Разрешите Вас поцеловать

Тишина в госпитале была редкой гостьей. Но сейчас, когда за палаткой слышался только приглушённый шум далёких разрывов, она наполняла пространство почти осязаемо. В этой тишине каждый шорох, каждый вздох казался громче, придавая происходящему напряжённость. Эльвира сидела у кровати Доминика, вглядываясь в его спящее лицо. Его черты были осунувшимися, но даже во сне сохраняли ту самую твёрдость, которая так запомнилась ей. Её пальцы едва заметно сжимали край простыни — жест, который она не осознавала, но который выдавал её волнение. Она вспоминала ту ночь, когда его привезли — кровь, бледность, его едва слышный голос. Воспоминания были такими яркими, что казалось, они происходят заново. Сердце тогда сжалось от страха, который был неожиданным и слишком сильным. Она не должна была так реагировать — не на солдата, не на пациента. Но тревога, когда его забирали в операционную, и то болезненное ожидание, которое растянулось на часы, оставили свой след. Теперь, когда он был вне опасности, страх сменился странным, тёплым беспокойством — заботой, которая не должна была быть настолько личной. И всё же она не могла уйти — ей нужно было видеть, как он дышит, как понемногу возвращается к жизни. За этими ощущениями скрывалось что-то, что она пока не решалась понять. — Вы так часто сидите у меня, что я начинаю думать, что вам просто нравится моё общество, — голос Доминика прозвучал неожиданно, хрипло, но с привычной насмешкой. Эльвира вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. — Не преувеличивайте, капитан. Я просто слежу за состоянием пациента, — её голос был ровным, но в уголках губ проскользнула лёгкая улыбка. — Тогда, должно быть, я самый везучий из всех. — Он открыл глаза, и в его взгляде читалась та самая искра, которая отличала его даже в бою. — Скажите честно, я сильно вам досаждаю? Она посмотрела на него пристально, пытаясь разобрать, насколько он серьёзен. — Больше, чем хотелось бы, — ответила она, но в её голосе не было резкости. — Это хорошо. — Доминик чуть улыбнулся, но тут же поморщился от боли. — Значит, у меня есть повод выздоравливать быстрее. Между ними повисла тишина, но на этот раз она была не напряжённой — скорее, спокойной, почти уютной. — Почему вы решили стать медсестрой? — вдруг спросил он, нарушая молчание. Эльвира на мгновение замерла, словно этот вопрос застал её врасплох. Она подняла глаза, встречаясь с его внимательным взглядом, и в их глубине увидела не просто любопытство — там была искренняя заинтересованность. Её пальцы медленно сжали край простыни, словно пытаясь найти в этом движении хоть какую-то опору. — Потому что не могла оставаться в стороне, — наконец ответила она, голос её был спокойным, но в нём слышалась едва уловимая нотка боли. — Это мой способ бороться. Видеть страдания и не пытаться помочь — я бы не смогла. Она замолчала, как будто решая, стоит ли говорить дальше. — Хладнокровие — это необходимость. Здесь нельзя позволить себе слабость, — продолжила она, но её голос стал тише. — Но, наверное, это ещё и страх. Если я не буду держаться спокойно, всё просто развалится. Её глаза затуманились на мгновение, будто воспоминания, которые она старалась отогнать, снова нахлынули. — Вы смелее, чем многие, кто держит в руках оружие, — тихо сказал Доминик после небольшой паузы. В его голосе была та редкая мягкость, которую он, казалось, позволял себе только рядом с ней. — Но мне кажется, за этим льдом есть что-то ещё. Эльвира хотела возразить, но в его голосе было столько мягкости, что слова застряли. В его словах было что-то, что заставляло её чувствовать себя разоблачённой, и это пугало. — А вы? Почему вы здесь? — спросила она вместо этого, её голос звучал осторожно, словно она боялась вторгнуться в слишком личное. — Потому что не умею иначе. — Доминик попытался улыбнуться, но в его глазах промелькнула тень усталости и чего-то, что можно было принять за боль. — Моя семья — военные в нескольких поколениях. Я всегда знал, что выберу этот путь. Но иногда… — Он замолчал, подбирая слова, и в это молчание вплелась напряжённость. — Иногда мне кажется, что я просто бегу от чего-то. Эльвира заметила, как его пальцы едва заметно сжали край одеяла, отражая внутреннюю борьбу. — От чего же? — тихо спросила она, её голос стал почти шёпотом. Он долго молчал, и она уже подумала, что он не ответит. Но когда он заговорил, в его голосе слышалась непривычная уязвимость. — От пустоты. — Эти слова прозвучали так тихо, будто он признавался в чём-то, что сам боялся осознать. — От страха, что вне войны мне нечем будет жить. Что без неё я просто… исчезну. Эльвира смотрела на него, и в этот момент ей показалось, что она впервые видит его настоящим — без маски решительности и силы, без того неизменного самообладания, которое он носил, как броню. Это был человек, измученный войной, но продолжающий идти, потому что не знал, как остановиться. — И куда вы бежите? — спросила она ещё тише, и в её словах прозвучало больше понимания, чем она ожидала. — Может, к чему-то, что стоит того, чтобы остановиться. — Его взгляд встретился с её, и в этом взгляде было столько тепла и надежды, что ей пришлось сделать усилие, чтобы не отвести глаза. В этот момент за палаткой раздался голос, зовущий её, вырывая их из этого хрупкого, почти интимного спокойствия. Эльвира вздрогнула, словно очнувшись, и медленно поднялась, её движения были сдержанными, но в них чувствовалась неохота уходить. — Вам нужен отдых. Я вернусь позже, — её голос прозвучал мягко, но в нём была та осторожность, которой она пыталась скрыть переполняющие её эмоции. — Эльвира… — Доминик произнёс её имя с такой интонацией, словно пробовал его на вкус, словно оно было чем-то значимым, чего он не хотел отпускать. Она остановилась на мгновение, обернувшись. Их взгляды снова встретились, и в этот миг всё вокруг — звуки, движение — словно растворилось, оставив их наедине с этой напряжённой тишиной. — Спасибо, — сказал он тихо, но в этих словах было больше, чем простая благодарность. Эльвира кивнула, не находя слов. Она повернулась и вышла из палатки, но сердце её стучало быстрее, чем должно было, и каждый шаг давался ей с трудом — словно она оставляла там что-то важное.