. — Его звали Квак Джисок. Квак Джисок. Чонсу часто повторял это имя в своих мыслях, когда закрывал глаза перед сном. Часто представлял, что на самом деле все сложилось иначе, а засыпает он в его объятьях. В Башне их бы тут же рассекретили: ведьмаки не живут с чтецами. Но нет, все это глупости, потому что они живут в домике на берегу океана. А позади джисоков сад. Там растут цветочные деревья и много клубники в июне. Люди, говорившие о том, что Чонсу прожил на свете двадцать девять лет, ошибались. Его жизнь длилась три недели жаркого августа. Последняя песчинка в часах скатилась по плавному стеклу и каплей темных чернил упала в его беспросветно черную душу. Он потерял свое солнце и с того момента ему всегда холодно. — Мне пора на стражу, — парень провел рукой по пыльному столу, поправил кожаную перчатку и, не прощаясь, медленно направился к выходу. — Чонсу, прости меня, — вдогонку выкрикнул ведьмак и сам того испугался. Ким замер. Казалось, сказанное задело в нем самый болящий клочок души, но даже не попыталось вылечить. — Спокойной ночи, Сынмин. Холод ужалил в замершей на половине вдоха груди. Сынмин. Од никогда не думал, что старший назовет его так хоть еще раз в жизни, но имя, смято брошенное через плечо, его настоящие имя, звучало, как последнее обещание запомнить, что когда-то друг для друга они были всем. Теперь они незнакомцы, поделившие всю свою жизнь на двоих. Ким утратил единственное, чем дорожил. Од получил все, о чем мечтал. Сынмин. Мастеров не гоже называть по кличкам. Эту кличку Сынмину дал Чонсу. Потому что он был странным. Теперь он стал обычным.

***

Страж успел пожалеть о том, что не послушал Янмея и напросился на еще один бой, потому как он вытянул из него все силы. Чонсу бы многое отдал прямо сейчас, чтобы просто прилечь или хотя бы присесть, дабы вздремнуть. Его единственной опцией была возможность прислониться спиной к стене и прикрыть глаза на мгновение. Руки скрещены на груди, тонкий огромный плащ, скрывающий все тело и лицо, ощущается большим летним одеялом. Еще один момент и он просто грохнется на пол, так и засыпая. Если его найдет Янмей, просто пнет ногой и с глазами размером с орех скажет ему немедленно встать, а если кто-то другой, прощай Башня. Абсолютная тишина казалась такой непостижимо мирной, что в ней не зарождались даже мысли. Призрачный треск огня и забытая грустная песнь ночной птицы. Охота на звезды и попытка поймать их в ладони. Чонсу никогда не удавалось. Звездочет бы их него вышел никудышний. — Чонсу… Страх уколол в сердце. Ким так быстро встал ровно и выпрямил руки, что огонь на факелах покачнулся. Кривые тени запрыгали по каменным стенам, а воздух превратился в огромный раскаленные сгусток тьмы. — Чонсу, помоги мне… Шепот, касающийся ушей, шел из головы. А может, и из дальнего коридора. Самым ужасным было то, что ведьмак не мог этого понять. Единственное, что он понимал, так это одно: он знал, чей это голос. Родной. Забытый. Тот голос, который он слышал в каждом своем сне, который смеялся над его шутками и тихо шептал ему о том, что все будет хорошо. Становилось ли от этого комфортнее? — нет. Совершенно нет, потому что даже когда сердце застывало, Ким понимал: человека, которому принадлежал этот голос, он больше никогда не увидит. Это был голос Джисока. — Чонсу! — звучит отчаяннее, и ведьмак несдержанно сбрасывает капюшон. Его глаза искрятся голубизной, сыпятся огнями, а этот голос снова и снова расползается по потолку эхом. Он всматривается в одну сторону, после в другую — он осматривает все, куда могли заглянуть глаза и с ужасом понимает, что никого здесь нет. Никого кроме него и этого голоса. Ему нельзя покидать место стражи до рассвета, но до рассвета несколько часов и эта мысль совершенно не греет. — Чонсу, услышь меня… Варианта, по мнению Кима, была только два: или сумасшествие все-таки его настигло, или на самом деле в этой темноте есть кое-что еще более темное, чем он может себе представить. Страж сглатывает. Его дыхание незаметно учащается. Проходит минута, во мраке залегает тишина. В мыслях остается лишь вопрос: был ли он единственным, кто слышал этот голос? Если ему почудилось, и отныне его будут мучать галлюцинации, он оставит их при себе, но это был наилучший исход, потому что если голос был реальным, то у него очень плохие новости для всех в Башне. Последняя надежда оставалась лишь на то, что все это было ненастоящим, призрачным. Несколько минут в этой тишине говорят ему о том, что все прошло, что все это было исключительно в его голове, в его фантазии, сыгравшей с ним не самую приятную шутку, однако все это рухнуло: — Чонсу, беги… И все, что он сделал, это побежал. Янмей был дежурным мастером на колокольне — месте, откуда посылается главный сигнал. Удар по колоколу — тревога. Чонсу никогда не слышал, как тот звучит и больше всего на свете хотел бы никогда не услышать, но он понятия не имел, что происходит. В случае, если все это он придумал, а кто-то заметит, что он покинул пост — наказания не избежать, но, кажется, он уже расплатился за все свои грехи. Пролет, а глаза хватаются за длинные коридор, в конца которого винтовая лестница из базальта, ведущая прямиком в колокольню и Ким срывается на бег. Плащ развивается, тормозит движения, а лицо обдает легким ветром, гуляющим по окнам чужих комнат. Сердце сбивается с ударом, теряется внутри нарастающего жара. — Мастер Янмей! — Ким видит старшего, сидящего на полу в медитации, однако глаза его открыты. Он смотрел на небо. Сегодня было ясно. Гун не удивился присутствию Чонсу, даже бровью не повел, когда поднял на него голову и уставился без вопроса. В его глазах мерцала привычная улыбка, даже когда общий вид младшего без намеков показывал мастеру: все хуже, чем он думал. — Да, — только и молвил беззаботно ответом на так и не озвученный вопрос, поднимаясь на ноги и отряхивая мантию от шара пыли. — Я тоже слышал. Страж бледнеет на глазах и Гун видит это даже в их общей темноте. Мастер дергает губой, так по-простому пожимает плечами и, поразмыслив мгновение, плавно подводящее его к смерти, легким движением снял со стены бронзовый посох, наконечник которого носил на себе древний символ ведьмаков. Зеленые глаза прищурились, глядя на то, чем кто-то должен был ударить по колоколу, дабы дать всем понять, что они в опасности. За всю его жизнь Янмей ни разу не слышал боя колоколов. Мысль о том, что однажды тем, кто ударит в него, будет именно он, казалась чем-то выходящим за грани реальности. — Этой ночью мы все умрем, — огорченно выдохнул и, улыбнувшись, с размаху ударил посохом по тяжелой поверхности гигантского колокола. Его оглушающий звон пробрался под кожу. На ней ощутилось холодное мертвое дыхание.

***

— Всех в катакомбы! — выкрикивал мастер команду другим надзирателям, выводя детей прочь из Башни. В катакомбах магии не было места: его стены блестели обсидиановой пылью, которая и блокировала любые сверхъестественные силы. Туда Луне не зайти, как бы сильно она того не хотела. Полностью защищенные туннели под землей и темноте, проложенная в них, оставит каждого внутри человеком, но спрячет от магии, которая могла навредить. Шумиха вокруг, бег, всепоглощающий страх, которым питалось то, чего они, пока что, видеть не могли. Она наблюдала, прыгала из тени в тень, ее белые глаза замечали каждый неровный бой сердец, которые сгорали в ужасе перед ее могуществом. Двенадцать лет назад она пообещала тому, кто дал ей свободу, вернуться сюда и похоронить каждый камень под грубым слоем пепла. Луна никогда не обманывала. Пламя, родившееся из холода, пробралось к их ногам из-под земли: прямо под группкой подростков вспыхнул огонь. Их крик ужалил уши, разогнал кровь и тут же заставил ее застыть. Искры цеплялись за их одежду, за каждый возможный клочок реальности, чтобы выжить, однако Чонсу, помогающий проверить, не осталось ли кого в комнатах, вовремя выскочил из-за угла. — Черт! — ругается и вмиг, не теряясь, выбрасывает руку перед собой, заставляя пламя с треском раствориться в пустоте. — Немедленно уходите отсюда! — он подгоняет их и поднимает голову в сторону коридора: где-то там за горизонтом в их бесконечную ночь проявился первый луч света. Может быть, он был его надеждой. Если бы только Луна боялась света. — Чонсу! — Ким испуганно поднимает глаза на отчаянный крик. Голубые глаза в полутьме ловят образ Хенджуна, бегущего навстречу и выглядевшего так, будто принес новости похуже происходящего. — Ты видел Сынмина? Я нигде не могу его найти. В горле пересохло. Гадкие лапы страха, что распадались на слизь, заливающей его легкие, обхватили сердце. Нет, только не Од. Чонсу мог много раз говорить о том, как сильно невзлюбил его за последние годы, но глубоко в подсознании он все еще жил моментом, где младший был его лучшим другом. Он никогда не оправится, если с ним что-то произойдет и никогда не сможет простить себе то, что их последний разговор был именно таким. — Я найду его, — его шепот в топоте и редких голосах слышен так плохо, однако младший чувствует его душой. — Спускайся с ними, я скоро буду. — Нет, я не уйду без него! — чужие руки хватаются за плечи Кима, сжимают, глядя в лицо с осознанием: в самый неожиданный момент прежний Чонсу проснулся. И когда его глаза загорались так ярко, как не горели никогда, Хенджун знал, что каким бы идиотом его муж не был, старший не даст ему умереть в огне, вспыхнувшим за их спинами. Ким скалится, отводит зрячего и быстро бросает: — Я пойду туда, поищи его на нижних этажах в Восточной Башне, — и, когда Хан уверенно кивнул, он, не думая ни мига, скидывает плащ на пол и бросается в огонь, будто его тело было вылито из стали. Кровь в его жилах закипала. Он чувствовал ее рядом, чувствовал, как она, притворившись сбитым воздухом, наблюдает за ним чужими глазами. Глазами, которые по сей день он любит больше жизни. Чонсу отдаст ей что угодно, он убьет кого угодно, он пронзит собственную грудь мечом, лишь бы она вернула ему Джисока. Огонь хватается за рукава, оставляет на нежной коже ожоги, когда страж быстро тушит его хлопком. Огонь внутри него кажется более опасным, даже когда внешний разрастается с невиданной силой и Ким вдруг осознает: он не может его потушить. Он сожжет здесь все. — Од! — громкий зов касается каждой стены, он отбивает от потолка и падает на его голову пылью; он плывет в глазах и на языке остается только новым. — Сынмин! Удар. Чонсу падает на пол, его затылок соприкасается с гранитовой кладкой, заставляя картинку перед глазам на мгновение опасно сильно потемнеть. В чувство на грани обморока его приводит хватка на воротнике темной рубашки: сильные руки вцепились в одежду, а лицо, склонившееся перед ним, напомнило ужасающую гримасу боли, через кривое зеркало искаженное в панике. — Чонсу? — Ким слышит его голос — голос Ода. Его виски покрыты испариной, темные зрачки расширились. — Я слышу ее. Она в моей голове, Чонсу, она там… Его пальцы крупно дрожат, когда, отцепившись от друга, Сынмин хватается за волосы, тянет, будто пытаясь сорвать с себя кожу и расколоть череп, в котором засел тот самый шепот, сводящий с ума и сбивающий с пути. Страж давится дымом: все темнота окрасилась в ярко-желтый, что рябит в глазах и отравляет его. — Од, — голос хрипит. — Ее нет там, она обманывает тебя, она не способна проникать в твою голову, слышишь? — размытый взгляд устремляется в его лицо и Чонсу нещадно пытается вытащить младшего из этой ловушки. — Она обманывает тебя, Од! Она хочет, чтобы ты считал, что она уже взяла контроль вверх. Черт, не позволь ей управлять тобой! Надежда возрождается внутри истерзанной огнем души, когда правый глаз ведьмака заполняется солнечным свечением, а магия внутри его тела оказывается сильнее ненастоящего голоса. — Да, вот так, — подбадривает Ким, сжимая его плечи и думая лишь о том, что счастлив, видя младшего живым, пусть потрепанным и ужаленным пожаром. Он глубоко вдыхает, чувствуя, насколько огонь вокруг силен. — Дружище, — Од заглядывает на него в ответ вопросительно. — Потуши его. Сынмин оглядывается вокруг: языки пламени ползут по стенам, обжигают камень, что не горит, и сжирают каждое их воспоминание, запечатленное в этих неровных стыках. Сила, бурлящая внутри, переворачивает каждый его орган, превращает в один единый сгусток энергии, способной разорвать его на кусочки. — Я не могу, — хрип вырывается из горла. Кислорода вокруг все меньше и меньше. — Я не могу, Чонсу, это не простой огонь! — У тебя стихия огненная, в каком смысле ты не можешь? — отчаяннее захватывает существо обоих. — Я не смогу, — тяжелый кашель режет горло, когда Ким, понимая их положение, заставляет себя встать и, перекинув руку младшего через свое плечо, вытащить его отсюда. Все вокруг, прежде переполненное людьми и детьми, отныне захвачено пожаром. Светлеющее небо снова превратилось в непроглядную черноту: дым изогнутыми полосками стал их личной грозовой тучей. Перед глазами мутнеет, ноги приводят его в холл, самое большое куполообразное помещение, откуда добраться до входа в катакомбы было легче всего. Только спустя мгновение ведьмак понял: тут почти не было огня. Лишь его свет преломлял пространство на разбитые осколки прошлого. В горле застыл ком. Глаза заслезились то ли от едкого дыма, то ли от чувства, что вспыхнуло в груди, подобно тоннам тратила. Белые волосы, беспорядочными прядями едва скрывающие лицо, покрытые большим капюшоном, что прятал во тьму. Мантия до земли — ее шелк мягкий и легкий, да каждая складка таит в себе броню, отгораживая ее носителя от света. Его кожа — засохшие негибкие цветы, покрыта желтым отблеском полевого зверобоя. Шаг — удар подошвы высоких сапог до колен, что была вылита из железа. И глаза. Белые. Чонсу не дышит. По спине бежит мороз, а на кончиках ресниц застывают слезы. Казалось, они замерзли прямо в его глазах в тот момент, потому что его дыхание, которым дышала она, было непомерно холодным. Его последняя молитва была полна безысходной надежды на то, что Джисок внутри ее контроля все еще был жив. Даже спустя столько лет. — Чонсу, — из-за спины кваковой фигуры слышится знакомый голос, но Ким не может оторвать глаз: он так безумно скучал. — Чонсу. Ведьмак мимолетно замечает позади, с другого выхода, Янмея, а рядом с ним — Хенджуна. Дыхание последнего учащено: он видит в руках стража Ода, который со смесью ужаса и разбитой боли смотрит на Джисока. Он знал, что Джисока там больше нет. Янмей выжидал. В его руках металлический бо, его славное оружие, один конец которого был острым. В глазах ни намека на улыбку. Мастер знал, что этот бой станет его последним. Белые глаза Луны медленно закрываются, а холодные ладони сбрасывают с белых волос широкий капюшон. Ее бездонный взор знает, что ищет: месть. Резкий взмах руки и злобный взгляд приземляются на Хенджуна, и его сердце застывает, когда на замену ужасу приходит быстрое понимание — он был ее целью. Металлический прут — один из элементов держателя для настенных факелов выбирается из огня быстрым движением ловких пальцев. Он стрелой спешит поразить его грудь, но что-то не позволяет. Воздух превращается в резину, когда Од скалиться: — Нет! — мгновение, и его тело рассыпается пылью, чтобы собраться из света и огня прямо перед Хенджуном за секунду до того, как прут бы проткнул его теплое бьющееся сердце. Сынмин видел в глазах любимого отрицание, граничащее с ненавистью. Зрячий хотел ударить его, хотел задушить, крича о том, что его жизнь не должна стать ценой за его собственную, однако, возможно, Хан потерял слишком много времени. Вся жизнь, проведенная плечом к плечу, зациклилась в том крошечном отрезке секунды, когда он всем телом прижался к старшему, обняв. Голову затмила только одна мысль: если Од умрет, то только с ним. И как бы сильно ведьмак не пытался выкарабкаться, понимая, что прут пройдет сквозь него прямиком в чужое тело, Хенджун бы ни за что его не отпустил. Только смерти на их пороге места не было. Она кружилась по небу, лунный серп был ее домом, но в планах не было зрячего и ведьмака. Их путь не подошел к концу. Хенджун открыл глаза. Из-за одового плеча он так четко видел того Джисока, который стал его другом двенадцать лет назад, и сердце не хотелось соглашаться с разумом, говорящим о том, что Квака нет. Он знал, что есть. Верил в это. Верил, что Луна не убила его — всего лишь заняла его тело, физическую оболочку. Хенджун знал, что чтец был сильнее ее. Потому что прут, норовящий стать причиной их со старшим смерти, замер в дюйме от сынминовой спины. В белом лунном взгляде невозможно просмотреть эмоции. Они пусты и бездонны, как высохший колодец, но Хан был готов поклясться, что видел в них сожаление. Громкий лязг металла ударил по ушам, когда ведьма отпустила прут, и он с грохотом ударился о камень. Она не убила их. Возможно, не собиралась. — Бегите, — жаркий шепот Гуна приводит зрячего в себя и он, все еще одержимо глядя в этот пустой взгляд, держа на себе старшего, выбирается из холла в сторону катакомб. Треск огня слышится вокруг. Его мертвое дыхание, сжирающее их кислород. Зеленые глаза мастера бегают от Луны к Чонсу, который так и не пошевелился. Янмей и близко не может представить, что тот испытывает, но больше всего на свете он хотел, чтобы Ким навсегда запомнил: за ее лунным ликом Джисок всегда будет жив. И он будет ждать его. Он будет верить, что Чонсу спасет его. Гун был тем, из-за кого Квак наткнулся на самое зловещее существо, которое видел мир. Отчаянность, разруха не так снаружи в спокойном мире, как внутри, в душе, что сокрушалась под штормом, заставилась юного чтеца принять решение, на которое, на самом деле, он не был готов пойти. Он не знал, что именно делает. Он пытался спасти того единственного, кто полюбил тьму внутри него. Луна усмехнулась, глядя на Кима. У Джисока была совершенно другая улыбка. — Ты так смотришь, — ее яд просачивается в воздух. — Только… на меня? Или, — его брови приподнимаются, незаметный интерес становится только больше. — Или на него? Ткнув пальцем себе в лицо, ведьма пытается найти в Чонсу ответ на свой вопрос, потому что впервые за много времени ей стало действительно интересно. Белые глаза прищуриваются, когда она смеется: — Я не знаю кто ты. Не могу понять, — доля возмущения в привычном голосе нарастает. — Он не дает мне посмотреть клочок своих воспоминаний и кажется мне, ответ на вопрос о том, кто ты такой, прячется именно там. Его туловище медленно поворачивается к Чонсу. Белые глаза с отчаянным желанием узнать эти черты бегают по волосам, щекам и торсу, пытаются ухватить хоть за что-то, чтобы заставить Джисока внутри открыться и наконец показать ей, кем был парень с голубыми глазами. И она знала один способ, что наверняка заставит чтеца сказать ей заветное имя. Метал, рассыпанный по полу, звенит, собирается воедино и льнет к ее холодным рукам, вытягиваясь и превращаясь в длинный боевой бо. Жар не пугает, а ожоги, оставленные раскаленным миг назад металлом, заживают быстрее, чем Чонсу успевает моргнуть. И он не был готов к атаке, когда, оттолкнувшись от пола, Луна двинулась на него. Из Кима был паршивый боец. Несобранный, не готовый к бою, беспомощный и разбитый. Возможно, она бы убила его, чтобы заставить Джисока показать ей. Возможно, Чонсу никогда бы не узнал, жив ли Квак, запертый внутри собственного сознания. Но этому не судилось произойти: Янмей, перевернув пространство, прыгнул на потолок и отбил ведьменский удар. Сила удара оттолкнула Луну от Чонсу, железные подошвы оставили на каменном полу царапины. Гун хмурится, закрывая младшего собой. Он знал, что должен защитить Кима. Это было его последней миссией. Он выпрямляется. Зеленый блеск сверкает из-под ресниц, Луна наблюдает за ним с темным восхищением. Мастер приветствует ее, как противника, как ведьму, как себе равную, даже если он знает, что любой их бой никогда не будет честным. Мужчина проводит кончиками пальцев по векам поперек, после опуская ладонь от виска к животу и поклоняясь. Дух повторяет движение, принимая чужие правила. Это было традиционное приветствие ведьм и ведьмаков, что часто использовалось в боях, и Янмей не хотел делать исключения, даже если Луна никогда не играет честно. — Гун Янмей… — ведьма с химерической улыбкой наматывает круги, да глаза не спускает с мастера. — Ты же понимаешь, что всему этому поспособствовал, — заметно намекает она на разруху вокруг. — Ты заняла тело невинного ребенка, Луна, — сухо бросает. — Отпусти его. — Не могу! Он ведь сам меня попросил, — простодушный смех звучит из ее уст сумасшествием. — Он хотел спасти возлюбленного, просил помощи — я помогла ему. Это был его выбор: послушать меня или уплыть на той лодке. Он сделал это ради «Чонсу», но, черт подери, кто такой «Чонсу»? — она скалится, злится, глядя в застывшее лицо мастера. — Он не дает мне посмотреть на его лицо в своей голове, не дает услышать его голос, прячет все это, будто это самое дорогое, что у него есть. А этот голубоглазый… — белый взор хватается за Кима позади Гуна, и улыбка на ее лице бледнеет. — Я не знаю, кто он. Не могу найти его в воспоминаниях. А это какое-то подозрительное совпадение, не думаешь? Джисок сильный. Он не позволит мне увидеть, пока я не заставлю его. И вмиг Чонсу понял: Джисок жив. — Я не хочу драться с тобой Янмей, я сюда пришла не убивать. Точно не тебя, — капилляры в бесцветных очах наливаются кровью, темнеют. — Поэтому просто дай мне понять, кто он и я уйду. Мне просто интересно. — Нет, — тут же отрезает и, затаив дыхание, ударяет бо о землю. Вокруг Луны выстраивается зеркальный барьер, ограничивающий ее и не позволяющий выйти. Ее разочарованный вздох слышится даже через преломленное пространство: — Ты же понимаешь, что твои трюки по сравнению с моими — фокусы? Она не видит их, мастер отрезал ее от них, выигрывая несколько коротких минут, дабы быстро усадить Кима на пол и быстро предупредить: — Чонсу, ты единственный из нас, у кого есть шанс выжить, — голубые глаза загораются паникой. — Она будет провоцировать Джисока, заставит его показать ей, кто ты и когда она поймет, она не тронет тебя. Луна никогда не убивает тех, кто искренне любит, она мстивый дух, она мстит за тех, чье сердце было разбито. Она не тронет тебя, но ты должен будешь кое-что сделать, — из-под красной мантии Гун достает недлинный ювелирно-тонкий кинжал: его лезвия блестело обсидиановыми осколками. — Это клинок богов — самое мощное оружие, когда-либо созданное. Его вылили боги, пришедшие на землю, и отдали предкам, что построили Башню на хранение. Он способен убить любое сверхъестественное существо, даже божественное. И он может убить Луну. Но… Джисок умрет вместе с ней. Сердце в груди замерло. Чонсу смотрел на старшего так долго и безнадежно, что Янмей понимал: он виноват в том, что произошло. Был виноват с самого начала. — Я вряд ли смогу ее победить, — выдох отдается в горле першением. — Она сильнее меня, сильнее кого-то угодно, но тебя она не убьет, потому что не сможет. Ты любишь Джисока, и я знаю это, но прошу тебя, — горячая рука опускается на подрагивающее плечо, — ты должен будешь сделать это, если мне не удастся. Однажды Чонсу полюбил мальчика с черными глазами с мыслью, что, может быть, ему повезет, и Джисок полюбит его в ответ, а в будущем они смогут жить в домике на берегу моря. Первая любовь — первая навсегда. Он не думал, что однажды ему придется взять в руки оружие, которое принесет смерть тому, кому безоговорочно принадлежало его сердце. Смерть наступает только единожды. У них не будет второго шанса, не будет другой жизни: если умрет чтец, умрет и Чонсу — ведьмак знал где-то на подсознании, будто они были связаны через злые куклы Вуду с того дня, как он подошел к нему на берегу реки. Может, в этом всем была его вина. Зеркала падают. Реальность плывет, собирается обратно по кусочкам, в которой, Луна знает, правит именно она. — Повторю еще раз, — ведьма ступает на шаг назад, когда Янмей проворачивает бо в своих руках и его глаза загораются ярче. — Я не хочу с тобой драться. — А я с тобой — да, — длинные волосы спадают с плеч, а губы окрашивает улыбка. В последний раз. — Разве не очевидно? Пол дрогнул от первого удара: бо Гуна встретилась с поднятой ладонью захваченного Квака — вокруг его пальцев рассыпались искры, точно от удара по кремню. Мантия мастера развеялась на подоле, точно ее подхватил несуществующий порыв ветра, когда их силы столкнулись в торнадо. Танец смерти с каждым шагом все больше становился призывом древних духов: смерть их слышала. Она шла за одним из них. Джисок сделал выпад, и острая сторона чужого оружие расколола камень под его ногами. Их глаза пересеклись: Луна не хотела убивать его, потому что все в ее естестве, включая душу Квака, кричало о том, что на свет не скоро родиться такой, как Янмей. Янмей, который был пропитан любовью в мире ненависти, от которой его тошнило. Огненный дождь сыпется по пустоте, когда их бо соприкасаются, скрепят, и ведьма отталкивает ведьмака резким рывком. Она давала ему последний шанс отступить, сдаться, сложить оружие и руки. — Ты вынуждаешь меня, — разворот и чтец отбивает удар ногой — самой железной подошвой. Гун усмехается: бесстрашно, хитро. Он был воином в броне просто учителя, которого ненавидели старшие и любили младшие. Будь у него выбор, мужчина бы выбрал умереть в бою. И да, выбор у него был. Магия пульсировала в их венах. Она вспыхивала при каждой атаке, она сверкала в глазах, она заставляла огонь вокруг их пылать ярче. Она была тем, из чего были выстроены их тела. То уходя в защиту, то снова нападая, Луна пытаясь предугадать чужие движения, сделав так, чтобы ранить ведьмака не смертельно. Его тактика была точеной, профессиональной: Гун был в своей стихии, будто был рожден с бо в руках и научился пользоваться раньше им, чем научился ходить. Они были двумя цунами, столкнувшимися вместе: мастер и бывший ученик, ступивший неверный шаг. Возможно, будь у Янмея возможность пережить ту ночь снова, он бы пошел в купол с Джисоком. Сделал бы для него больше. Сделал бы столько, сколько тот заслуживал. — Хватит играться, — шипит Гун и несколько раз ударяет бо о камень: все вокруг искрит. — В этом бою будет только один победитель. — Я не играю по правилам Башни, — шепчет ведьма и слышит, как сзади нее нарастает магическое поле. Это были слова Джисока. И Янмей помнит их так хорошо спустя столько лет. Луна выгибает спину, падая на мостик и тут же перебрасывая вес на одну руку: удар Чонсу обходит ее и встречает только воздух. Двое на одного. Ее кривая улыбка кажется Киму гримасой душевно больного. Прокрутив бо, она взглянула на обоих приглашающе, будто ждала атаки и знала, что на самом деле победитель всегда один. И это всегда она. Мантия взлетает в воздух, когда Гун совершает проворот в воздухе и приземляется за спиной Луны, когда Чонсу обходит ее спереди. Глупо было надеяться, что если их силы будут вместе, то преимущество будет на их стороне. Но страж жил надеждой, что тогда шансы увеличатся. Он не позволит Янмею погибнуть. Не ради него, не сегодня и не завтра. Не вот так. Треск огня и громкое дыхание. Все смешалось в его голове, и когда Чонсу чудом удалось выбить оружие из рук Джисока, он подумал, что теперь им удастся, а способ, как освободить чтеца будет найден. Потому что он сделает ради него все, что угодно. Однако, наверное, он забыл, кем была его противница. Тысячелетняя ведьма, что была выткана демонами из света, который обжигали их пальцы, из магии, которую еще никому не удавалось обуздать, из осколков разбитого сердца. В таком случае, возможно, у них было что-то общее. Она не хотела его убивать. Несмотря на то, что ее бо был откинут далеко назад, ее рука настойчиво протягивается вперед с широко открытой ладонью. Она, глядя в глаза Киму, выглядела так, будто звала его с собой на сторону тьмы, откуда нет дороги назад. Впрочем, страж быстро сообразил, что к чему и, задержав дыхание, быстро перегнулся назад: ведьмино бо прошло по касательной, прямо по его груди в то мгновение, когда пронзило грудь Джисока, а следом — грудь Янмея, который занес обсидиановый кинжал над ее спиной. Нет, она не хотела его убивать. Но победитель всегда остается только один. Дыра в легких Луны тут же затягивается, когда бо, пройдя на вылет, падает без дела с громким ударом о камень. Бордовые капли на красной мантии Гуна кажутся незаметными. Последним мгновением, в котором он ощущал мир, стало падение на колени: мужчина заваливается на бок и падает на спину. Боль не ощущается. Смерть забрала его быстро. И когда Луна, разбрасывая их бо по сторонам, не давая напасть, выходила из игры и закрывала глаза от чувства горечи, она безмолвно позволяла Чонсу почувствовать, как остановилось чужое сердце. Но когда страж упал рядом с его телом, когда схватил его лицо, когда надрывисто попросил его не закрывать глаза, Янмей уже его слышал. Глаза — стекляшки. Простые, карие, безжизненные, смотрели куда-то в сторону. В них не было магии и не было улыбки. Рука Кима, испачканная в его крови, скользнула под ворот мантии, нащупала твердую, лежащую по ладони рукоять кинжала. Так же, как он чувствовал, как померкла жизнь в теле мастера, Чонсу ощущал, как держа орудие в руках его магия слабеет. Луна не была на него зла, когда он напал, потому что знала: как всю жизнь мстит она, так и мстил он за последнего человека, который пытался его спасти. Горькое чувство пустоты, прежде удачно заполнившееся могуществом от чувства непобедимости, заглушило бой сердца в ушах. Она не хотела убивать. И она надеется, что ей не придется убить Чонсу. Стоило подобной мысли пробраться в разум, как в ушах тут же зазвенело: Луна не знала что это, но догадывалась. Боль Джисока она ощущает своей болью, они занимали одно и то же тело, они делили на двоих его сознание, однако она не оставляла попыток понять, почему тут клочок воспоминаний, в которых было имя «Чонсу» Квак так старательно скрывает. Она знает: он любит этого человека, а значит, чтец рано или поздно расколоется. Возможно, «рано или поздно» настало именно тогда, когда Луна победила: кинжал выпадает из руки ведьмака, и она, вывернув одну из рук, обхватывает ногами шею в удушающем захвате. И тогда последний замок на воспоминаниях Джисока, безвольно молчащего внутри, треснул. Глаза Луны сверкнули белым пламенем. С губ ее сорвался тихий вздох: это он. Ведьма знала, что ослабь она хватку, Чонсу выберется и возьмет вверх. Она позволила. Спокойно, без капли страха, потому что страж не убьет — он видит Джисока, а не ее. И когда он, зацепив нож, сжал его в ладони до побеления костяшек, прижал чужое тело к камню и схватил за шею, Луна видела в его глазах одно: страх. Ким держит крепко. Не дает двигаться, но дух даже не пытается: она безвольно лежит на земле и долго-долго смотрит, ощущая, как чтец в ее груди метается из угла в угол. Совсем не потому, что Чонсу может убить его, а потому, что Луне ничего не стоит вывернуть лезвие одним взглядом и вонзить то в чужое горло. — Это ты… — не дыша, шепчет, протягивая руку к чужому лицу. Страж дышит поверхностно, загнанно, он задыхается и бегает от руки, поднимающейся к щеке, к лицу, потерявшему всякую злобу. — Такой, — она в смятении запинается, когда холодные пальцы прикасаются к чужой пылающей скуле. — Красивый. Чонсу хочет заплакать. Сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в момент, когда он понял, что потерял Джисока и он безвозвратно ушел в место, куда ему не достаться. Сейчас было больнее: видя младшего, Ким боялся, что он все равно не сможет его вернуть. — Отпусти его, — голос постыдно дрожит. Из него ужасный воин. Глаза ведьмы грустнеют, ресницы медленно трепещут. Ресницы Квака трепетали так же, когда они лежали в лесу, под тенью могучих крон, а старший разглядывал его лицо и понимал, что влюбляется снова и снова. Он был готов умолять, был готов убить себя этим кинжалом при условии, что Луна освободит сознание юноши, но страж знал — все тщетно. — Он сделал это ради тебя, Чонсу, — улыбка, что коснулась губ Луны, была так похожа на улыбку, которой улыбался Джисок в те разы, когда понимал, что Ким абсолютно безнадежен. — Сделай это, — брови хмурит, тихо шепча без капли сожаления. — Положи край его мучениям. Белые глаза падают на нож в дрожащих руках и ее ладонь, скользнув кончиками пальцев по линии челюсти, падает на живот. Она выглядела так, будто умирать не страшно. Кинжал убьет ее, он способен убить то, что считается бессмертным, и Чонсу заставлял себя, повторял, что должен, что эту задачу положил на него Янмей, отдав за это свою жизнь. Он должен соврать себе и сказать, что хочет убить того, кто безвольно лежал под ним на холодном камне. Он обязан соврать себе. Но однажды они пообещали друг другу быть искренними. Кинжал рывком опустился вниз. Луна закрыла глаза, медленно выдохнула. Вниз по туловищу пробежались мурашки, когда лезвия погрузилось в щель пола, ранее пробитой Янмеем, прямо около с ее головы. В сантиметрах. Она знала, что конец будет таким. Горячие слезы, скатывающиеся по раскаленным алым щекам, приземляются на чужую грудь. Впитываются в одежду. Голубые глаза гаснут. Из-под морского света проступает истина. — Вам нужно многое обсудить с ним, — дергает щекой и, коротко усмехнувшись, заканчивает: — До встречи, мой милый Чонсу. Глаза ее закатились, выдох, сорвавшийся с бледных уст, отразился в воздухе паром, а за миг все, что видел Чонсу, была проявившаяся в бездонных глазах темная радужка. Крупная дрожь охватила тело, точно болезненный озноб. — Джисок? — всхлип громко остается на кимовых губах, когда он зарывается в его белые волосы и трясет. — Джисок! Его взгляд мутный, расплывчатый. Чтец теряется в его голосе и, медленно моргнув, проваливается в темноту.

***

В деревянном домике, обвитом туманом лесистых гор, что выходил грязным стеклянным окном с давно опавшей листвой снаружи, к обрыву, горел камин. Теплый треск огня вызывал у Чонсу не самые приятные чувства. Воспоминания терзали не успевшие покрыться коркой раны, раздирали их глубже. Закрывая веки, ведьмак снова видел это: стеклянные глаза Янмея, тонкая кровавая линия от уголка его губ. Прошло два дня, он не спал ни разу за это время, потому что страшился: ему казалось, если он уснет, все это повторится, пусть уже не наяву. Тяжелая дверь, несколько перекосившись, открылась с будоражащим скрипом. Янтарные, красные от усталости и пережитого глаза из-под ресниц взглянули на вошедшего. В то же время Од, лицо которого было прикрыто темной тканью, посмотрел в сторону крохотной кровати, стоящей в дальнем углу, где-то за камином, где висели на сушке травы. Там спал Джисок. Беспокойно. Он метался во сне и шептал то, чего никто из них понять не мог. Сынмин повторял, что Квак с большой вероятностью попросту сошел с ума и даже если он проснется собой, «Джисоком» он уже не будет. Чонсу просил его замолчать и делать свою работу. Хенджун в такие моменты молчал. Он больше не знал, на чью сторону ему вставать: на сторону мужа, которого он, несмотря ни на что, любил, или на сторону лучшего друга, жизнь которого получила шанс быть исцеленной с возвращением мальчика с черными глазами. Младший ведьмак устало сбрасывает маску. Тяжелые шаги проседают в половицах тонким скрипом. В этом домике мало света: лишь от окошка, скучающе смотрящего на обрыв. Это было тайное логово ведьмы Манахан, которая, отправившись с другими мастерами, в частности, со своим супругом в город искать укрытия у колонии ведьм на юге, позволила им занять это место. Она была одной из немногих, одной из единиц, кто знал, что Луна, устроив разруху и уничтожив их дом, не ушла, а спряталась внутри юноши, который, не открывая глаз, спал уже вторые сутки. За это время произошло многое. Ссоры, конфликты, попытки решить то, что, казалось, было нерешаемым. Башня разрушена. Обожженные огнем камни, разбросанные кирпичики, сломанные колонны. Выжженное поле, когда-то ставшее местом, где те, кого все считали изгоями, смогли найти пристанище. Сотни детей потеряли шанс стать тем, к чему стремились. Их жизни были обломаны в самом начале, они испепелились и впитались в воздух запахом едкого дыма. Верховные мастера старались быстро взять все в свои руки. Отдали приказы. Распределили всех по группах. Верховный жрец был мертв — никто не сомневался, что это было дело рук Луны. По какой-то причине она позаботилась о том, чтобы никто не распорядился построить Башню снова. Выход из, казалось бы, безвыходной ситуации оказался посланцем: мужчина в длинном рваном плаще оказался жрецом клана ведьмаков, который, ощутив выпущенный в сигнал о помощи, понял, что дела их нехороши. Оказалось, сигнал послал Янмей. Один из немногих погибших. Чонсу похоронил его сам. Без лишних. Просто пожелал, чтобы все отвязались, отстали и дали ему попрощаться с последним другом. Он не знал, как попросить у старшего прощения за то, что он подвел. Убить Луну не удалось. Она спала в мальчишке с черными глазами, который спал в домике на горе, куда сам Ким его и отнес. Часть детей удалось отправить в клан, другую — в город с мастерами. Они присмотрят за младшими, старшие помогут. Все они были могущественными. Однако больше их ничего не связывало. Возможно, кто-то из них, наконец, ощутит свободу. Од взглянул на Чонсу: его лицо было в тени, тело пряталось в глубине старого плетеного кресла; он ужасно хотел спать и младший это видел. Они поссорились. Опять. Кажется, это был тот момент, когда обратного пути из этой пропасти не было. Кто из них упал — неизвестно. Скорее всего, оба. Потому что они всегда все делают вместе. Это стало одовым проклятием. — Где Хенджун? — младший, прокашлявшись, спросил. Ким коротко отвел взгляд, задумавшись. С Ханом они тоже поссорились. Сынмин утверждал, что Джисока нужно убить, пока он спит и неопасен, а магический кинжал все еще у них, ведь старший отдал его ему со словами, что он никогда не возьмет его в руки вновь. Зрячий в то время оставался непреклонным, повторяя, что, кажется, Од забыл, что Квак когда-то был их другом, а сейчас изменилось немногое, а то, что творил он, на самом деле творила Луна. Знали об этом все. Признавать хотели не все. Стоило старшему попытаться отстоять свою точку зрения, его тут же осадили: Хенджун, отдавшись злости, ударил мужа по покрасневшей от ярости щеке, что в следующий миг вспыхнула ярче отпечатком его ладони. «Остынь» — прошипел он тогда в его лицо и выбежал из домика куда-то в лес. Потому что самому нужно было остыть. Чонсу никогда не нравились их отношения. Он с самого начала считал, что они были несовместимыми: младший слишком добрый и покладистый, а старший слишком вспыльчивый и лишь изредка спокойный. Еще глупее все стало выглядеть, когда они решили пожениться несколько лет назад. Конечно, в Башне запрещались любые связи, включая женитьбу, если в последствии у пары не могло быть детей, но Хан был зрячим — вряд ли бы нашелся тот, кто пошел бы ему наперекор. Ким знал, что Хенджуну с ним плохо. Нелепо было, но сам Хенджун тоже это знал. Он просто хватался за те мгновение, когда с Сынмином было правда хорошо. — В лесу, — Ким, сглотнув, негромко ответил. Од покачал головой. Он чувствовал, как тяжело становилось сидеть в компании друг друга. Он не мог четко понять, когда все пошло под откос. — Я пойду поищу его, — почесав нос, ведьмак бросил короткий взгляд на пробормотавшего что-то во сне Квака и быстро покинул домик, оставляя Чонсу снова одного. Ким закивал в пустоту. Медленно, отрешенно. Голову изнутри заполнила пустота, что-то близкое к сонливости. В горле сухо, а на душе горько. Все, о чем он мечтал это увидеть Джисока снова. Любой ценой. Цена оплачена и она оказалась невероятно высокой. Погружаясь в мысли снова и снова, парень не задумался, когда просто откинул голову на спинку кресла и беззаботно прикрыл глаза, чтобы перезагрузиться и собраться, однако что-то вышло из-под его контроля, и темнота под веками оказалась слишком приятной, а треск огня слишком убаюкивающим. Он не заметил, как уснул. — Чонсу! — громкий вскрик разрезал его сознание надвое и заставил испуганно подпрыгнуть и вцепиться руками в подлокотники. Од, склонившийся над ним, выглядел так, будто выбежал из пожара. — Из тебя, черт подери, отменный страж! — ведьмак бросил взгляд на угол. Кровать пуста. Джисока нет. — Страж года, что б тебя! Ким чертыхнулся, вверх по рукам пробежались мурашки, когда глаза быстро оглядели хижину. Он слабо соображал спросонья, но четко понимал, что дело худо и если чтец правда не в себе, то он может быть опасным в первую очередь для себя. Пытаясь понять, что им делать, ведьмак в первую очередь подумал о том, что им нужно прочесать окрестности, ведь времени прошло не так много, максимум минут десять, а значит, Кваку бы не удалось уйти далеко. Однако тут его глаза заметили фигуру сквозь забрызганное окно, и сердце провалилось в бездну. Джисок стоял на самом краю обрыва. Дыхание перехватывает. Чонсу, даже не слыша, что ему говорят младшие, бросается на улицу. Жмурясь от света, он продолжает бежать навстречу, потому что не знает, что у Квака на уме и это пугает больше, чем должно. — Джисок! — громкий зов вырывается из горла и пугает сидящих на верхушках деревьев птиц. Он полон отчаяния и боли, так же, как и черные глаза, засмотревшиеся на Кима через плечо. Влажные, красные от слез и опухшие. В горле застывает ком, когда губы младшего искривляются в боли, а он, последний раз задержав взгляд на ведьмаке, ступает шаг вперед. Его тело подхватывает ветер. — Нет! — Чонсу, стой! — во все горло кричит Хенджун, но вряд это смогло бы его остановить: страж с разбегу прыгнул с обрыва, ломая реальность и сквозь утренний туман пытаясь разглядеть фигуру чтеца. Он не думал, прежде, чем прыгать. Он делал так всегда. Они так и познакомились. Это было их судьбой. В самом низу скалы была речка, плывущая по каменным порогам. Несколько десятков метров — приземление означало стопроцентную мгновенную смерть. И когда Чонсу летел вниз, он лишь надеялся, что сможет поймать его раньше. Сердце бьется со скоростью падения, ветер бьет в лицо, кусает холодом, и Ким через силу открывает глаза, чтобы почувствовать, как он умирает и воскресает снова: на него вверх смотрели чужие глаза и весь мир взрывался. Он схватил его за руку, чувствуя, как Джисок пытается вырваться. Но Чонсу держал. Так крепко, как не смог удержать в прошлом. До земли оставались считанные метры, считанные доли секунд, когда ведьмаку удалось прижать младшего к себе, а глаза его загорелись синим пламенем. Ему удалось задержать их в воздухе в нескольких сантиметрах от влажных гладких камней. — Отпусти! — чувство страха распирает грудь изнутри, когда Квак изо всех сил пытается вырваться, выпутаться из крепких объятий, скрещенных на его лопатках, однако хватка Чонсу оказывается невероятно крепкой. — Еще чего! — обиженно выкрикивает в ответ, быстро взлетая вверх. Джисок не оставляет попыток, брыкается, почти готов кусаться, но вряд ли это поможет. Он хорошо помнит момент, когда Ким леветировал впервые. В душе зарождается надежда на то, что он все-таки, потеряв контроль, отпустит его, чтобы взлететь самому. Он не подумал о том, что за двенадцать лет страж смог хорошо отточить все свои навыки. — Чонсу, пусти меня! — старший слышит, как чужой голос ломается в плаче, как сильно он дрожит. Нет. Он больше никогда его не отпустит. Поднявшись над обрывом, на краю которого стояли зрячий и мастер, Чонсу, не рассчитав, получает от Квака прямо по лицу и они нелепо падают в разные стороны на густую летнюю траву. Ким шипит, ударяясь головой, что знатно страдает последние дни и, быстро открывая глаза, видит, как чтец, пытаясь закончить начатое, ползет к краю. Как бы больно не было, Ким вставал на ноги и снова бежал за ним, тут же хватая за ноги и оттаскивая подальше от обрыва. Миг — страж переворачивает парня на спину и прижимает его руки к земле, грубо повторяя: — Ты мог погибнуть, идиот! — Пусти! Меня! — Джисок, переходя к крайним мерам, пинает старшего коленом прямо в живот. Если драке быть, то нападать он будет первым. Однако никакая атака не оказалась достаточной, чтобы тот отпустил. И Квак оказался в ловушке. Разумеется, он знал, что мог погибнуть. Страшно было произнести в голос, что это было его главным намерением. Чтец забыл, кажется, о том, что старший никогда особо слабым не был, а теперь, повзрослев и возмужав, он автоматически становился для Джисока непобедимым. Однажды он уже сдался. Это привело к страшным последствиям, которые уничтожили его изнутри, но сквозь мучительные попытки оборвать свою жизнь, Луна всегда его спасала. Он знал, что даже спрыгни он с обрыва и получи травмы, несовместимые с жизнью, она снова его спасет, но надежда всегда оставалась где-то внутри. Однако рядом снова был Чонсу. Это решало слишком многое. Старший никогда не позволит ему навредить себе. Поэтому он сдался. Снова. Да на этот раз — в его руки. Громкий крик отчаяния вырвался из горла, застревая в нем шипами прямиком в небо. Слезы брызнули из глаз, и он впервые в жизни ощутил себя столь жалким и разбитым. Все замкнулось в нем: разрушение Башни, смерть Янмея, момент, когда он позволит Луне взглянуть на самый светлый кусочек из воспоминаний. Ему было страшно, что она заразит и его тьмой, с которой ему не справится. И, возможно, все, в чем он нуждался, был Чонсу. Все эти годы. Боль, которая сонным параличом сковывала его в момент, когда Ким заключил его в свои огромные объятья, не утихла, но впервые за двенадцать лет Джисок ощутил себя в безопасности, даже когда ведьма все еще была в его голове. Все, чего он хотел — умереть. И, может быть, жизнь по клочкам возвращалась к нему, когда руки старшего зарывались в его волосы, и сжимали до хруста костей. Джисок скучал. Чонсу был единственным существующим лекарством его неизлечимой болезни.

***

Закат был знаком одного: прошлое отдаляется от него все дальше, не позволяя вернуться назад. Двери за спиной закрываются ценой открытия тех, что впереди. — Ты справишься? — Хенджун робко обнимает за плечи: в каждом его движение была нежность, которой в этом мире не хватало. — Да, — Чонсу, подумав, кивнул. — Я справлюсь. Глаза зрячего многозначительно взглянули на Ода, который, помявшись, только нахмурился, проговаривая: — Мы пойдем в город, может быть, оттуда на север к кланам последних зрячих, откуда родители Хенджуна. Прошу тебя, если что-то случится, и ты будешь в опасности, подавай сигнал — мы придем. Не пытайся вытащить все самостоятельно, ладно? Чонсу пождал губы. Даже если бы он пообещал, то не смог бы быть уверенным, что придержется слов, да и младшие знали об этом не меньше. Он как был упертым и самоуверенным, так и остался — ничего с годами не менялось. — Я хочу попрощаться с ним, — затаив на миг дыхание, признается Хан. Ким на него поднимает удивленный взгляд, однако Хенджун тут же мило склоняет голову к плечу, обходя его и, приоткрыв дверь, ступает внутрь. Тут теплее, чем за границами этого крохотного мира в июльский вечер. Зрячий, держа ремень кожаной сумки на плече, засмотрелся на огонь. Напротив него, рядом с камином, на голом полу сидел Джисок. Его колени были прижаты к туловищу, ладони грелись над пламенем. За прошедшие часы ему стало лучше, пусть и немного. — Хэй, — тихо, почти шепотом позвал Хенджун и на минутку присел рядом со старым другом. Черные глаза взглянули на него быстро, почти неощутимо, тут же возвращаясь в огонь. Младший понимал его, чувствовал. Видел. — Как ты? Квак медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Он не мог подобрать того слова, которое бы описало все его чувства в полной мере, да и, казалось, такого слова не существует ни на одном языке. — Плохо, — поэтому он ответил чем-то примитивным. Грустная улыбка призрачно коснулась пересохших хановых губ, когда он, наклонив голову, заглянул в его лицо. Темные длинные пряди скатились с плеч. Джисок всегда восхищался его волосами. — Я хочу, чтобы ты знал, что все, что я чувствую, глядя на тебя и зная, что ты тут — это радость. Знаешь, не то желание смеяться и прыгать от счастья, а радость — размеренная, ностальгическая. Не смотря ни на что, — Квак обернулся к нему с кривой улыбкой, последним кусочком света, который остался из всех разбитых надежд. — Я скучал по тебе. — Я по тебе тоже, — редко говоря о чувствах, чтецу больше всего хотелось говорить именно о них. На его напряженное, болящее после всего плечо, опустилась чужая ладонь, поглаживая. Джисок давно не видел его глаз, и помнил его лицо под сероватой повязкой, спасающей от слепоты. Кажется, теперь младший в порядке. — Нам с Одом нужно идти, — с долей тихой грусти заканчивает. — Но мы еще встретимся. Обязательно встретимся. — Хочется надеяться, — кивает парень несколько раз, опуская глаза в пол. Хенджун будет надеяться. Каждый миг своей жизни. Пользуясь своим последним моментом, зрячий тепло улыбается и, потянувшись к старшему, крепко его обнимает. Он правда скучал. Без него дом опустел. Разговор остался эхом в джисоковой голове, чувством приятности на языке и теплом на теле после чужих объятий. Его давно никто не обнимал. С ним давно никто не говорил. Теперь разговаривать было непривычно. Теперь быть собой было не привычно. Пользоваться собственным телом было непривычно. Распахнувшаяся дверь впустила внутрь скромной обители насыщенный запах ночи и росы, а еще ветер, что покачнул разгоревшееся пламя в камине. За окном тишина. Только песня сверчков, кузнечиков и бой сердца, которое услышало, как отчаянно и нервно бьется чужое. Джисок не хотел, чтобы Чонсу говорил с ним. Не хотел, чтобы он произносил хоть слово. Вовсе не потому, что он злился или был обижен, а скорее потому, что их последний разговор остался в душе осадком предательства. Парень не мог отделаться от чувства, что он предал его. На деле, это и разговором толком не назовешь, но Квак хорошо его запомнил. Иногда слова Кима звучали в его голове. Иногда он повторял их самими губами, когда Луна решела отдохнуть, а он просыпался, блуждая по земле без цели и желания открывать глаза. «Почему ты не соврал?!». За прошедшие двенадцать лет чтец тоже много раз задал себе этот же вопрос. Он хотел посмотреть на старшего, хотел обернуться, взглянуть глазами, полными слез, на его лицо. Он сильно повзрослел. Потерял все подростковые черты, в которые Джисок, потеряв голову, влюбился, однако это ни на минуту не сделало его менее прекрасным. Он возмужал, окреп, вырос еще больше, хотя и так по мнению чтеца был огромным по сравнению с ним. Парень задумывался, думал ли Чонсу так же о нем? Смотрел ли ему в затылок прямо сейчас, прокручивая в голове мысли о том, что Джисок вырос, что стал выше, мускулистее? Теперь их разница в росте не была настолько существенной. Может, Ким думает, что младший несмотря ни на что останется для него крохотным? Джисок хотел, чтобы он так думал. Он боялся, что Чонсу ненавидит его. Ведь он убил Янмея. Стул у стены скрипнул. Их тишина натягивалась с пугающим треском: она порвется и с обратной силой хлестнет по лицу. В ней было страшно дышать, страшно двигаться. Неловкость затмила весь разум, и Квак желал просто исчезнуть. — Я скучал по тебе. Голос стража дрогнул. Чтец закрыл глаза. Сердце сжалось до размеров горошины. — Нет, — отрезал, вызывая у старшего непомерное удивление. — Да, — уставившись хмуро в чужой затылок, возмутился. — Нет, — Джисок на мгновение обернулся: лицо Чонсу было невероятно обиженным, однако младший не остановился: — ты скучал не по мне. Не по этому мне, — он обвел свой силуэт руками и вернул ему такой же обиженный взгляд. Ким сжал челюсть, надув губы. Со стороны они выглядели очень комично и трагично. Ведьмак хотел возмутиться снова, хотел сказать ему, что является самым глупый человек на свете, раз не позволяет ему признаться в том, что он хранил в себе под замком двенадцать лет. Он любит его до сих пор, спустя все эти годы, и Чонсу лучше сдерет с себя кожу, чем позволит Кваку считать, что теперь между ними ничего нет. Мысли из головы исчезают, когда старший осознает, как сильно ему может прилететь за следующий вопрос. Потому что он знает Джисока. И знает, что Джисок разозлится. — Луна сказала, что ты пошел на сделку с ней ради меня. Что это значит? Сердце уходит в пятки. Чтец ненавидит и Чонсу, и Луну. — Иногда она чересчур много болтает, забудь. — Не забуду, — Ким наклоняется, упираясь локтями в колени, и прожигает в его спине дыру. — Скажи мне, что она имела в виду, я же не отстану. Конечно, не отстанет, иначе бы Квак его не полюбил, и все бы не сложилось так, как сложилось. — Она имела в виду то, что сказала, — грубо выплевывает и нервно потирает ткань широких штанов. Он не хотел этого говорить, не хотел признаваться. Ему казалось, время искренностей между ними закончилось и теперь старший не чувствует к нему ничего, кроме отвращения и желания убить. Зачем он только спас его на обрыве… — Она сказала, они забьют тебя до смерти, а потом убьют Ода и Хенджуна, а в конце и мастера Янмея и… — он запнулся. Поперек горла застрял режущих комок слез и его губы дрогнули. Ладони спешно закрыли лицо. Страшно. Стыдно и невероятно страшно. Он убил Янмея. — Эй… — Чонсу испуганно поднялся, присел на колени рядом, обвив чужие плечи. Он уронил джисокову голову на свое плечо, и ласково провел по волосам. Он не мог позволить ему снова чувствовать вину, с которой, Ким знал, младший не справится. — Это был не ты, Джисок. Слышишь? Ты не убивал его. Прошу, не думай об этом. Ты не делал этого. — Он спас меня, — всхлипом коснулось губ. Чонсу не понял его, нахмурившись. — Он вытащил меня оттуда, защитил в ту ночь. Старший ласково отстранил чтеца от себя, заглянул в его беспросветные влажные глаза. Они были такими же красивыми, как и в момент их последней встречи. — Меня похитил не Чан, — неотрывно смотря в янтарные глаза, полные непонимания и горя, Джисок впервые произнес правду вслух. — Янмей вывел меня из темниц, подстроил все, провел в купол — в ту самую безжизненную башню, а Луна была там заточена. Он взял с меня слово, что я не стану ее слушать, но она сказала, что они убьют тебя, Чонсу я не мог позволить этого, не смог бы жить дальше, зная, что ты погиб из-за меня… Слова так быстро и неконтролируемо лились с его губ, что Ким все больше пугался того, что Джисоку станет только хуже. Каждый слог звучал болью, которая превратилась в опухоль в его сердце, норовящую лопнуть и навсегда убить его. Если бы он только мог умереть. Прижимая младшего к себе в попытке утешить, Ким понимал, что никогда не станет прежним. Все это время он жил в заблуждении, считая, что его возлюбленному удалось избежать стирания памяти с помощью старого друга. Загадка, застрявшая в голове, раскрылась: Луна сыграла в ней ключевую роль. Она не соврала мальчику-чтецу, что нес на себе бремя, которого нести не должен был. Они бы убили Чонсу, если бы она не убила стража, исполняющего приговор. Это бы запустило цепочку смертей, его кончина стала бы проклятьем Башни, которое бы никогда не оставило никого, кто обитал внутри. И, возможно, Джисок правда считал, что цена, им оплаченная, не была такой высокой, какой ее считали другие. — Мне нужно… — он аккуратно отталкивает старшего, не открывая глаз и, глубоко вдыхая, бегло заканчивает: — Подышать. Голова кружится, когда он, отвернувшись, спешит подняться с пола, дабы выйти на улицу. Чонсу боится, что на самом деле Джисоку ничего не стоит надурить его и снова сбежать, чтобы сделать с собой что-то такое же ужасное, как прыжок со скалы. Эта мысль так агрессивно ударяет по вискам, что страж поднимается на ноги столь быстро, что его колено нелепо хрустит. Он спешит схватить младшего за запястье, задержать его, даже если он посмотрит на него укоризненно. — Чонсу, правда, мне нужно выйти, — Квак быстро стирает с лица дорожки слез, уставившись на старшего. — Тогда я пойду с тобой, — настаивает. Джисок панически быстро пытается придумать отмазку: — А если мне нужно сходить в туалет? — Врешь, — выгнув бровь, хитрует. — Ты хочешь сбежать. Опять. Желваки на лице чтеца заиграли. Он был бы рад послушать, с каких пор Ким проявлял способности к силе зрячих. Тяжелый, почти безысходный вздох вырвался из легких. Джисок отпускает ту часть эмоций, что заставляла его теряться, трястись в ужасе и снова и снова бросаться в слезы, которые отныне жили сами по себе. Чонсу ступает шаг вперед. Расстояние между ними сокращается. Младший чувствует тепло его тела. — Не уходи, — жаркий шепот отзывается мурашками. — Не оставляй меня, пожалуйста. Я так скучал по тебе. Черный взгляд опускается в пол, худые щеки краснеют. Джисоково запястье все еще заключено в кольцо его нежных пальцев. И Чонсу ступает последний шаг — между ними не остается ни сантиметра, когда Квак удивленно поднимает голову, чтобы неловко отстранится, однако этим движением нагло пользуются: старший тут же припадает к его манящим губам. Так, как раньше. Джисок безвозвратно распадается на мельчайшие осколки, в каждом из которых он найдет отражение Чонсу внутри себя. Потому что он жил там, жил в его сердце и это никогда не изменится. Он должен был оттолкнуть его, пусть робко, пусть злостно, но оттолкнуть. Должен был дать понять, что теперь он одержим и Ким не найдет с ним по пути ничего хорошего. Но ведь старший бы не послушал. Разве он слушает хоть кого-то? Губы чтеца такие же сладкие, какими были годы назад. Мягкие, с неглубокими трещинками от холода, сквозь который он шел, забываясь; податливые, какими были в их ночь; пьянящие, делающие из Чонсу зависимого. Его талия такая же тонкая, аккуратная, и Ким кладет на нее дрожащие ладони, чувствуя, как под чужой сорочкой разбегаются табуны холодных мурашек. А плечи ведьмака все такие же широкие и Джисок проводит по ним ладонями, прямиком вверх к шее, слабо царапая нежную теплую кожу и зарываясь в отросшие смоляные волосы. Подаваясь навстречу и привставая на носочки, Квак забывал обо всем. В тот момент ему больше всего на свете хотелось жить, дабы повторить этот момент, каждый из которых будет ощущаться, как первый. Они больше не подростки, любовь которых — страшное нарушение закона, и это больше не их первый нелепый поцелуй, полный смеха и неловкости. И они не виделись двенадцать лет, никто из них не знал, где другой; одного из них захватила депрессия, а второго темный дух древней ведьмы. Но ничто не заставит из любовь ослабнуть. Джисок помнит его. Он продал свою душу, чтобы помнить его. Они медленно отстраняются с тихим причмокиванием. Дыхание обжигает подбородок. Мир сложился запутанным оригами до размера этого дома, и Вселенная закончилась на этой звездной ночи. Чонсу никогда его не отпустит. — Не уходи, — старший боязливо кладет ладонь на чужую щеку, будто если он коснется — чтец растает в воздухе. Темные глаза смотрят на него с улыбкой, но Ким видит в них грусть, тоску, то, что, возможно, теперь будет с ним навсегда. — Ты такой красивый, — его нервный смешок контрастирует со слезинками, дрожащими в уголках глаз — диамантами в личной коллекции Джисока. — Замолчи, — шепотом обрывает, быстро стирая влажную дорожку, блестящую на бледном свете огня. Он никогда не позволит ему грустить. Точно не из-за него. — Джисок, ты нужен мне, — Ким бегает взглядом по его лицу, запоминает, оставляет в памяти этот момент, потому что боится, что если Квак правда уйдет, их следующая встреча случится не скоро. Младший молчит. Его тишина была отрезвляющей, холодной, пугающей. Ведьмак не переживет, если он исчезнет из его жизни без надежды на возвращение, пускай он знает, что будет ждать его всегда. — Обстоятельства сложились так, что я в своей жизни больше не хозяин, — чтец тяжело сглатывает. — За эти года Луна только раз дала мне побыть собой и то только по причине того, что она пыталась вытащить из меня твой образ. Я не дал ей этого сделать, — он медленно мотает головой, зная, что теперь она знает, как выглядит Чонсу и теперь он тоже может быть в опасности. — Я провел с ней уже двенадцать лет, но я все еще очень плохо представляю себе, что она такое, но я знаю, что с ней можно договориться. Мне не удастся, потому что я уже заключил с ней одну сделку — других не могу. Но… — парень замялся, отведя скромно взгляд в сторону. — Но ты можешь. Просто попросить. Мы сможем видеться раз в какое-то время, которое выберет она. — Да, — Чонсу соглашается так быстро, что сам тому удивляется. Он не хотела думать. Он просто хотел, чтобы Джисок был рядом. — Тогда тебе стоит с ней поговорить, — неуверенно закусив губу, Квак ступает шаг назад и в следующий миг медленно прикрывает глаза. Чонсу затаивает дыхание, когда веки младшего резко открываются, а его радужка цвета ночного неба полностью растворяется в белизне. — Здравствуй снова, — Луна резко наклоняет голову к плечу, будто в ее шее не было ни позвонка и химерически лыбится. Ким сжимает челюсти. Ее хотелось выдавить из младшего, ее хотелось запытать до смерти, с ней хотелось сделать все, что она сделала со своими жертвами. — Что, будешь и дальше на меня дуться? — ворчит, скрещивая руки на груди и глядя на ведьмака с напыщенностью. — Нужно поговорить, — через силу выдавливает, не думая, что это окажется так сложно. — Хочу заключить сделку. — Удивляешь, — мотает она головой. — Но так уж и быть, я совру, если скажу, что не подслушивала вас, ведь знаешь, я живу прямо в его теле, и его уши — мои уши, и его губы — мои губы… — хитрый белый взгляд заглядывает на Кима хищно, когда ее пальцы проводят по губам Джисока. — Хорошо целуешься, милый. — Еще раз назовешь меня милым — я верну тот кинжал и всажу тебе его в глотку. Улыбка ведьмы становится лишь шире. — Опасно-милый ведьмак. Что же, мы подружимся, — она видит в глазах Чонсу несогласие, полное отрицание, однако она всегда все знает наперед. — Хочешь видеться с Джисоком — хорошо. Взамен я попрошу только спокойствия: ты не будешь мешать мне делать то, что я хочу, не будешь препятствовать мне и преследовать. Там, где буду я — не будет и твоего следа. — Идет, — недолго помолчав, соглашается. — Чудесно! Тогда вы сможете проводить вместе десять дней раз в сто лет. Краски исчезли с лица стража. Его глаза потемнели от злости, что волной накатила и норовила взорваться здесь абсолютно все. — Ты сумасшедшая?! — прикрикнул. — Десять дней? Раз в сто лет? Да я убью тебя в первый же десяток, и ты нигде не сможешь от меня спрятаться! Луна разочарованно закатила глаза: — И чего же ты хочешь? — Минимум раз в десять лет! — Многовато ты хочешь, — лениво тянет, закатив глаза. — Не забывай, я здесь та, кто командует. Джисок сказал верно: решать буду я, ты же — заложник ситуации. Если хочешь хоть иногда держать его в своих руках и видеть его прекрасные глазки, будешь слушаться меня. Семь дней раз в семьдесят лет. — Раз в двадцать. — Шестьдесят. — Тридцать. — Сто двадцать. Ким поджал губы, сдерживая ярость. — Пятьдесят, — быстро проводит по лицу рукой и молиться, чтобы ставка была последней. Луна мило пожимает плечами: — Идет. Пять дней раз в пятьдесят лет. — Десять дней. — Пять, ведьмак, торги закончились, — ведьма хлопает в ладоши, будто Джисок был товаром на аукционе, который продали по невероятной цене главному ценителю искусства. — Вы провели вместе уже два дня, три дня еще у вас есть. Договоритесь, где встретитесь в следующий раз и пятьдесят лет за мной, — выгибая бровь, Луна гордо смотрела на то, как Ким угасал. — Пора тебе попробовать на вкус бессмертие, Чонсу. Пять дней. Раз в пятьдесят лет.